Рецидивист

– Фига, – удивляется она, когда достаёт бутылку из пакета, – это даже не триста рублей.

– Четыреста с копейками, – улыбаюсь я и стаскиваю кроссовки, кепку вешаю на крючок. – Голова болеть зато не будет.

– Ты даже сыр купил. А у меня пицца осталась, будешь?

– Ну давай.

Мы проходим к ней в комнату, так и заваливаемся на кровать. На тумбочке у неё уже стоят бокалы и презервативы, лежит штопор – сама этим занимается. На одеяле две коробки с пиццами и ноутбук с включённым сериалом, рассказывать о котором она мне не будет, а я не спрошу ничего. Мне не надо, ей не надо. Я прихожу сюда не за тем, и она это знает. Она может говорить, но я не запомню. Я хорошо слушаю. То есть делаю вид, что слушаю, но иногда людям достаточно и этого.

Ленка откупоривает бутылку, разливает розовое вино и протягивает мне бокал, который я отставляю с другой стороны. Подставляю себе под спину подушку, беру кусок Маргариты и прикрываю глаза. В комнате свежо, пахнет порошком и ничего не давит. Нет никакой баб Нины, тётки Райи за стеной. Привести бы сюда Вику, ей бы было хорошо.

Ленка открывает сыр, нажимает на «плей» и делает мурчащий глоток. Хороший знак, значит, и секс будет отличный. Приласкай её, сделай хорошо, позаботься, и она позаботится о тебе. Большую часть времени я сижу, смотрю мимо экрана, жую холодную пиццу и потягиваю тёплое вино, а Ленка включена так сильно, что охает, трогает меня за плечо, тормошит из стороны в сторону и говорит: «Ну ты видел, видел же, да?», и плачет, когда главные герои – если они главные герои, целуются, потому что это означает конец всему. Что-то ломается, кого-то убивают, всё расходится. Священный таймлайн – это всё, что я оттуда подчерпнул. И мультивселенные. Да, тема мультивселенных в последнее время очень ярко заявляет о себе, о них говорят все кому не лень.

– Нужен второй сезон… – высмаркивается Ленка и заодно делает последний глоток.

– Сделают, наверное.

– Сделают. Не сделают, сама сделаю. – Уж она-то точно. – Ща, я приберусь…

Её немного развезло, но она стоит ровно, пусть и покачиваясь на ногах. Быстро перекидывает кусочки пиццы в одну коробку, сыр туда же, относит коробки на кухню, о помощи не просит. Я заглатываю остатки вина и вздыхаю. Она возвращается, по пути кидает свой японский халат с золотыми облаками и забирается коленями на кровать. Цепляется за мою шею и целует в губы. Я тяну её на себя, обнимаю, забираюсь в спутавшиеся волосы и закрываю глаза.

Так это обычно и бывает, после вина, пиццы, какого-то неважного для меня сериала и совсем неважных для нас разговоров, которые никак не свяжут, не сделают нас ближе. Нам и не надо быть ближе, мы этого не хотим, нам не это нужно друг от друга. Уже поняли, уже разобрались. Строить отношения – это не для меня и не для Ленки. Как оказалось. Секс – это вполне удобно. По договорённости, по желанию, по согласию обеих сторон.

Это то, что было нужно, и пусть её тело совсем немягкое, тощее, как деревяшка, как старая советская игрушка, топорная, сделанная на века, в моих руках она нежная и млеющая, тающая под напором, толчками, жаром тела, которое не скинет с себя ни одной тряпки: ни кофты, ни майки, ни штанов. Носки максимум. Но Ленку это не волнует. С неё я тоже ничего не снимаю, если она сама того не захочет, только вздёрну фиолетовый пеньюар, вцеплюсь в её плоские ягодицы и буду мять, прижимать к себе, пока она не скажет, что мне сделать, пока сама не скажет. Я дальше не зайду. Я хочу, но пока она не скажет, не получится.

– Рана, – шепчет на ухо она, царапая сухими губами, – давай, – подаётся вперёд, просит, умоляет, стонет ещё раз, и я сдаюсь.

