- -
- 100%
- +
- Ох… я всю твою карету измазал…
Он так растерялся, что стал похож на огромного ребёнка.
Не переживай, дядя, - усмехнулся Гамилькар. - На это никто внимания не обратит. Мода, золото, чистота - всё это не для меня, а здесь всё отмоют. Главное, сделай мне бронзовые носы для моих судов. Держи свитки. Они помогут. Отец сказал мне когда-то: “Придёт время - они тебе понадобятся”. Вот это время и пришло.
Он протянул свитки. Бостор взял их аккуратно, с благоговением, будто в них лежал дух самого Афокла.
Гамилькар отвёз дядю обратно на рудники и сразу же повернул лошадей в сторону военного гарнизона. Мысли его уже вновь были там, среди шума молотов, запаха смолы и свежего дерева.
Новая флотилия росла на глазах. Её строили на секретных объектах, скрытых в заброшенных финикийских плантациях на северной окраине Карфагена. Ещё недавно эта земля считалась бесполезной, но теперь стала центром великого замысла. Сенат Карфагена выделил Гамилькару столько золота, что хватило и на строительство кораблей, и на содержание многочисленной охраны, вокруг объектов стояла тройная стража, никто посторонний не мог подойти даже близко.
Эти суда должны были стать лицом нового Карфагена. Они были непохожи на привычные галеры, квинквиремы были легче, стремительнее, отзывчивее к каждому движению вёсел. Карфагенские мастера щедро впитали греческий опыт кораблестроения и довели его до совершенства. Киль делали из гибкого, но прочного клёна.
Шпангоуты - из дуба, тяжёлого и неподвижного, как кости великана.
Обшивку и клыкообразные части будущего тарана - из упругой сосны.
Корабли собирались «вгладь», сперва крепилась наружная обшивка, затем вставлялись шпангоуты. Доски соединяли плоскими шипами, фиксировали деревянными нагелями. Если прислушаться, можно было услышать, как мастера ритмично забивают гвозди, загибая их внутрь, будто создавая музыку будущей войны. Стыки уплотняли густой смолистой массой, похожей на шпатлёвку. А после корпус корабля покрывали свинцовыми листами, делая его словно бронированным. Таран же оковывали новым сплавом, тяжёлым и блестящим, обещающим смертельный удар любому врагу.
Эти корабли ещё не спущены на воду, но в воздухе уже чувствовалось нетерпение. Казалось, сами доски дрожат от жажды пути, а запах смолы и металла будто предвкушает грядущие сражения.
В честь рождения первенца Баркиды устроили пышное празднование. Малх, зная страсть своей семьи к великолепию, настоял на том, чтобы закатить пир на весь мир; Эмилий же взял на себя организацию и продумал всё до мельчайших деталей. Лучшие повара готовили изысканные угощения, достойные самых влиятельных гостей Карфагена.
Дворец, недавно реконструированный перед свадьбой Гамилькара, преобразился снова, в залы внесли золотые и серебряные вазы, наполненные цветами, от которых разносился тонкий аромат. Свет лился со всех сторон. Сотни хрустальных канделябров освещали пространство ровным праздничным сиянием. Эти диковинные светильники придумал сам Афокл: хрустальные чаши, подвешенные на золотых цепях, были наполнены горючим маслом, и пламя в них могло гореть целую ночь. Десятки таких канделябров висели в каждом зале. Чаши легко снимались, отмывались и снова наполнялись маслом. Единственной проблемой был чернеющий от копоти потолок, но Афокл предусмотрел даже это: утром слуги дёргали за специальные шнуры, и шелковые потолочные шторы автоматически закрывали почерневшие участки. С наступлением сумерек шторы открывались, и залы снова сияли огнями.
Очень скоро эту идею подхватили почти все богатые дома Карфагена. Теперь в городе повсюду висели хрустальные канделябры, а потолки скрывались за струящимися тканями. Богатство выражалось не столько в наличии самих механизмов, сколько в выборе тканей и цветов: привозные шёлка из Финикии, Египта, Эллады соревновались между собой роскошью.
Карфаген жил торговлей, и торговля здесь кипела, будто не знала предела. Торговые суда стояли в море целыми очередями, ожидая, когда освободится место у пристани, чтобы выгрузить свои трюмы. Золото и серебро текли по городу рекой, и купцы знали: в Карфагене покупают всё, что только можно привезти.
