Три дьявола власти: книга первая

— Есть ли ещё вопросы, или мы уже можем приступить к делу? — грозно спросила жница, и её рука легла на рукоять меча.

Все молчали. Тишина повисла тяжёлым грузом.

— Вот и славно, — произнесла Ева, устремив взгляд в сторону леса, где тени уже начинали сгущаться, хотя был полдень. — Выдвигаемся.

Отряд вошёл под полог. Воздух сразу стал плотнее, пахнущим прелой хвоей и чем-то сладковато-гнилым. Тропинки извивались между стволами, как старые шрамы. Свет, пробиваясь сквозь листву, ложился на землю ломкими пятнами. Вокруг царила тишина. Не естественная. Выжженная. Птицы не пели. Насекомые не стрекотали. Лишь сапоги хрустели по сухим веткам.

Уже несколько лет они методично уничтожали генералов демонов высокого ранга. Всё началось с Евы: став жнецом, она разочаровалась в этой работе и пришла к выводу, что Орден неэффективен и лишь создаёт видимость борьбы с демонами. Вместо того чтобы объединить силы и ударить разом, Орден патрулировал города, распыляя воинов по огромному Единому государству, словно боялся сосредоточить силу в одной точке.

Утомлённая бюрократией и бессмысленными патрулями, Ева решила самостоятельно заняться истреблением демонов. Она собрала отряд единомышленников и, отрешившись от Ордена, отправилась в свободное плавание. Разумеется, верховный совет Ордена не одобрил этого шага и объявил Еву и её отряд вне закона как предателей, покинувших места службы.

Однако поймать их так и не удалось. Многие простые люди симпатизировали Еве, считая её единственной, кто действительно делает полезное дело, а не тратит налоги народа на пиры. Поэтому ей часто помогали скрываться в городах и поселениях, пряча от Службы Охраны Государства.

Убивая генералов демонов один за другим, отряд завоевал огромную славу в Едином государстве. Об их подвигах слагали песни, а юные рекруты Ордена мечтали быть похожими на Еву, а не заниматься рутинными патрулями. Эта популярность подрывала репутацию Ордена и Единого государства в целом. Люди начали задаваться вопросами: почему небольшая группа охотников способна так эффективно сражаться, тогда как Орден, обладая мощной армией, не может этого сделать? Ева не искала славы. Ей просто хотелось раз и навсегда уничтожить демонов и положить конец кровопролитным войнам.

Лана тогда верила ей без остатка. В Ордене учили подчиняться уставу. Рядом с Евой хотелось подчиняться мечте: простой, безумной, прекрасной мечте о мире, где охотники однажды станут не нужны.

Внезапно, слева, в нескольких метрах от отряда послышался хруст сухих веток. Звук был неестественно громким, словно кто-то специально наступил на сук.

Ева подняла кулак — и все остановились. Воздух мгновенно стал холодным, запах озона ударил в нос, смешиваясь с гнилью. Она шагнула вперёд, отодвинула ветку. На нижнем суке лежала мёртвая птица. Не убитая. Высохшая. Кожа обтянула кости, перья потускнели, будто жизнь покинула её мгновенно, выпита досуха.

— Нет, — произнесла Алая жница, и её лицо побледнело. Голос сорвался на шёпот. — Не может быть. Это ловушка.

— Что случилось? — спросила Лана, чувствуя, как холодок пробежал по спине, врезаясь под рёбра.

— Бежим отсюда! — закричала Ева, разворачиваясь. Плащ хлестнул по воздуху. — Это западня!

— Не так быстро, — раздался жуткий голос неподалёку. Он отозвался эхом. Впитался в кости.

Со всех сторон из кустов выпрыгнули затаившиеся вампиры. Они не бежали — они текли, как чёрная жидкость, обретая форму. Охотники выхватили оружие, но демоны крови не нападали — лишь медленно кружили вокруг, ожидая команды хозяина. Их глаза горели красным огнём в полумраке леса.

Из-за густых деревьев, неспешно и тяжело, шагнул двухметровый беловолосый вампир, одетый как аристократ. Его чёрный камзол был безупречен, ни единой складки. Ярко‑красные глаза, из которых, казалось, исходил дым, жутко сверкали на бледном, полумёртвом лице. Взгляд был высокомерным и надменным, словно он смотрел не на воинов, а на насекомых. Перед охотниками предстал сам владыка демонов крови — Азазель.