Согласие в этом мире –всё, кроме тех моментов, когда ты пойман с поличным. Поэтому нельзя быть пойманным. Надо быть аккуратным, осторожным. С девушками особенно. С Ленкой особенно. Она хорошая, слишком хорошая, не для меня, но она меня принимает, называет по фамилии, хотя наверняка считает, как баб Нина, что всё это придурь, Рана, тебе двадцать семь, какие клички в твоём возрасте? И с Хмурым возиться, и с Бобом, и с Марли, детские всё это игры, а вот здесь у нас взрослые дела, но она всё равно зовёт меня так, всё равно обнимает, прижимает к себе руками и ногами, хватает за ткань кофты и привлекает к себе так резво и смело, что нам в самую пору поменяться местами. Нужно брать себя в руки, а то совсем некрасиво. Вино купил, сыр купил, и всё? Нет, Рана, так не пойдёт. Целую её, любуюсь ей и с согласия оставляю полностью голой, позволяя своим вороватым рукам обладать ею полностью. Позволяя себе лишь на этот краткий промежуток времени сказать: «Она моя и только моя», здесь и сейчас, принадлежит мне, я ей обладаю, как и она мной, полностью, от каждой клеточки крови до каждого кончика волос, до каждой капли слюны и предэякулята. Всё здесь, мы друг в друге, рядом, плотно, тесно, хватаемся, не отпускаем, терзаем друг друга и упиваемся так жадно и резко, будто больше никогда не увидимся, не встретимся, хотя знаем, всё будет снова, когда наши выходные совпадут. Или я просто после своей ночной смены напрошусь к ней после её суточной, и нас хватит хотя бы на один раз вместо двух. Это будет такой же быстрый, остервенелый, оголтелый раз, как и всегда. Последний, потому что нас может разорвать на кусочки непредвиденность нашего бытия. У Ленки – её работа, у меня – любая маленькая кража. Всё может случиться в любой момент, я и не отрицаю, поэтому важно быть вместе прямо сейчас и насытиться друг другом, пока мы можем. Пока мы здесь в переплетённых объятиях.

Она трогает мой висок. Гладит по щеке, касается губ.

– Тебе нежарко? – спрашивает она.

– Жарко. Летом постоянно жарко.

– Тогда разденься.

Что же ещё сделать.

– Не хочу, – наваливаюсь на неё и прижимаюсь во всей силы, вдыхая запах свежего постельного белья, которое она выгладила накануне.

– Рана, раздавишь… – тяжело выдыхает она, шутя и хлопая меня по плечу.

– Да я полежу, раздавлю тебя и скроюсь с места преступления.

– Ужас, какой план. Ещё и пиццу до конца сожрёшь, я уверена.

– Сожру, ещё как.

– Ужас, какие мужики пошли в наше время, – не удерживается и смеётся.

– Ну да, уроды сплошные. – Перекатываюсь на свободную половину, а Ленка ловит за руку и кладёт ладонь на мой лоб.

– Но ты хороший, винчик за четыреста рублей покупаешь. – Гладит меня и смотрит жалостливо. – Можешь в душ сходить, охладиться, если раздеваться не хочешь…

Привыкла ведь, что я никогда не раздеваюсь, и знает, что я так делать не буду, поэтому и предлагает. Несмотря на то что между нами нет никаких обязательств, мы ничего друг другу не должны, даже комплиментов и шуток, она всё равно беспокоиться и не просто делает вид, а на самом деле переживает. Может, потому что врач, поэтому так заведено у неё.

– Да, схожу. Спасибо. Только полежу немного.

– Тогда я кондей убавлю, а то ещё простудишься. – Сама она замоталась в одеяло, спрятала своё деревянное, геометричное тело, а меня отправляет мыться.

