Хроники русского сыска. Выпуск третий. Антракт

Глава 1. Ложа

Дело это выпало нам в конце апреля, и я до сих пор не знаю, с чего его начинать рассказывать. С театра. С мертвеца. С шарманщика. Так всегда бывает: глянешь с одного краю — одно выходит, с другого — другое. Начну с театра.

Театр у нас на Кузнецком. Не Большой, не Малый — частный, содержал его Гончаров, Иван Парфёнович, человек лет пятидесяти, сухой, вежливый, с манерами не то чтобы дворянскими, но обтёртыми в хорошем обществе.

Играли в тот вечер «Ринальдо». Драма из рыцарских времён, со шпагами, с плащами, с монологами в четыре страницы. Я эту пьесу знаю плохо. Скажу честно: смотрел первые два действия и думал о своём.

Куракин приехал к шести. С ним я и был приставлен.

Начальство тогда распорядилось так: в театре на премьерах держать человека от полиции — на случай беспорядков. На случай беспорядков — и на случай того, что за беспорядки начальство называть не любило.

Куракин приехал в сюртуке, при шляпе, как всегда — аккуратен. Лет ему под сорок, невысок, сухощав. Лицо, каких много, — ничем не примечательное. Я как-то сказал ему, что он похож на нотариуса. Он не обиделся. Сказал: «Это удобно».

Он вошёл в зал, стал в проходе у бенуара. Спиной к публике, лицом к сцене. Я — рядом. Не потому что приказано, а потому что при нём. Он не любит, когда я далеко. Не потому, что боится, — потому что тогда разговаривать надо громче. А Куракин говорит тихо.

Первое действие смотрели оба. Играли крепко. Я тогда же подумал, что крепко — это самое опасное слово в театре. Крепко играют, когда в артисте уж ничего нового не осталось.

К середине второго действия Куракин перестал смотреть на сцену. Он стал смотреть в ложу.

Крайняя ложа бенуара, второй ярус. Я её помню как сейчас: с бархатом, с барьером, с медным бра над дверью. Там сидел человек. Один. Пожилой, в чёрном сюртуке, с седою головой, с прямой спиной. Не смотрел ни на сцену, ни в бинокль. Смотрел перед собой тяжело и пристально, как смотрят на подсудимого.

Я бы, наверно, не обратил на него внимания. Куракин обратил.

В третьем действии человек этот шевельнулся. Поднёс руку к лицу. Опустил. Опустил голову. Я такие движения знаю: так человек готовится к тому, что уже случилось.

Он не вскрикнул. Не упал. Просто стал другой — тот, кто уже решил.

Куракин тронул меня за локоть. Кивнул. Мы пошли — не через партер, а через бельэтаж. Ложи бенуара выходят на лестницу бельэтажа. По лестнице бегом. Дверь.

Вошли.

Человек сидел прямо. Кресло держало его ровно. Лицо спокойное. Спокойным оно бывает у мёртвых.

Куракин присел на корточки, взял его за руку. Тёплая ещё. Изо рта — чуть-чуть. На губах сладко. Миндально.

Он встал. Оглядел ложу.

Барьер. На барьере пыль. Пыль ровная, как в нежилой комнате. И по пыли — полоса. Поперечная. Свежая. Как будто что-то снимали через барьер.

Куракин наклонился. Принюхался. Ничего не сказал.

Он умел так — молчать. Молчание у него тоже работало.

Обернулся ко мне.

— Держи, Иона Аркадьевич. Никого не пускать. Гончарова — ко мне.

Я вышел.

Остальное в этой главе я знаю со слов Куракина, а Куракин рассказывать не любит. Знаю коротко.

Он остался в ложе. Один. С живой сценой и с мёртвым креслом. За стеной играли. Ходил по сцене актёр, играл старика. Публика аплодировала.

Куракин достал тетрадь. Серую. Раскрыл. И — ничего не записал.

Я эту тетрадь потом держал в руках. Пустая страница ровно на середине дела. Так у него бывает: он не записывает то, что уже понял. Пишет только то, чего не понимает.

В тот вечер он ничего не понял.

Глава 2. Два лица

Пока Куракин стоял в ложе, а я держал дверь, внизу, за кулисами, уже шла своя суета. Я это слышал через стену. Театр — это ведь не зал. Театр — это коридоры. За сценой коридоров больше, чем в ином присутствии.

Гончарова я нашёл в конторе. Он сидел, подперев голову. Услышав — не удивился. Только сказал тихо: «Значит, доиграем». Я не понял тогда. Теперь понимаю.

Куракин спустился. У Гончарова спросил коротко: кто в ложе был, чей билет. И велел собрать труппу — не в зал, не на сцену, а в костюмерную. С глазу на глаз.

Костюмерная в этом театре — три двери от сцены. Большая, низкая. По стенам — платья рядами. Пахнет крахмалом, пудрой и тёплым телом. Я, когда вошёл, встал у двери. Меня не гнали.

Первой пришла Ржевская. Мария Петровна. Старая. Седые волосы, гладко назад, прямая спина. Играла мать героя. На сцене тридцать девять лет — по её же счёту, который она вела с горькой усмешкой.

Она села прямо. Руки сложила на коленях.

— Вельского знаете? — спросил Куракин.

— Знаю. По сцене сын мне. Семь лет.

— И?

— Я его не жалею. Я его знаю.

Помолчала ровно столько, чтоб ответ прозвучал ответом.

— Он боится сцены. Все думают — любит. Он боится. С двадцати лет.

— Почему?

— Двадцать лет назад. Петербург. Один рецензент. Одна строчка. Я её не помню.

— А он?

— А он помнит. Двадцать лет. Как молитву наоборот.

Куракин не двинулся.

— Где он её читал?

— В уборной. У зеркала. Себе.

— И что говорил?

Она отвернулась к окну. Потом обратно.

— «У меня нет своего лица. Я — два лица. И оба чужие.»

Тишина. Платья висели вокруг — тёмные, внимательные. Я стоял у двери и, признаюсь, на секунду забыл, зачем я тут.

Куракин не записал. Он никогда при свидетелях не пишет. Записывает потом, один.

— Кто ещё его знает давно?

— Костюмерша. Аграфена.

Ржевская встала. У двери обернулась. Мимо меня прошла так, будто меня там и не было. И это было справедливо.

— Вы его ищете по тому, что он сделал. А он весь в том, что с ним сделали. Одну строчку найдёте — его найдёте. Не след. Его.

Ушла.

Аграфена вошла боком. Заговорила сама, торопясь.

— Я в антракте тут была. Туда-сюда. У меня два переодевания на акт...

— Сядьте.

Села.

— Вельский заходил?

— Нет. Вельский — в свою уборную. Первый этаж, под сценой. Дверь одна.

— Что там делал?

— Смотрел. В зеркало. Всегда в зеркало. Я раз булавку занесла — сидел, говорил себе. Как они, актёры, перед выходом.

Куракин молчал.

— Костюм героя. Во что одет?

Аграфена оживилась.

— Дублет бархатный, чулки, шпага, шляпа с пером. И плащ. Полудлинный. Не по погоде, но — герой.

— Плащ — сколько?

— Один.

— Где он сейчас?

Аграфена стала вспоминать. Лицо изменилось.

— После второго действия он не висел на крючке. Я думала — он его на себе оставил. А к третьему — гляжу — висит. Только не на своём крючке. Перевешен. К светлому окну. Как будто сушил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.