— Почему вы хотели бежать? — его голос отдавал жутким демоническим эхом, заставляя листья на деревьях вянуть. — Вы же шли, чтобы убить меня. Вот я перед вами. Зачем убегать?

Пока охотники стояли как вкопанные, парализованные давлением его ауры, Ева выхватила парные клинки. Сталь звякнула, и этот звук стал сигналом к смерти. Издав звериный крик, она с разбега бросилась на владыку крови, нанеся мощный удар обоими мечами.

Азазель даже не попытался уклониться. Он даже не моргнул. Клинки разбились вдребезги, словно стекло, ударившись о его кожу. Звон разлёгся по лесу, короткий, сухой, невозвратный. Осколки святой стали разлетелись в стороны, один из них царапнул щеку Ланы, оставив тонкую полоску жара.

Владыка крови схватил Еву за горло одной рукой и поднял её над землёй. Она забила ногами в воздухе, но его хватка была несокрушимой. Он ехидно рассмеялся, и звук этот был хуже любого крика.

— Наконец-то, — с наслаждением произнёс Азазель, приближая её лицо к своему. — Сколько же моих лучших демонов ты убила.

Лана уже хотела выхватить меч, рвануться вперёд, крикнуть, но вдруг почувствовала сильный удар по голове. Мир вспыхнул белым светом, затем покраснел. В глазах потемнело, и она потеряла сознание, падая на мягкую траву, которая уже начала впитывать кровь её друзей.

Ужин вампиров

Лана очнулась от мерной, тошнотворной качки. Холодное железо впилось в бёдра и плечи, оставляя на коже влажный, ржавый след. Клетка висела под самым потолком, удерживаемая массивными цепями, которые тихо позвякивали при каждом её движении — звук отдавался в висках, отдавал металлическим эхом. Когда она попыталась пошевелиться, прутья ответили ледяным окоченением, а сама клетка слегка качнулась, словно виселица на сквозняке.

Она была высоко. Слишком высоко, чтобы прыгнуть. Слишком высоко, чтобы просто закрыть глаза и не видеть то, что происходило внизу. Взгляд сам тянулся к полу, будто притянутый невидимой нитью.

Внизу раскинулся зал. Каменный, огромный, похожий на древний тронный чертог. Стены хранили старую резьбу, изображающую забытые битвы, но сейчас её перекрывали свежие пятна крови — багровые, влажные, ещё не успевшие почернеть. В углах, в глубоких тенях, валялись кости и обрывки того, что когда-то было одеждой охотников. По полу медленно ползли вурдалаки — твари с серой, пергаментной кожей и пустыми глазницами. Они грызли остатки так, как грызут падаль: не торопясь, с чавкающими, влажными звуками, которые эхом разносились под сводами, смешиваясь с запахом сырого камня и железа.

Посреди зала стоял длинный стол из чёрного, отполированного дерева. За столом сидели вампиры. Дорогие одежды, бархатные плащи, расшитые камзолы, золото колец и застёжек — всё сверкало в дрожащем свете канделябров. Они выглядели так, будто собрались на светский приём, а не на кровавую вакханалию. Разговаривали тихо, воспитанно. Смеялись, прикрывая рты льняными салфетками. Поднимали бокалы с густой красной жидкостью, позволяя ей слегка покачаться, прежде чем сделать глоток.

Только вместо блюд на столе лежали люди. Лансель. Элиза. Бернард. Левон. Привязанные широкими ремнями и верёвками к тяжёлым деревянным доскам, как туши, которые не должны упасть во время разделки. Они были живы. По крайней мере, в начале. Их глаза были широко открыты, полные немого, леденящего ужаса, но тела уже не слушались — скованные страхом, болью, безысходностью.