Было бы романтично, если бы я позвал её собой. Но я не романтик, и романтики между нами нет, я её не обещал. Сразу сказал, чего от меня можно ожидать, а о чём лучше со мной забыть, и Ленку это почему-то устроило. Просто взяло и устроило. Она искала того же. Приняла это со скупой улыбкой, которая после расцвела в постели, показала, что Ленка полностью довольна своим решением, что не прогадала. Я тоже не прогадал, выбрав её. Это и есть крепкий союз выверенных, чётких отношений.

Я сползаю с кровати, бреду в ванную. Убеждаюсь, что дверь на замке, и только тогда раздеваюсь, избегая зеркала, и не позволяю себе опустить голову и взглянуть на руки и ноги. Всё вижу, конечно, всё равно знаю, что и где есть, но так хоть меньше глаза дёргаются от воспоминаний, меньше болит и дерёт кожу, меньше горят конечности и норовят отгнить все разом, а крики звучат чуть-чуть тише. Я тру глаза и вылезаю из душа, приседаю на бортик ванны и замираю, вздыхаю, как утром, словно, когда я выйду, снова окажусь в своей квартире, где будет ждать баб Нина с вечно жирной едой и пропитавшийся жиром кухней. Но нет, я вытираюсь, одеваюсь, а за дверью меня ожидает только альпийская прохлада «Мифа», а на кровати раздетая Ленка, которая уже ищет новый сериал.

– Я не буду смотреть, – обещает она, – заранее для себя ищу, когда ты уйдёшь. Времени немного, а посмотреть много хочется.

– Да смотри, я же не против.

Залезаю с другой стороны на кровать и прижимаюсь к подушке.

– Представляешь, – вспоминаю, – ко мне вчера глухонемой подошёл.

– Да? И что он? Мелочь просил?

Подумала, что это было где-то у метро, после работы.

– Нет, познакомиться хотел.

– Да ну? – Ленка отрывается от компа. – А чё дальше?

– Ничего. Я сказал, что не хочу знакомиться.

– Да блин, Рана! А чё ему надо было? Не просто же так! Ну вот, ты сказал, а мне теперь интересно!

– Ну а мне как-то не особо было. Странно это, да, когда к тебе просто так подходит парень знакомиться?

– Ну а как люди ещё в этом мире знакомятся? Может, он у тебя на сумке значок увидел? – Знала же Ленка, что никаких сумок я не таскаю, и значков у меня нет. – Или ещё что, поговорить захотел… То есть… Он же глухонемой? То есть… Ой, как бы он говорил? – Она жмурит глаза и тыкает пальцем в висок.

– Он мне на телефоне напечатал.

– А-а, ну тогда нормально вообще, можно просто переписываться где-нибудь в «Вотсаппе» или «Телеге», хорошо когда так можно… Но слушай! – Она смотрит на меня, насупив брови. – Ты сказал, а мне интересно!

– Предлагаешь пойти и найти его, а потом спросить, зачем ты познакомиться со мной хотел, а то Ленке интересно?

– Можно и так, да, почему нет? Вполне себе вариант. – И он её полностью устраивает.

– Ну я подумаю, конечно. – Переворачиваюсь на бок и смотрю на неё.

– Вредный ты, Рана. – Но она улыбается. – А вдруг ты шанс упустил? Вдруг эта бы встреча всю твою жизнь изменила, представляешь? Так ведь бывает, один человек, а как жизнь, раз – и всё, уже не такая, какой была прежде.

Этому я могу лишь усмехнуться. Безобидно для Ленки. Баб Нине я бы так никогда не усмехнулся. Единственный человек, который изменил мою жизнь, – это Высоцкий, и никто больше на меня так не повлияет. Он один и таких больше не будет. Всё остальные – это лишь остальные, рядовые. А он всегда был рядом, со мной, всегда оберегал, защищал, всему научил, всё мне дал, а других людей я и знать не знал, и, если бы отец был жив, другие люди мне и не нужны были бы. Ни баб Нина, ни Вика, ни Ленка, ни уж Хмурый тем более. Мы были бы вдвоём, свободны, где-нибудь за чертой города, как раньше, жили бы в деревне, посёлке, в собственном доме, развели бы дело, ездили в город за покупками, знались бы с соседями, что-то бы одалживали, сами бы растили животину, урожай… И я был бы доволен такой жизнью, без энергетиков, пива, чипсов, без работы, денег, смартфона, доступных наличных в кошельках открытых сумок. С отцом всего бы было достаточно, но отца теперь нет, и я должен быть один, с другими, с теми, кто взял заботу обо мне, хотя по всем писанным правилам меня гнать в шею должны. Взрослый ты, Шура, сам уже должен себя обеспечивать, комнату снимать, если не квартиру, сам себе готовить, сам себе стирать, убирать, не чтобы за тобой бабка зад подтирала.