На центральном базаре сияли богатства всех стран Средиземноморья: пряности, ткани, украшения, тонкая резная мебель, утварь из драгоценных металлов, кожаные изделия лучших мастеров, сладости, одежда, диковинные мелочи.
Приезжие купцы с восторгом разглядывали карфагенские изобретения: хрустальные лампы, автоматические шторы, музыкальные шкатулки из мрамора, серебра и золота. Многие покупали их или обменивали на собственные товары, порой даже охотнее, чем продавали свои. Запрещено было торговать тем, что касалось военного дела. Торговля оружием, продажа макетов судов, рисунков, схем или любых материалов, намекающих на устройство карфагенских боевых кораблей, каралась строго. Работорговля тоже была под запретом. Карфаген умел сочетать роскошь и порядок, щедрость и строгую дисциплину. И в этот день весь город, казалось, дышал одной радостью - у Баркидов родился сын.
Гамилькар не любил роскошь, она казалась ему лишним блеском, который ослепляет человека и делает слабее. Он всегда одевался скромно, без украшений, ел ту же пищу, что и его солдаты. Роскошные, богато украшенные кареты и двуколки,покупал ему дядя Эмилий. «Для поддержания статуса», - неизменно говорил он, когда Гамилькар недовольно морщился от новой покупки.
На торжество Гамилькар приехал почти в последний момент, пир уже гремел, музыка перекликалась с голосами, в воздухе витали ароматы жареного мяса, пряностей, цветов. Гамилькар весь день провёл на верфи: вместе с Бостором они обшивали нос новой квинквиремы бронзовыми листами. Чугун оказался слишком тяжёл, корабль терял скорость. Бронза же, добытая дядей взамен, легла идеально: прочная, нержавеющая, послушная руке мастера. Когда последний лист был закреплён, Гамилькар почувствовал, именно так должен выглядеть таран корабля, который будет рассекать вражеские суда, словно быстрый хищник морскую гладь.
Он едва не забыл о празднике. Вернувшись в лагерь, быстро сменил рабочую тунику на чистую. Рик уже ждал у двуколки, умыт, выбрит, натиравший с вечера свои доспехи оливковым маслом, как учил старый Хук. Глаза его сияли так, будто праздник устраивали в его честь.
Рик, вижу, ты уже давно готов? Поехали! - бросил Гамилькар.
Двуколка сорвалась с места, и вскоре карфагенские огни, отражаясь в мраморе домов, показали им путь к дворцу.
Стоило Гамилькару переступить порог, как его окружили Магониды, ярко одетые, блестящие золотом, словно сами вышли из сундуков с сокровищами. Лучшие портные Карфагена трудились над их одеждой. Все братья Селены со своими жёнами, тётушки с мужьями и взрослыми детьми, весь дом Магонидов явился поздравлять.
Агапий, брат-близнец Селены, лёгок на ногу и всегда первый в толпе, увидев зятя, вышел ему навстречу и высоким, почти женским голосом перекрикивая музыку, воскликнул:
А вот и наш герой!
Гости разом обернулись. Слуги уже подносили серебряный кубок с вином. Навстречу Гамилькару выступил сияющий, широко раскинув руки тесть.
Мой великий зять! - прогремел Малх. - Поздравляю тебя с рождением сына! Ты сделал меня самым счастливым дедом на свете!
Но ведь у вас двадцать пять... или двадцать шесть внуков? - с улыбкой, обнимая его, ответил Гамилькар.
Внук из Баркидов - это особое благословение! - Малх поднял руки к небу. - Сын моей единственной, драгоценнейшей дочери и великого полководца Карфагена!
Кубки взлетели вверх, и вино пролилось рубиновым дождём.
За Гамилькара!
- За его сына!
- За Баркидов!
- За Магонидов!
- За Эмилия!
- За Малха!
- За Карфаген!
- За Богов!
- За Зевса!
- За Посейдона!
Такие возгласы перекатывались по залу всю ночь, словно волны, разбивающиеся о золотой берег праздника.
Гамилькар хотел незаметно ускользнуть с праздника и подняться к Селене и сыну. Но стоило ему сделать шаг к выходу, как Магониды сомкнулись вокруг него плотным кольцом. Они смотрели на него с тем восторгом, который бывает у людей, внезапно оказавшихся рядом с живой легендой. В их глазах сияла гордость: этот человек теперь их родич, а его новорождённый сын - их племянник, новая жила, навсегда соединяющая две могущественные семьи.
