Рецидивист

– Потому что ты один такой, – ещё серьёзнее давит он и отставляет банку, наклоняясь над коленями, поближе ко мне. Но между нами всё равно скелет. Труп, остатки, кости, когда-то чего-то живого и работоспособного. – Мне нужны твои навыки. Они так не умеют. – О Бобе и Марли, и те согласно кивают.

Как с ними удобно: когда надо – кивают, когда надо – смеются, когда надо, уверен, и плакать, и умолять будут, всё сделают ради главной шишки.

– Найди кого-то такого же. Тебе труда не составит. Ты же крутой. – Так и говорю. – А я так… Рядовая пешка, которую ловили и ловили, а сейчас живу с тремя бабами и веду типа честную жизнь, – от которой воротит до висильной улыбки, – тебе нужен такой человек?

– Мне неважно, какую жизнь ты ведёшь, мне важно, что ты умеешь делать. – Думал, что этим отпугну, а ему без разницы. Вижу цель, не вижу препятствий. Он как Спирит8, уверенный в себе жеребец. Такой бы хоть где выжил, такой бы не дал себя поймать. Он – не я. Я – все эти остальные лошади в загоне, которые только с восхищением смотрят на дикого, необузданного жеребца. – Я говорил, ты получишь больше нас всех. И мы все с этим согласны. Разве риск не стоит того?

Риск быть пойманным и остаться без жилья с четвёртым приговором? Ему кажется, что стоит? Реально? Что у него в голове? Или это я уже такой старый, что тридцатник бьёт в голову и я не бросаюсь на амбразуру? Нет, это отец всегда так говорил, сначала ты думаешь, всё взвешиваешь, вычисляешь, решаешь, анализируешь, а потом делаешь выводы и принимаешь решения. Ты никогда не решаешь просто так, потому что «риск не стоит того». Если не стоит, мы не идём. Стоит только тогда, когда вычислены все переменные, так всегда было правильно и таким правильным для меня остаётся, а не то, что предлагает Хмурый.

По сравнению с Высоцким оратор из него такой себе. Ещё слишком молодой, опыта не набрался, да и меня не знает. Мало знает. Добиваю банку и прошу следующую. Хмурый спокойно мне её передаёт. Спокойно ждёт от меня ответа, не торопит. Что он точно умеет, так это ждать. Возможно, поэтому и не поймали. Потому что знал, как надо действовать, а я просто бестолочь и неудачник, который даже не может последовать заветам отца, а ведь обещал всеми силами.

– Мне нужно больше информации. – Щёлкаю кольцом. – Что, кто, куда, сколько… Пока ты не соберёшь эту информацию, я тебе ничего не скажу. Я не пойду туда, не знаю куда.

– То есть всё-таки согласишься?

– Не соглашусь, а подумаю. Я не могу согласиться вообще на то, о чём не имею никакого представления.

– Я описал тебе в общих чертах.

– А мне в общих не надо. Мне надо в конкретных, чётких деталях, когда я спрошу тебя, сколько людей в окру́ге и кто когда уходит, и ты мне скажешь, кто и куда, и когда, понял?

Хмурый вида не подаёт, он умеет держать себя в руках, а я разогнался, почувствовал себя важной птицей, как Высоцкий, делаю вид, что я – это он, но всё ложь, и Хмурый знает, что я играю, что я несерьёзно, но если он даст мне эти сведения, если я их подтвержу, я задумаюсь над тем, чтобы ввязаться в дело, потому что шанс не будет казаться таким призрачным, потому что это будет уже почти так же просто, как своровать телефон из заднего кармана шорт у девицы днём.

Информация – это то, что нужно для того, чтобы упростить жизнь или полностью её сломать.

Заглатываю пиво. Что бы отец сказал? Так ли надо поступать? Он бы сказал, что ты, Рана, должен сам решать, тебе уже двадцать семь, пора уже самому, пользуйся тем, чему я тебя научил, но решения принимаешь ты, мальчик взрослый. Взрослый и самостоятельный, пусть и живёшь на шее у трёх моих родственниц. Трёх таких же Высоцких. Только ни одна из них не похожа на отца. И в кого он такой пошёл? В своего отца. А я в него нет. Только пытаюсь быть похожим, а сам непонятно в кого пошёл. В подражателя жалкого, который может только представлять, что говорят другие, напоминать себе о том, как было и как может быть.