– Как-то ты загрузился… – роняет виновато Ленка, сводя нарисованные брови. – Ты извини, я ничего не имела в виду. Прикалывалась. Фигня. Иногда знакомства только хуже делают. Он ещё глухонемой. С ними может быть сложно.

Киваю для вида. Для вида, что услышал, что понял.

– А у тебя на вызовах были глухонемые?

– Попадались, конечно. Куда же без них. Едешь посреди ночи, вроде бы говорящий человек вызывал, а там тебе дверь открывает, ни бэ, ни мэ, и сам стоишь тоже, ни бэ, ни мэ, и оба как истуканы. Были вот как твой, сразу писали и всё понятно. Таких и на скорой забирали, в общем-то, телефон брали, блокнот и писали, какие жалобы, как чувствуют себя. Бедолаги, сложно, наверное, так вообще. В магазин пойдёт, лучше сразу на кассу самообслуживания. А если помощь понадобится? Если никого нет? Не крикнешь же. Стоишь, ждёшь, пока не появиться. Это я могу сказать: «Ну и где?!», а он же не скажет… Неправильно как-то…

– Что ничего для них не сделано?

– Ага. С этим вообще сложно. Что с пандусами этими, что с этими жёлтыми, знаешь, в метро есть, жёлтые эти линии пупырчатые или выпирающие? Такое вообще везде должно быть, а не только там. Ну, для инвалидов как-то всё не приспособлено. То коляска в лифт не помещается, то пандус под девяносто градусов, то звукового сигнала для слепых нет, то нет кнопки для глухонемых… Вроде бы мелочь, а почему бы не сделать? Есть же такие люди… Понимаю, что раньше ещё хуже было, но так мы же в другом мире живём! Можно и лучше сделать, почему бы не сделать? Для своих же граждан стараемся. В общем… Грустно мне как-то от этого. Ещё и от вина развезло. Извини, Ран. – Ленка трёт под глазами и переворачивается, шарит в тумбочке рукой.

– Я могу уйти, – говорю первое, что приходит на ум.

– Да полежи, а я… Тоже пойду всполоснусь.

Она встаёт, берёт халат с пола и накидывает на тело. Исчезает в коридоре, а я закрываю глаза.

«Рана, если тебе что-то надо, возьми. Найди и возьми. Попроси, купи, на крайний случай укради, но я верю, что ты сможешь получить это и так, без воровства, ты можешь, я знаю. Ты сильный малый. Такой же сильный, как и я. Ты же мой сын, а не чей-то ещё, верно? Чьи у тебя глаза? Мои. И лицо, как у меня. И взгляд серьёзный не по годам. Один в один. Никто не скажет, что ты чей-то ещё, верно? Ты мой».

Слова вспыхивают так отчётливо, будто отец сидит рядом и говорит их. Гладит вместо Ленки по голове и повторяет, повторяет свои заветы, которым я не могу не следовать, ведь в чём он не прав? Прав во всём. Он не может ошибаться. Отцы не ошибаются, они правы во всём. Всему, чему могут научить, чему могут наставить. Это я – плохой сын, который не научился как следует, который не сумел убежать, который остался до конца, который упал на колени перед тем, кого должен был опасаться. Сам виноват. Тогда-то всё и пошло под откос. Именно тогда. Я это знаю. Тогда я и стал неудачником, тогда я и предал отца.