Баркидов в Карфагене давно полушутя, а чаще всерьёз называли полубогами. Считалось, что именно благодаря им город богатеет, растёт, процветает. О них ходили такие легенды, что иной раз и сами Магониды, люди образованные и рафинированные, ловили себя на мысли: «А вдруг правда? Вдруг Баркиды действительно по ночам летают в Олимп, и там получают свои невероятные идеи из рук богов?» О Селене тоже ходили слухи, будто она не просто красавица, а избранница судьбы, и сама Афродита благословила её союз с Гамилькаром.
Что уж говорить о самом Гамилькаре… Горожане шептались, что он может идти по воде и не тонет. Что он не спит неделями. Что не знает усталости, не нуждается в еде. Что видит будущее.
Магониды, пусть и не верили буквально, но всё равно ощущали дрожь восторга рядом с ним.
Агапий, брат-близнец Селены, и вовсе светился нетерпением. Его взгляд всё время блуждал то к сестре, то к зятю. Он был бесконечно любопытен, особенно в вопросах, о которых вслух говорить было неприлично. Женщины его не интересовали вовсе. Мужчины - другое дело. И Агапий едва удерживался, чтобы не спросить сестру на ухо о том, о чём спрашивать нельзя. Но он любил Селену искренней, трепетной братской любовью, и понимал, что этот праздник не для таких разговоров. Остальные братья, уже женатые и обросшие детьми, стояли скромнее, но с тем же восхищением. Каждый хотел бы поговорить с Гамилькаром, задать свои вопросы о флотилии, о войне, о будущем Карфагена… но никто не решался. Они просто ходили за ним стайкой, словно охранная свита, ловили каждое движение, каждую улыбку. Говорили за всех, как всегда, Агапий и Малх. Их голоса перекатывались над залом, и они так усердно расхваливали Гамилькара, что никто иной не мог к нему подступиться. Даже Эмилий, старый воин, опытный политик и глава сената, не мог пробиться сквозь плотный заслон родственников. Остальным гостям оставалось только веселиться, танцевать, петь, слушать музыку. А музыка была дивной: лучшие мастера со всего света привезли инструменты, которых карфагеняне прежде не видели. Нежные арфы, огромные барабаны, тонкие флейты, всё сливалось в завораживающий поток. Казалось, сама ночь слушает их, наклонившись к открытому залу.
И вдруг Малх, оглянувшись, всплеснул руками:
Мой обожаемый зять ещё даже не прикоснулся к еде!
Ну-ка, расступитесь! Дайте дорогу военачальнику Карфагена! Пусть сядет на своё почётное место за праздничным столом!
Магониды послушно разомкнули круг, словно море перед кораблём.
Тесть в доме Баркидов вёл себя почти по-хозяйски - раздавал всем приказы, громко говорил и размахивал руками, будто весь этот вечер принадлежал только ему. И, что удивительно, никто этому не препятствовал. Праздник объединял две могущественные династии, Баркиды - любимцы народа, потомки тех, кто веками поднимал Карфаген из бедствий, были в центре общего восхищения. На их фоне, Магонидов народ часто считал лишь удачливыми торговцами, выскочками. Тихо завидовали им: ведь в их руках оказался один из главных сокровищ города - морской порт.
В сенате раз за разом всплывал вопрос: с какой стати объект, построенный ещё первой царицей Дидоной, принадлежит одной семье торговцев? Многие были уверены, Магониды присвоили порт незаконно. Просто так вышло, что в тяжёлые годы, когда город оставался без правителя, когда штормы разрушали причалы, а улицы стояли пустыми, именно они удержали место у моря, когда во времена тьмы, голода и эпидемий, когда каждый день казался последним, никому не было дела до того, что морской порт- жемчужина Карфагена разрушалась. Магониды сами из последних сил, по кирпичику восстановили его. Тогда, после трагической смерти Дидоны, Карфаген почти погрузился в хаос. Люди жили в суеверном страхе, боялись гнева богов, и толпами приходили к дворцу погибшей царицы, моля о помощи. Они не знали, к кому ещё обратиться. Вся ответственность за горожан легла на плечи семьи Баркидов. Самуи Барка, женившись на сестре Дидоны - Анне, взял на себя управление городом в самый страшный его период. Он не прятался за стенами дворца. Как и все простые люди, стоял по пояс в ледяной воде, прочищая каналы, пытаясь остановить нескончаемые потопы. Анна рядом с ним превратила дворец в лазарет, лечила больных, не щадя ни себя, ни слуг.