– Я найду информацию, хорошо, – кивает уверенно Хмурый, и я отсасываюсь от банки, – но тогда я хочу получить от тебя хоть какой-то залог, что я сделаю это не зря.

– А то, что ты соберёшь информацию для своего дела, тебя это не устраивает? – Меня уже начинает развозить, я искренне улыбаюсь и говорю развязнее.

Говорить развязнее перед Хмурым сложно даже Бобу и Марли.

– Мне инфы так много не нужно, она пустая.

Пустая, говорит. Я откровенно ржу, откидываясь на спинку кресла и утыкаясь в пружину. Какое же у него самомнение! Подумать только, и это в двадцать три! А что у меня? Ни-хре-на. Три приговора есть. Круто же? Круто! А у него незапятнанная репутация. До слёз обидно. Потому что я вспоминаю Высоцкого, который всему учил, а я всё испортил. Каждое его слово, которое теперь вырывается неконтролируемым смехом из моей глотки, а этот поток истерики никто не думает останавливать. То ли нравится, то ли ждут приказа со стороны Хмурого, то ли Хмурый думает, что мне так пиво в голову ударило. Да всё сразу, чего мелочиться? Никогда не стоит мелочиться, особенно на таких, как я.

– Юмора тебе не занимать, – еле выдавливаю из себя сквозь смех и боль в спине от пружины. – Пустая она… Как ты вообще работаешь?.. Нет, знать не хочу, как-то работаешь. Я так не работаю.

– По крайней мере, результаты у нас на руках, верно?

Я выдыхаю и смотрю на него затуманенными глазами.

– Да, верно. Поэтому ищи, а там решим, что я тебе буду должен. Тачку могу разобрать. Своими руками. В одного.

– А ты умеешь?

– Нет, но могу научиться. У меня же есть… «Навыки».

Хмурого это радует. Почему-то радует. Будто какие-то навыки у меня действительно есть. Я считаю, что для него у меня есть совершенно другие навыки, но как он достанет информацию по делу и по дому, там и решим, что именно ему от меня нужно, какую роль я должен буду сыграть, и эти двое – Боб и Марли – тоже ведь должны своё делать. Боб на стрёме, с тачкой, а Марли таскается с инструментами, на подхвате у Хмурого. Хмурый работает один, а эти двое его страхуют. Он никому не верит, а тут меня вызывает, чтобы я вместе с ним в доме шастал. Явно же не просто так, нашёл он мне применение. Как же. Не верю я ему, но пока мы оба играем в друзей, всё нормально. Мы ведь играем, в этом есть своя выгода. Для обоих, я полагаю. Для меня хотя бы халявное пиво за его счёт.

Поднимаю банку и улыбаюсь довольно. Тост без слов, с одними эмоциями. На этом обсуждение заканчивается, как и моё включение в то, что они все говорят. Боб и Марли на протяжении дня и вечера пытаются угодить Хмурому и расщедрить его, рассказывают анекдоты из книжки «1000 и 1 анекдот», что-то про «фротник» и «фторнек», про то, что гадюки своих не кусают, а Марли говорит о том, как его дед на работе стал свидетелем того, что личный водитель замдиректора разнёс в хлам машину, когда выезжал из гаража. Оторвал бампер, с которым в багажнике ехали до мастерской. Хмурый всё выслушивал с улыбкой, несмотря на своё прозвище, хмурился он куда меньше моей бабки. Это она должна быть Хмурой, а он Улыбакой, только и я, и Боб, и Марли понимаем, насколько сильно прозвище Хмурому подходит, просто мало кто об этом знает. А кто не знает, тот счастливчик и может спать спокойно, думая, что «Улыбака» Хмурому подходит в сто раз лучше.