– Перерождение наступает после душа, не иначе! Не просто так мы все из воды пришли! – Ленка светила голой грудью и накинутым на влажное тело чёрным хлопковым халатом.

– А стыд тебе неизвестен?

– А что ты тут не видел, мой дорогой? – хихикает она и запрыгивает на кровать, снова обнимая меня. – Не хочешь, да? – тут же отпускает. – Извини, иногда хочу тебя потискать. Романтики добавить. Это слишком, да?

– Нормально, – выдыхаю я, – можешь обнять, если хочешь.

Совру, если скажу, что мне не нравится обнимать Ленку. Есть ведь какой-то психологический профит от этого действия, верно? О нём говорят, мол, полезно, важно.

– Тогда на пару минут, и я тебя больше не задерживаю.

Она прижимается ко мне своим тёплым, нескладным телом, и я тоже обнимаю её за спину, прижимаю к себе, касаюсь губами влажной макушки. Она как Пряничный человечек из «Шрека», вроде бы и живая, сладкая, но почти неподвижная, и сломать легко, стоит сделать неверное движение: ногу, руку, голову. Деревья крепкие, а Ленка нет, как только в скорой работает, этого я не понимаю, но как-то держится. Уже несколько лет подряд, на всех этих суточных выездах, когда бригада не успела на минуту-две и вот уже на пороге квартиры их встречает огорчённый взгляд и два непроизнесённых слова: «Летальный исход».

Она трётся об меня, зарывается в кофту носом, вдыхает запах своего геля для душа с манго и улыбается. Знаю, что улыбается. Это нетрудно почувствовать, нетрудно узнать и угадать.

– Всё, – говорит в грудь она, – отпускаю тебя. – Но не отпускает.

– Ты противоречишь своим словам.

– Как любая уважающая себя девушка, да.

И как любой уважающий себя человек, через несколько секунд она отрывается от меня и позволяет подняться. Ещё предлагает чай напоследок, остатки пиццы, капли вина, сыра, только бы я задержался на чуть-чуть, а я и сам не знаю, чего хочу. Хочу, чтобы завтра не наступало. Только домой хочу вернуться, положить полотенца на дно и в чемодан, укрыться одеялом и крепко-крепко спать, как спал рядом с Высоцким, который оберегал меня от всех проблем и бабок на свете.

Я киваю Ленке и встаю с кровати. Полтора часа обратно. На пруд не заглядываю. Обхожу всех псин стороной. Когда одна из них лает на пробежавшего мимо чёрного кота, её хочется пнуть, чтобы заткнулась и не визжала. Так же иногда хочется пнуть баб Нину. Несерьёзно. Или серьёзно. Я не разбираюсь. Собак же я не пинаю, потому что знаю, так непринято. Так, Рана, не делается, у псин этих есть хозяева, они сами тебя изобьют, ты готов к этому? Выстоишь? Или сам скулить будешь, как сука, моля о пощаде за то, что сделал? Думай, прежде чем делать. Мысли впереди действий, не наоборот. Да, не наоборот.

В этот раз бабку не беспокоит, где я был, с кем. Возможно, Вика сказала, что я ушёл к девушке. Про Ленку Вика только это знает. Что она якобы моя девушка. Не мог же я ей другого сказать, верно? А обманывать её я бы не стал. Кого угодно, но только не Вику. На ужин ожидал плов с крупными кусками мяса, а на десерт всё те же блинчики с самодельным вареньем и покупной сгущёнкой.

В комнате затыкаю проём между ручками полотенцем, снова перекладываю одеяло, взбиваю подушку. В этот раз переодеваюсь сразу, не ложусь в уличном, а ещё не забываю полностью умыться. Пересекаюсь с Викой, которой желаю удачной крутки11, а сам думаю, как хорошо сегодня будет спать, все условия для этого созданы, ведь с завтра начинаются рабочие дни.

***

Утром перекидываю одеяло и подушку на диван, а баулы заталкиваю в чемодан, который отставляю к стене. Баб Нина уже встала, приготовила завтрак и ждала с телеком меня. Ничего не говорила, думала, куда себя пристроить, а я ел, тихо, незаметно, чтобы ничего и не говорила дальше.