Несмотря на то, что от эпидемии у них умерли трое детей и остался только один, они продолжали помогать городу. Их любовь к людям была сильнее страха перед смертью. Самуи обладал редким даром инженера: он восстанавливал город, строил каменные здания вместо сгнивших деревянных, собирал мужчин и вместе с ними работал на каменоломнях. Но однажды судьба оборвала его жизнь, огромная каменная глыба сорвалась с высоты и раздавила многих рабочих, среди них и Самуи. На Анну и их единственного сына легла вся тяжесть надежды города. Этот мальчик - Баалханон, стал продолжением династии Баркидов. Он тоже посвятил свою жизнь Карфагену. Но после эпидемии пришла другая беда - голод. Люди умирали прямо на улицах, море штормило так, что корабли месяцами не могли подойти к порту, а сушей подступала новая болезнь. Пресная вода стала редкостью, солнце жгло землю без пощады.
И тогда Баалханон сделал то, что многим казалось чудом: он придумал способ опреснять морскую воду. Построил огромные сооружения для фильтрации, и город впервые за долгое время смог пить чистую воду. Голод был побеждён. Но тут же небо послало новое испытание: на поля обрушились гигантские тучи саранчи. Урожаи исчезали за считанные часы. И снова Баркиды встали плечом к плечу с народом. Девять детей Баалханона, каждый одарённый по-своему, боролись вместе с ним, совершенствовали ловушки, дымовые башни, придумали новые способы защиты полей. Город не забывал этого. Народ почитал Баалханона, как отца и спасителя, почти как бога.
Так же, как когда-то его отца - Самуи Барку.
И потому неудивительно, что на празднике рождения Ганнибала народная любовь снова была на стороне Баркидов, с древних времён именно их считали сердцем Карфагена, его светом и щитом. Тёмные времена давно ушли в прошлое. Теперь Карфаген жил в богатстве и сиянии, но люди не забывали, кому обязаны своим спасением. Род Баркидов почитали так, будто сами боги когда-то ступили на эту землю, и благодарная память народа стояла рядом с ними, как живой страж.
Рядом с их дворцом возвели особый, уникальный, не похожий ни на один в Средиземноморье храм для Баркидов. Лучшие зодчие мира трудились над ним многие годы. Они высекали из мрамора статуи всех представителей рода Барка, начиная с Самуи и Анны - основателей династии, они удержали Карфаген от гибели. Рядом стояла величественная фигура Баалханона, затем десятки и десятки потомков. Всего - около ста пятидесяти статуй, каждая со своим характером, со своей историей.
Совсем недавно мастера поставили в храм и статую молодого Гамилькара. Афоклу возвели при жизни, он смущённо отмахивался, смеялся, говорил, что “живых пока не стоит мраморить”, но понимал: традиция есть традиция, а любовь и благодарность народа к Баркидам обязывает. Статуи Эмилия и Бостора тоже стояли рядом.
Жду, когда начнут ваять статую моего внука! - во весь зал заявил подвыпивший Малх, подняв кубок. - Я привезу лучших мастеров со всего света!
Он говорил громко, с тем необыкновенным наслаждением, с каким человек, любящий роскошь, предвкушает очередное прекрасное зрелище. У Малха было удивительное чутьё на всё великолепное: ткани, камни, украшения, ароматы, музыка, он всегда выбирал самое лучшее. Даже ходил особой походкой, которой будто подчёркивал: я знаю толк в красоте. Род Магонидов был богат изначально, их предки пришли в Карфаген ещё в самом начале его становления. Первые торговцы, поднявшие на ноги будущий знаменитый порт, были из их семейства. На их кораблях привозили древесину, камень, металлы, пряности, ткани, всё, что помогло молодому городу выстоять, построиться и подняться.
И хотя Магонидов часто называли просто “торгашами”, семья прекрасно знала свою ценность. И сегодня, глядя на сияющий дворец Баркидов, Малх чувствовал себя не чужаком, а родичем, равным по силе и значимости.
А теперь, у моей дочери родился сын от одного их Баркидов…
С этой мыслью он откинул голову назад и вновь громко радостно рассмеялся, поднимая кубок.
Сунайт, выйдя из зала парламента, сел в свою колесницу и велел возничему ехать в свой дворец. Ему нужно было всё обдумать.