К вечеру я трезвею и уношу ноги, не забывая достойно поблагодарить Хмурого, опустившись морально ему в колени. Он это ценит, забывает обо всём том, что я мог себе позволить наговорить. Или он позволял мне такое говорить, потому что видел во мне какую-никакую ценность из-за тех навыков, которыми бы хотел воспользоваться. Кто знает. Может быть и так. Может быть, я ценней его медуз, только тачку водить не умею, а значит, быстро с места мы не свалим, Боб в этом плане по ценности меня перевешивает, а подачки таскать, как Марли, я подавно не буду. Так что эти двое – идеальный инструментарий для Хмурого. Вот что значит, удачно сошлись.

Заглядываю по пути в «Пятёрку», покупаю хлеб за четырнадцать рублей и направляюсь к пруду во дворах. Рыхлая земля, песок, трамвайные пути, минута красного света, двадцать секунд зелёного, пешеходный переход, детская площадка и рукотворный пруд с полукругом металлических скамеек, вокруг которых шествуют курлыкающие голуби, сразу заприметившие в моих руках пакет. Я топаю, отпугиваю их и смотрю на воду, на круглых коричневых уток с парой фиолетовых перьев. Все самки, ни одного самца. Будто они здесь своей девичьей статей прячутся от спермотоксикозных селезней, которые в приступе осеменения готовы разорвать утку, лишь бы она не досталась другому самцу. Дикая природа удивительна тем, насколько жестока к своим собственным созданиям может быть. Вот уточки тут и прячутся.

Я раскрываю пакет и начинаю разбирать ломтики хлеба, а потом кидать в воду. Утки ловят сигнал, голуби тоже, только на воде они сидеть не могут, барахтаются, а я смеюсь. Жалею их и немного отщипываю им, кому-то кидаю целый ломтик и смотрю, как они борются безумно за него, отрывая по кусочку и отгоняя крыльями друг друга. Ещё немного крошу и закидываю в воду, откидываюсь на спинку и вздыхаю спокойно, когда пружина не упирается в спину, как нож в чьей-то руке, который сделает тебя инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Корочки хлеба кидаю уткам, а мякиш скатываю в шарик и прицеливаюсь в воду, в коричневую маленькую голову с жёлтым, плоским клювом, который говорит «кря-кря», не попадёшь, улечу, далеко-далеко, а ты, Рана, не улетишь, будешь тут сидеть на железе, париться в своей одежде, дышать тяжело и прикармливать уток, чтобы кидаться в них хлебом, улететь же ты не можешь, вот и играешь в войнушку с теми, кто кинуть в тебя в ответ ничего не может, в халат с фиалками пирожок же ты не кинул, верно? Не кинул. Тебя бы за это самого убили.

Мимо проходит человек, а за ним, счастливо мотая длинным хвостом, шерстлявое чучело. Я кидаю мякиш в пруд, не целясь в уток, а потом смотрю на псину, а за ней вижу новую. Время вечерних прогулок, и именно здесь, на этом тупом пруду, куда прихожу кормить тупых уток и голубей. Уродливые мопсы, кривоногие питбули, истеричные чихуахуа, чау-чау с некрозными языками, тощие, скелетоподобные борзые, счастливые до безумия, будто с лоботомией и со слюнями на выверте грязные псины, которые вызывают омерзение и желание взяться за ключи в кармане покрепче и проткнуть им глаза, только бы не смотрели. Не заикались, не скулили и не гавкали. И хозяева этих «верных друзей человека» ничуть не лучше, такие же идиоты с лоботомией, которые никогда не думают о других.этих «верных друзей человека» ничуть не лучше, такие же идиоты с лоботомией, которые никогда не думают о других.

Выдыхаю через рот и запрокидываю голову, только бы не видеть это ходячее, четырёхногое недоразумение. Но я слышу, как они дышат через пасти, знаю, что они высовывают языки из-за жары, слышу, как шкрябают когтями по плитке, проходя рядом, и под кофтой спина покрывается гусиной кожей, которую хочется сорвать ножом для чистки картофеля, одним слоем, уверено, точно, быстро, без заминок.