– Шура, – всё равно говорит.

– М? – пихаю в себя хлеб, делаю вид, что очень занят завтраком, и заполняю рот горячим чаем, обжигая глотку.

– Ты в комнате – в комнате своей убрался?

– Ага, – или сделал что-то наподобие.

Главное, чтобы одеяло и подушка были не на полу, и чемодан показательно не разевал пасть, будто я собираюсь в него сложить свои пожитки и смотать на другой конец России, где ко времени Москвы добавляются семь часов.

Уверен, когда я уйду, она всё равно зайдёт в мою комнату и посмотрит, что там, как стоит, где лежит и пороется в вещах. Главное, ценное забрать, деньги, телефон, чтобы её жирные пальцы не добрались. От неё и так запах плиты остаётся, что даже усилий прикладывать не надо, чтобы догадаться, все её халаты этим пропитались. Маслянистый Зефирный Человек.

Смотрит на меня сморщенными глазами-изюминками, что в ответ я не могу не посмотреть. Ждёт чего-то. Чего ещё? Что я там пропылесосил? Знает же, что меня не было, когда я бы сделал это. Я выполнил необходимый минимум, остальное – потом. Будет, но потом, не сейчас. Чего прицепилась? Взгляд отведи, если ничего говорить не будешь, бабка старая, ты…

– Шура…

– Что? – не выдерживаю я.

Она треплет свои волосы, зарывается в седые пряди отросшими ногтями с треснутым белым лаком, дышит глубоко и прерывисто, будто сейчас приступ хватит. Если хватит, первым делом я Ленке позвоню, она-то точно знает, что делать. Подскажет. Таких ситуаций у неё миллион было. Эта будет лишь одна из многих. Но бабка ни разражается: ни приступом, ни словами, только дышит беспрерывно и надрывно, копошится своими зефирными пальцами в волосах, разматывает гульку и начинает собирать её снова, наматывая по кругу.

– Что такое, баб Нина? – повторяю я. – Мне скоро уходить. Я бы пошёл собраться.

– Если надо – если надо, Шура, иди, собирайся. Я тебе всё погладила, и рубашку, и штаны. Иди, собирайся. Потом поговорим, много – много времени у нас. Конечно много, ты же никуда не денешься. Куда тебе? Кто тебя?.. Да никто…

Я сжимаю вилку, вместо того чтобы засадить её в стол или кинуть в тучную зелёную, подёргивающуюся фигуру. Такое здесь обо мне мнение: никому ты, Шура, в этом мире не нужен, никому, кроме нас, поэтому оставайся, у нас тепло, хорошо, сытно, жирно, всё есть, ты только деньги приноси, остального не надо, делать ничего не надо, ни готовить, ни убирать, всё сами, а ты деньги приноси и сиди спокойно, накормим, оденем тебя, приголубим, кто тебя примет ещё с тремя приговорами? Кто тебя полюбит? Кто тебя жалеть будет? Вот был бы жив Высоцкий, это был бы он. И относился он ко мне, как к человеку, и пофиг, что надо было бы самому за собой следить: готовить, мыть посуду, санузел, полы, полки, комнату надраивать, но я бы был с ним, а он был со мной. Но не сложилось. Не получилось. Вова, какой же ты большой дурак, сына оставил…

– Тогда я пойду. Спасибо за завтрак.

Тарелку в раковину, а себя в комнату, по пути забирая с сушилки вешалку с моими вещами. Никуда мне собираться не надо. Не так рано. Рано меня приучил вставать отец. Кто рано встаёт, тому Бог… Оно и понятно, чем раньше встанешь, тем длиннее день, только я не понял, зачем мне этот длинный день, если в нём ничего нет. А если нет, то он тянется бесконечно долго, но привычка есть привычка, и я дорожу ей, как воспоминанием о Высоцком. Одно из тех, что я ношу с собой, в себе, рядом с сердцем. Нет. В самом сердце.