Несколько тайных встреч он отменил без колебаний несколько тайных встреч: в такой мрачный, тревожный для него день, он не хотел никого видеть. Эта новость, союз Баркидов и Магонидов, давила ему на грудь тяжёлым камнем. Две семьи, две силы, одна - любимая народом, другая - баснословно богатая, теперь слились в единый, нерушимый блок власти и влияния. А главное, теперь у них родился наследник, отпрыск, которому когда-то передадут сенат, власть, казну, армию… всё.
“Вот ради чего, значит, и затевали этот брачный союз пройдоха Эмилий и павлин Малх”.
- Павлин… - криво усмехнулся Сунайт. - У него дома даже на дверях павлин вырезан… - и рассмеялся своим скрипучим, неприятным смехом.
Колесница мягко катилось по улицам. Мимо проплывали нарядные карфагенские дворцы, колонны, мозаики, фонтаны, - всё это богатство раздражало его до боли. Он помнил, как впервые увидел Карфаген.
Тогда, стоя в порту, ошеломлённо смотрел на ухоженных, праздных, весело переговаривающихся горожан. Одни шли в городские бани, другие - на базар, смеясь, таща огромные плетёные корзины.
В городе стояла вечная весна: густой аромат цветов, чистые улицы, теплота камней под ногами. Ночью иногда поливал город лёгкий дождь, и утром Карфаген сверкал, будто его вымыли небесные покровители. Даже ещё не ступив на сушу, у берега Карфагена, путники чувствовали этот дурманящий сладкий запах. Карфагеняне называли его Запахом Изобилия. Приезжие плакали, покидая этот город, слёзы текли сами, им казалось, что здесь люди живут не на земле, а будто в поднебесье. Красивые дома, утварь из золота, мраморные ванны, раковины… О боги! Да у некоторых туалеты были из чистого золота…
Сунайт в свой первый день едва не умер от зависти и ярости.
Он смотрел на карфагенян так, будто хотел прожечь их взглядом, и проклинал каждого. От этого бешенства у него скрутило живот так сильно, что он чуть не погиб. Добрая хозяйка гостевого дома выходила его отварами и рыбными бульонами, и он неожиданно выжил.
Детство своё Сунайт предпочитал не вспоминать.
В его памяти всплывали образы нищеты их комнаты в далёкой римской провинции, грязь и вечный голод. Мать торговала своим телом, чтобы хоть как-то прокормиться. Она зарабатывала сущие копейки из-за разных хворей. Ее нашли мертвой на улице, кто-то сильно избил ее, и она не смогла прийти домой, так и умерла в грязной канаве, куда ее выбросили. Хозяин дома продал мальчика за долги. Сунайт жил в хлеву, спал на сене, ел то же, что свиньи, чистил навоз руками. Хозяин - злобный, толстолицый человек, бил его каждый день, чем попадет ему в руки, не разбирая. Спина ребёнка стала сутулой, а глаза, в вечных синяках. И там, в грязи, медленно, как яд, в нём копилась ненависть. Однажды ночью он поднялся, взял нож и перерезал горло спящему хозяину, его жене, детям, даже прислуге.
Украл золото, драгоценности, помылся, переоделся в чистое, запряг хозяйских лошадей и уехал. Он мечтал только об одном, сбежать как можно дальше. В одном из домов слышал о чудесном городе Карфагене. Вот туда я и уйду, решил он. В морском порту он отдал капитану всё украденное золото,за свое место в трюме корабля, только бы не возвращаться назад.
И путь оказался страшным. Его мучила морская болезнь, выворачивая его внутренности.Потом разразилась сильная буря и судно разбилось о скалы, но Сунайт чудом остался жив. зацепившись за обломок.
Его подобрали пираты, и это стало новым кругом ада. Его поместили в темный в трюм, не выпускали даже подышать морским воздухом, чтобы он не кинулся в воду, потому что каждую ночь был адом для Сунайта, его обессиленного и замученного, насиловали два огромных пирата, которые по очереди приходили к своей жертве.
Он хотел умереть, но что-то внутри цеплялось за жизнь.
Но пиратский корабль был атакован карфагенским военным судном.
Всех пиратов, кто остался в живых после морского боя, отправили на тяжелые работы в рудники. Всех пленных освободили и привезли в Карфаген. Таким трудным путем добрался Сунайт в город своей мечты. Измождённый, измученный, но живой, с комком жгучей ненависти к богатым и счастливым людям.
Сегодня, глядя на растущее влияние и мощь Баркидов и Магонидов, он чувствовал, как этот комок ненависти вновь шевелится и требует крови.