Я тру мокрый лоб под кепкой, а животное дыхание звучит у самого уха. Псина будто забралась на скамейку, села рядом со мной, и её поганая пасть торчит перед моим лицом, будто это я хозяин, будто это я должен что-то сделать, она от меня ждёт миски воды, палки, команды. Просто умри, сгори заживо. Такое сможешь сделать, лучший друг человека?

Хлеб кончается, я остаюсь без дела, а собаки – нет. Слоняются по кругу, трясут своей шерстью, хозяева переговариваются между собой, бабка рядом слащаво говорит: «Какой чудесный щенок. Чем вы его кормите?», а девке не хочется говорить, но из уважения давит улыбку, как я хлебаю пиво вместе с Хмурым. Картина один в один.

Я хочу дождаться, когда потемнеет, и только тогда пойти домой, но понимаю, не потемнеет. Сейчас же лето. Белые ночи. Прекрасные белые ночи для того, чтобы утки постоянно плавали в пруду и никуда не улетали, потому что светло, можно подольше чилить в воде, выпрашивать хавку, а я уходить всё равно не хочу, несмотря на блохастое шествие мохнатых монстров.

Склоняю голову, смотрю на уток, на торчащие зелёные кувшинки икраем глаза замечаю чёрно-коричневую овчарку.

Овчарок больше всего ненавижу. Эта на поводке, но без намордника. Люди говорят, что в первую очередь намордник и поводок нужны для того, чтобы уберечь собаку, я хочу, чтобы в первую очередь эта хрень защищала меня. Чтобы на меня никакая псина бешеная не бросилась, подобно этой раздутой твари. Хозяин бредёт за ней. Проходит мимо и возвращается. Я это понимаю только из-за собаки. Та же овчарка, тот же поводок.

Парень в белой футболке встаёт передо мной и начинает махать руками. Я даже успеваю подумать, что за представление, а потом вспоминаю всех тех продавцов сувениров в поездах, что мы видели с Высоцким, когда переезжали с места на место, всех тех глухонемых, что я видел в метро, и вот этот чувак был таким же – глухонемым. А я был похож на человека, который знает язык жестов?

Мотаю головой из стороны в стороны. Не понимаю я тебя, и он это улавливает. Достаёт телефон. Печатает. Быстро. Пара движений и показывает мне экран.

«Привет.

Я – Глеб.

Познакомимся?»

Я смотрю на смирно стоящую рядом овчарку. Ждёт. Не показывает язык, не открывает пасть. И что мне сказать её хозяину? У тебя псина, и мне это не нравится? Я не общаюсь с глухонемыми? Зачем мне вообще знакомиться с парнем?

Я оттягиваю угол рта и снова мотаю головой. К чему вообще это? Даже не смотрю на него. Он блокирует телефон и убирает его. В задний карман джинсов. Кивает пару раз и машет рукой. Вот и славно, никаких вопросов, никакого, почему ты? Потому что. Кому это надо? Мне не надо. Мне хватает. Хватает всего, что есть. Честно. По горло. С головой. Тем более у него псина, и сам он псиной наверняка провонял, а я это ненавижу больше всего. Это и гонит прочь с пруда.

Возвращаюсь к своему многоглазому, скрюченному рогалику-дому. В лифте поднимаюсь на двенадцатый этаж. На кухне бабка смотрит телек и опять что-то про политику, Вика и тётка Райя в комнате, я мою руки и закрываюсь у себя. Шкаф, стеллаж, собранный диван, стол и стул у окна, открытый чемодан и два баула на полу.

Я поправляю одеяло внутри чемодана, который купил на рынке у китайцев за три с половиной тысячи. Большой. 45х70х25. Такой в ручную кладь не возьмут, только в багаж. В такой вещей на килограммов двадцать-тридцать поместиться, а на деле помещаются все шестьдесят. Подушку забираю с дивана и кладу рядом, а сам ложусь в чемодан и накрываю себя половиной одеяла, прижимая ноги к груди.