Смотрю в угол, на чёрный с приоткрытой крышкой чемодан. Зовёт меня, говорит, пошли Рана, полежим, совсем немного перед выходом, надо сил набраться, спрятаться от мира, чтобы потом дать ему отпор. Он ведь такой этот мир, правда? Не любит ни тебя, ни кого бы то ни было ещё, никого не любит, никого не принимает. Все чужие, нет своих, и ты один, и Вика – бедняга, черепашка одна, и Ленка тоже, постоянно только сериалы смотрит да винище своё пьёт, только бы забыться, оградиться от всего того, что преследует на работе выездной. У бабки, наверное, тоже что-то такое есть и у тётки, не зря же она в комнате прячется и телек смотрит. Её телек, в отличие от телека баб Нины, лишь незаметно бурчит. Я не слышу его даже ночью, а бабкин слышу, когда открываю дверь своей комнаты, хотя моя комната и кухня в разных концах квартиры.

Вещи с паспортом в сумку, кофту и штаны на себя, кепку на голову, тело за порог без слов прощания. В «Пятёрке» покупаю пару дешёвых энергетиков, которые держат только за счёт переизбытка сахара, а не как обещает производитель, за счёт витамина C, который он услужливо вбросил. Таурин и сахар – вот что должно нас держать. До метро, а оттуда в центр. В раздевалке толчусь с хостес и барменами.

– Привет, Саш. – И не сразу ведь соображаю, что это мне.

Кто угодно, Рана, Шура, но не Саша и Александр.

– Привет.

Сумку кидаю в шкафчик, с вещами иду в туалет, там и переодеваюсь. Единственное, что мне нравится в работе официанта, – это рубашка с длинными рукавами. Я люблю длинные рукава и штаны, потому что они скрывают руки и ноги, потому что так я в безопасности, почти так же, как в чемодане, который теперь стоит на своих колёсиках в углу комнаты и ждёт меня до вечера, когда я к нему вернусь, уложу на бок, достану из него баулы, накрою одеялом и сам стану его содержимым, как море вещей, которые могут в нём поместиться. 45х70х25 всё-таки.

Меня определяют работать в зал, а не на веранду, чему я несказанно рад. Кондиционер есть и здесь. Ещё один жаркий, назойливый день я бы не выдержал, пусть и под навесом. Двенадцатичасовая смена начинается со лживой улыбки, почти как у Хмурого, до которой я не дотягиваю, но за которую мне иногда перепадает несколько соток чая. А раз перепадает, то уже и не так плохо. Мои личные деньги, которые пойдут на энергетики. Больше не на что тратить, остальное бабка тратит и сготавливает дома на сковороде.

Повтор заученных блюд, разъяснение состава, который написан в меню, название граммовки, которая стоит там же, известный ответ на вопрос: «А у вас есть вай-фай?» Хотел бы я, чтобы его не было, чтобы сказал «нет», и не объяснял, что нужно регистрироваться по номеру телефону, ведь не каждому человеку это дано понять. Я думал, что дано, но нет, как бы ужасно это ни казалось.

День тянется удручающе долго. Ноги завывают, когда я без дела стою на месте, людей почти нет, меня отпускают пораньше. Меньше часов к оплате.

Я еду на свой район и по привычке заруливаю к пруду, на котором пасутся коричневые утки. Как обычно, без самцов, своей девичьей компанией. А вокруг ещё носятся трусцой псины. Я высматриваю одну, но нигде не вижу чёрно-коричневого окраса. И почему я её ищу? Зачем? Или я выискиваю белую футболку? Глухонемого парня, с которым бы моя жизнь могла измениться? Нет, жизнь так просто, от появления одного человека не меняется. Если бы так случалось, все бы искали себе «того самого», «ту самую» и находили бы, потому что искали бы очень плотно. Так, как никогда бы не сидели за учебниками в школе, как никогда бы не штудировали материал перед парами, как никогда бы не прибеднялись перед родителями за лишнюю тыщу в собственном кармане. Это был бы тот ещё стимул для движения вперёд.