Добрые карфагеняне приютили молодого Сунайта. Дали ему работу грузчика в порту, но после его прежней жизни - это казалось ему почти благословением. Провели его в храм, объяснили, как молиться местным богам, показали дворец Баркидов, и именно там его впервые охватила настоящая черная злость.
Войдя в храм, построенный в честь семьи Барка, он увидел их огромные, сияющие в золотом свете статуи - олицетворение изобилия и защиты Карфагена, и в нем стало прорастать нечто страшное. Злобный голос в его голове стал управлять его мыслями, чувствами и поступками.
“Эти небожители… возомнившие себя богами…
Почему, спрашивал он себя, одни дети должны расти в грязи и голоде, а другие - купаться в роскоши?
Почему он должен был выживать среди свиней, а эти… павлинящиеся избранники… даже храмы в свою честь возводят?”
Эта злоба сидела в нём тихо, как яд, пока однажды не прорвалась наружу. Работая в порту, Сунайт случайно познакомился с капитаном торгового судна. Тот принял его за посыльного, сунул в руку кошель и поручил доставить свитки с донесениями Афоклу Барке.
Так Сунайт впервые оказался в их доме. Он переступил порог дворца Баркидов, и ему показалось, что как будто воздух стал другим.
Величественные стены, простор, холодное мерцание мрамора, Сунайт будто попал в другой мир. Дворецкий провел его в кабинет Афокла. Он сидел за огромным дубовым столом и что-то писал, подняв глаза на мгновение, совершенно рассеянно, быстро прочитал письмо капитана и тут же написал ответ, вложил в тубу и протянул Сунайту.
Отнеси это письмо капитану, и передай ему мои наилучшие пожелания. И… да, скажи, что через неделю жду его на праздничном ужине в честь именин моей младшей дочери. Мы шесть лет сотрудничаем, а я ни разу не видел его лично. Ученый капитан - большая редкость! Буду рад с ним встретиться, - сказал Афокл, глядя куда-то в сторону, будто говорил не Сунайту. Он молча взял тубу и тихо вышел из кабинета Афокла.Ему показалось, что теперь просторный дворец Баркидов теперь давил на него. Голова гудела. Мир вокруг словно качался. Злобный голос в его голове шипел:
“Он… даже не посмотрел на меня.
Как будто я - ничто.
Как будто я грязь под его ногами! А их дом… их роскошные залы…Они считают себя небожителями!”
В его груди что-то сжалось и перехватило дыхание. Он вспомнил хлев, свиней, окровавленные ноги после побоев, тёмный трюм пиратского корабля… и от этих вспышек памяти у него потемнело в глазах и он сделав шаг, пошатнулся. Сунайт упал прямо на каменную мостовую, чувствуя, как внутри всё клокочет от ненависти к Афоклу Барке. Мимо проходил подвыпивший, улыбающийся карфагенянин, он нёс под мышкой амфору с греческим вином, возвращаясь после веселой дегустации и напевал песню.
Эй! Что с тобой? Тоже лишнего выпил? Тебе помочь? - добродушно выкрикнул мужчина, наклоняясь к нему.
И этот беззаботный голос прохожего был последней каплей.
Сунайт почувствовал, как поднимается жгучая волна злобы, которая наполнила его силой и бесстрашием. Он вынул из кармана нож и
резко, одним движением ударил в сердце карфагенянину.
Мужчина качнулся, глаза его удивленно округлились, он упал, раскинув руки на мостовую. Сунайт быстро обшарил его карманы, срезал кожаный кошель, сорвал с него сандалии, и не оглядываясь, метнулся в переулок. Злость сменилась каким-то странным облегчением, появилась легкость в теле. Он даже тихо запел, нещадно фальшивя песенку, которую напевал убитый им карфагенянин. Сунайт поспешил в порт, отдавать донесение капитану.
С ножом в кармане, с чужим золотом за пазухой, он вдруг почувствовал: вот она, первая ступенька на пути его новой жизни.
Ганнибал рос сообразительным, хватал всё на лету. В нём рано проявились черты Баркидов: способность творить, придумывать, соединять то, что другим казалось несовместимым. Таланты развивались в нем уже с младенчества. Он был вынослив, сильнее сверстников, умел считать большими числами в уме. Языки тоже давались ему легко, учителя были довольны маленьким Баркой. В три года Гамилькар забрал сына в гарнизон. “Чем раньше мужчина встанет на путь воина, тем лучше он впитает военное искусство”, - говорил Селене Гамилькар.