Рёбра от ручки врезаются в бок, но я привык. С самого детства врезаются, просто их нужно затыкать полотенцами. Завтра заткну снова и будет немножко поудобнее. Но мне и так удобно. Так комфортно и хорошо, особенно с подушкой под головой. Вчера почему-то не подумал положить, всю шею отлежал, а теперь нормально.

За дверью шаркает тапочками баб Нина, встала около моей двери, замерла. Стучит, но я уже сплю, меня нет. Я закрылся, я спрятался. Меня Высоцкий спрятал, тот самый Вова, который большой дурак и ничего путного, баб Нина, не сделал, но он сделал, просто ты этого не знаешь. Своего сына ты не знаешь и никогда больше не узнаешь, а я знаю, какой он. Какой он сильный, крепкий, крутой, как он улыбается и смело смотрит в лицо опасностям, потому что знает, опасность надо разобрать на составляющие, и тогда её можно будет преодолеть. Маленькому Ране этому нужно было научиться, большой Рана этому так и не научился.

Бабка снова стучит, а я утыкаюсь носом в подушку и хватаю рукой крышку за спиной и накидываю на себя. Плотно она не прилегает, из-за моих плеч, поэтому я разворачиваюсь, даю ей опуститься, а меня – погрузить во тьму, подальше от стуков, солнечного света белых ночей, Хмурого и дела, которое надо выполнить, потому что только мои навыки могут помочь.

Он брешет. И бабка брешет. И глухонемой парень тоже зачем-то брешел. Познакомиться со мной?

Дрожащая рука тянется к замку.

Я бы и сам не пожелал с собой знакомиться, только если вот так. Когда я в чемодане.

2. Язык жестов

Утро встречает запрелым воздухом внутри чемодана. Я откидываю крышку и впускаю лёгкую прохладу, которая быстро сменяется летней удушливостью из-за открытого окна. Ни в комнате, ни в квартире нет ни вентилятора, ни кондиционера. Единственное спасение – минимум одежды, который я себе позволить не могу.

Переодеваюсь в домашнее, а уличное собираю в клубок и сую в пакет для стирки. Ещё нет восьми, но баб Нина уже на кухне. Шумят и телек, и сковорода. Я уверен, встала она где-нибудь в пять и прошлась по всей квартире, пока мы спали, поменяла розовый халат с фиалками для уборки на голубой для готовки и пригвоздила себя к любимой плите.

Ванная занята.

– Вика, – стучу я, – там место будет? Или тебе принципиально?

Она что-то мычит в ответ и дёргает ручку, которая не поддаётся. Сначала нажать, а потом прокрутить, но с утра она об этом забывает. Открывает мне дверь с зубной щёткой во рту и ползущей по подбородку пеной. Я ей киваю, протискиваюсь и принимаюсь за то же, усаживаясь на бортик ванны. Она садится рядом после того, как закрывает дверь. Стоит запах жареных блинов и плесени. На ночь опять кто-то закрыл дверь, а вентиляция тут не ахти. Но ничего, баб Нина возьмёт стул и с утра весь потолок протрёт антиплетенью, и будет он снова чистый и белый.

Вика легонько толкает коленкой и достаёт телефон. Показывает мне скриншот персонажа из «Геншина». Мальчик, вроде как, с кроличьими ушами и зелёной прядью. Выбила9, видно. Я показываю ей большой палец, а она довольно задирает подбородок. Паста течёт по шее, и я щёлкаю её по носу. Она привередничает и идёт отмываться, что-то говоря: «Рана-Рана».

– Милашка же? – говорит, прополоскав рот.

– Но это не девушка? – предвижу я.

– Я могу показать тебе девушек, которые у меня есть.

– Ну как-нибудь, когда мы останемся наедине, без этих. – Киваю на дверь, подразумевая бабку и тётку, и Вика со мной соглашается.

Наш стол уже заставлен открытой сгущёнкой, вареньем, готовыми блинами, баб Нина же занималась фаршированием других. От вчерашних пирожков осталась пара экземпляров. Она и тётка Райя съели. Вот оттуда вес и берётся, поэтому они будут Зефирными Людьми и никакая активная деятельность от этого количества жира их не спасёт.