Вампиры резали их неторопливо, будто разделывали мясо, которого должно хватить на долгий вечер. Серебряные ножи скользили по коже с тихим, влажным шёпотом. Отрезали ровные куски, клали себе на тонкие фарфоровые тарелки, жевали, продолжая беседу о чём-то своём — о погоде, о вине, о дальних странах. Кровь стекала по желобкам досок в серебряные чаши, и кто-то, улыбаясь, доливал её в бокалы, как дорогое вино, смешивая с виноградным соком для вкуса. Запах меди висел в воздухе, тяжёлый, непробиваемый.

Элиза плакала беззвучно — слёзы текли в стороны, по вискам, потому что голову ей некуда было повернуть. Когда лезвие коснулось её бедра, она дёрнулась всем телом, пытаясь вырваться из ремней. Кожа натянулась, ремни врезались глубже, оставляя багровые полосы, но она лишь слабее забилась в агонии, выдыхая прерывисто, хрипло. Вампир даже не посмотрел на неё. Он продолжал говорить — о тканях, о торговых путях, о том, как смешно люди цепляются за свои правила, — и между словами аккуратно, почти лениво, резал дальше, отделяя кусок за куском. Хруст сухожилий звучал громче его слов. Элиза захлебнулась собственным рыданием и начала умолять, но её голос тонул в ровной беседе, как шёпот под музыку оркестра.

Бернард пытался держаться — до тех пор, пока один из вампиров не наклонился ближе и не спросил, улыбаясь обнажёнными клыками, как у него дела. И Бернард, дрожа, ответил, потому что мозг цеплялся за любой шанс быть «человеком», а не «едой». Вампир кивнул, будто удовлетворён ответом, и в следующий миг просто провернул нож глубже, попадая в кость. Сухой треск разнёсся под сводами. Бернард вскрикнул, выгнулся дугой, и этот крик прозвучал для них как смешная пауза в разговоре, повод для лёгкой, воспитанной усмешки.

Во главе стола сидел Азазель. Воздух вокруг него казался тяжелее, словно сама тьма сгущалась у его трона, вытесняя кислород, делая каждый вдох густым и вязким. У его ног лежала Ева. Голая. На шее — массивный стальной ошейник с внутренними шипами. Кожаный поводок был в руке владыки, как у хозяина, который держит собаку на короткой цепи. Ева не плакала. Она смотрела вперёд стеклянными, пустыми глазами, в которых давно угасла надежда. Она дышала тяжело, каждый вдох давался ей с трудом, вырываясь коротким, прерывистым стоном.

Азазель поднял взгляд вверх, прямо на клетку, где металась Лана. Его глаза светились в полумраке, как тлеющие угли, в которых не было ни злости, ни торжества — только холодное, изучающее любопытство.

— Проснулась, — сказал он, и это прозвучало почти ласково, словно отец будит дочь. — Последняя.

Лана попыталась вдохнуть, но воздух застрял в горле, став липким, тяжёлым, будто пропитанным кровью и страхом. Её трясло так, что прутья клетки зазвенели, звук разнёсся по залу, привлекая внимание всех сидящих внизу. Несколько голов повернулись. Взгляды скользнули по ней, оценивающе, без жалости.

— Как тебя зовут? — спросил Азазель. — Л… Лана… — выдавила она, и голос её сорвался на шёпот.

— Слышишь, Ева? — Азазель слегка дёрнул поводок, и Ева опустилась ниже, почти на колени, цепляясь пальцами за холодный, шершавый камень. — Твоя охотница боится. Успокой её. Ты ведь командир.

Ева подняла взгляд. В её глазах, тусклых и разбитых, на секунду мелькнула искра.

— Вам… не победить… людей… — прошептала она, и густая кровь потекла из уголка её рта, оставляя тёмный след на подбородке. Азазель улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего человеческого.

— Ты всё ещё говоришь, — сказал он спокойно. — Это мило.

Один из вампиров уронил серебряную вилку, рассмеялся и начал рассказывать что-то про городские сплетни, про новые моды в столице. Другой, не отрываясь от разговора, отрезал от живого человека очередной кусок мяса. Человек на столе застонал, глухо, прерывисто, и этот стон стал фоном, как музыка в трактире, неотъемлемая, привычная часть вечера.