Жар волной обволакивает со стороны плиты, с окна ещё поддувает лёгкая завеса утренней прохлады. Но это ненадолго.

– Утро, – говорю я и усаживаюсь за своё место у стены и между вторым столом с рассадой.

На самом-то деле мне без разницы, кто насколько жирен, но образ жизни, который мне привил Высоцкий, говорит, ты здоров, пока здорово твоё тело, а ожирение – это не здоровó. А ещё худое тело явно лучше и подвижнее, и им проще пользоваться, нельзя такой массой, как у бабки, её только прятать можно в безмерные халаты, забрызганные маслом от сковороды. А меня зато в чемоданы можно.

– Шура! – охает она, будто и не ожидала увидеть. – Ты вчера – вчера-то где был? Звонила тебе, а ты трубку не брал!

Стоит ли ей напоминать, что я никогда трубку не беру?

– Гулять пошёл. В центре был, по Невскому гулял, неслышно было. Извини, – очередью говорю я и цепляю один блин для Вики, а второй для себя.

– Ты хоть предупреждай, а то тебя искать потом как? Не хочется, чтобы из полиции позвонили!

А должны? Мне же двадцать семь, а не семнадцать. Со мной и будут разбираться, а не с теми, у кого я сейчас по прописке живу. Позвоню только я, чтобы сказать, мне нужен адвокат, а какой адвокат? Рецидивист он, четвёртый приговор, какой ему адвокат? Всё на лице написано, повёлся он на план Хмурого и попал в беду, потому что не рассчитал все риски и выгоды.

– Всё же в порядке. – Макаю блин в сгущёнку и быстро сую в рот. Такие же жирные, как пирожки, но заметно приятнее, и тем не менее на лоскуты порвать хочется. Одна полоска, вторая, третья, и каждая погружается в рот, тянется, как липучка, как вывалившийся язык.

– Шура, не в порядке! За тобой глаз да глаз нужен!

– Ты поэтому ночью приходила? Я спал уже просто, слышал что-то, но думал, что это был сон.

– Не приходила я. – Ну а ей зачем врать. – Показалось тебе. Кроссовки твои видела, понятно, что пришёл, зачем – зачем мне к тебе идти?

Не она была? Я гляжу на Вику, и та быстро понимает. Мотает головой, заглатывая второй блин с черничным вареньем. Конечно, не она. Я бабкины шаги ни с чьими не спутаю, за год уже научился различать. За пару дней даже. Вику не слышно и не видно, она тихая девочка, приспособилась такой быть с громкой визжащей бабкой. Баб Нина же вечно шаркает и показывает своё присутствие, потому что надо обозначить – она здесь, я здесь, все меня слышат? Все меня видят? Все знают, что этот порядок обеспечен не чьей-либо рукой, а конкретно моей? Молодцы, и шаги мои запомните. Тётка Райя скользит, как змея. Шелестит полами длиннющего халата, который облепляет её широкую фигуру и собирает мусор по полу. В прошлом, когда лишний вес ей был несвойственен, этими же шагами она скользила по бальному залу, как мне рассказывала Вика, видевшая старые фотографии, которые сама тётка спрятала подальше, когда обнаружила, что дочь их отыскала.

– Значит, показалось, – отвечаю я и с аппетитом продолжаю есть, постепенно прилипая спиной к стене через чёрную кофту. По лбу течёт от пара с плиты.

– Вот именно, показалось. Делать мне нечего?

Конечно, нечего, только посмотри сама, чем занята постоянно, готовкой и уборкой, а об остальном подумать страшно. Никаких других мыслей. Ещё магазин. Всё. Может быть, поликлиника. Теперь всё. И куда здесь можно вставить хоть что-то другое? Куда угодно, если она не будет утопать в своих меняющих цвет халатах.

– Блины вкусные, – замечает между делом Вика, чтобы переключить её внимание, и смотрит черепашьи на меня – с поддержкой, как в «Шевели ластами»10, – спасибо.

– Кушайте-кушайте! Я ещё готовлю!

А чтобы ещё она делала, правда?

Сложенные конверты один за другим идут в рот, я вытираю руки о салфетки, глотаю ещё несколько блинов с рисом и фаршем. Перед тем как ухожу, Вика тянет за рукав:

– А можно к тебе?

– Если меня Ленка отошьёт, пойдём погуляем.

Её это предложение устраивает, и я ухожу к себе. Достаю размутуженный телефон и пишу Ленке. Предлагаю встретиться. И без меня прекрасно понимает зачем, поэтому лишь пишет, что сначала она досмотрит сериал, а с меня бутылка винища, на моё усмотрение, но не дешевле трёхсот рублей, Рана, хорошо, не хочу завтра на смене суточной блевать из-за палёного пойла. Вике сообщаю, что сегодня погулять не получиться. Она вздыхает и грустно опускает острые плечики, а я тормошу её, приглаживаю длинные волосы.

– Потом заплету тебе косички.

– Ты не умеешь, Рана, – шепчет она, чтобы бабка не услышала, – лучше я поговорю про «Геншин», а ты послушаешь.

– А я послушаю. Пока.

– Пока…

В этот раз надеваю майку, кофту и штаны, спасительная кепка при мне и запасаюсь терпением, чтобы добраться до метро, пересечь весь город, и ещё до Ленки от метро. Повезло нам жить на разных концах одной ветки. Хоть переходить не надо. Но если бы метро было рядом со мной, я был бы и не против. Вино решил купить около неё, не тратить время здесь. Длинная дорога, проклятые собаки и поводки, растянутые через всю улицу. Через такие либо перепрыгивай, либо как под палкой снизу проходи. Включите музыку и будет лимбо! Только мне невесело и танцевать не хочется. Хочется взять нож или ножницы, перерезать верёвку и сказать собаке «фас» и пусть несётся, куда глаза её мелкие глядят, к голубям, дворовым кошкам, белкам, на дорогу под машину, а та с визгом передавит мелкое тело, за которым хозяину нужно было бы тщательнее следить. Ты же хозяин, ты и следи.

Воротит меня от них всех. От них всех. Слава богу, у Ленки никого нет. Ни собак, ни кошек, ни попугаев. Но завела бы, если бы арендодатель не был против. Это мы проходили. Полтора часа добираюсь до неё, ещё десять минут выбираю пойло, чуть меньше сыр – беру какой-то копчённый, но только потому, что косички нет, пробиваю на кассе и спешу к ней. У неё есть кондиционер, и это замечательно.

Встречает меня с всклокоченными волосами и в японском халате поверх фиолетового пеньюара. Я отдаю ей покупки.

– И даже не обнимешь? – смеётся она. – Целовать не прошу.

– Ну раз не просишь, так зачем?

– Блин, Рана, романтика в тебе убита.

– И замечательно.

Вот в Высоцком романтика была. На гитаре умел играть и играл, но не девушкам своим, со своими девушками он только сексом занимался, я знаю, он для меня на гитаре играл, чтобы успокоить, порадовать, чтобы порадовать себя, показать, что не только хитростью он народ брать может, что улыбки у него настоящие, что руки золотые не только в том, чтобы в машине копаться и в дверных замках, вот ещё хорошо и струны перебирают. Я пытался, но не получался. Больно было, мозоли быстро появлялись и долго не заживали. Отец говорил, что у меня чувствительная кожа и мне нужно немного дольше дать себе времени. Времени давать я себе не хотел и попросту сдавался, а он мне играл на гитаре, которую я уже просто не хотел брать в руки, знал, будет больно и неприятно, мозоль лопнет, польётся прозрачная жидкость, кожа сорвётся, а за ней пойдёт кровь, и весь гриф гитары будет в моей мальчишеской крови, а Высоцкому её придётся оттирать, потому что я буду скрывать свои слёзы. Негоже ведь мальчикам плакать. Нельзя. Не надо. Так поймут, что больно, и захотят сделать больнее, Рана, потерпи немного и пройдёт, а сейчас замажем зелёнкой.