Ева пошевелилась. Не сопротивляясь. Просто — как будто хотела сказать ещё что-то, найти слова, которых не существовало. Азазель посмотрел на неё, и в его лице мелькнуло раздражение. Не ярость. Раздражение хозяина, которого утомила игрушка, переставшая занимать. Он поднял Еву за поводок, как поднимают животное, заставляя её запрокинуть голову, обнажая бледную, покрытую потом шею. Он наклонился.

— Ты мне надоела, — сказал он. И укусил.

Звук был тихим, но отчётливым. Хрустнул клык, рассёк кожу. Кровь пошла сразу. Не брызнула — потекла, густо и тёмно, заливая грудь девушки и бледные руки владыки. Азазель пил спокойно, не торопясь, с закрытыми глазами, как пьёт человек, который давно привык, что всё вокруг принадлежит ему. Кто-то за столом поднял бокал и продолжил говорить о делах, будто ничего не произошло. Будто не угасла жизнь прямо у них перед глазами.

Ева дёрнулась. Руки попытались вцепиться в воздух, царапая пустоту, пальцы скрючились. Потом тело обмякло, став просто ещё одним грузом на конце поводка. Азазель отстранился, губы его были красными, забрызганы кровью. Он вытер угол рта тыльной стороной ладони, улыбнулся и, не глядя, бросил Еву на камень. Тело глухо, тяжело ударилось о пол.

Лана закричала. Это был не крик человека — это был звук, который вырывают из живого против его воли, разрывая связки, ломая голос. Звук, от которого лопается рассудок, оставляя лишь белую, оглушающую боль. И тьма снова закрыла ей глаза, тяжёлая, милосердная. Но крик ещё долго звучал в её голове, отражаясь от каменных стен, даже когда сознание окончательно ушло, унося с собой мир, в котором ещё оставалось хоть что-то живое.

Спасение

Она очнулась ночью. Тишина не была пустой — она была тяжёлой, словно воздух пропитался кровью и гнилью, став плотнее воды, глушащей любые отзвуки. Дышать приходилось через силу, каждым вдохом втягивая липкий, сладковато-железистый смрад, который въедался в ноздри, оседал на языке, напоминал о том, что только что здесь произошло.

Зал опустел. Вампиры ушли, унеся с собой циничный смех, звон фарфора и тяжёлый аромат дорогого вина, смешанный с человеческим теплом. Остались только вурдалаки. Их когти скребли по камню, челюсти работали с мерным, отвратительным чавканьем. Эхом под сводами разносился хруст костей — сухой, короткий, финальный.

Лана висела в клетке под самым потолком. Тяжёлые цепи вгрызались в запястья, оставляя на коже влажный, ржавый след. Металл леденил кости, каждый её непроизвольный вздох заставлял железо тихо звенеть. Внизу, на каменном полу, копошились тени. Вурдалаки доедали остатки. Они не торопились. Не рычали. Просто жевали. Словно время здесь остановилось, оставив только вечное, безразличное перемалывание плоти.

У подножия трона Азазеля стоял он. Не человек. Вампир в тяжёлом тёмном плаще, расшитом золотыми узорами, которые тускло поблёскивали в полумраке, словно старые монеты на дне колодца. На пальце блестело кольцо с синим камнем. От него поднимался тонкий, призрачный дымок, а сам камень светился изнутри — холодно, ровно, будто в нём тлела замороженная душа, отказывающаяся гаснуть.

Он смотрел вниз. На каменный пол, туда, где среди обрывков ткани и луж крови лежало тело Евы. В его лице не было торжества. Не было хищного любопытства. Было что-то другое — пустота, тяжёлая, древняя, от которой даже красные глаза казались не живыми, а выжженными.

Лана невольно шевельнулась. Цепи отозвались резким, металлическим лязгом. Звук прозвучал неестественно громко, разрезая тишину, как выстрел в замкнутом пространстве.

Вампир обернулся. Его движения были плавными, лишёнными суеты, словно он не поворачивался, а просто позволял взгляду сместиться.

— Ты ещё жива, — сказал он. Голос прозвучал ровно, без сочувствия, но и без злости. Словно констатация факта, записанного в книгу много лет назад. — Значит, Азазель оставил себе забаву на завтра. Или просто забыл про клетку под потолком.

— Кто ты? — прошептала Лана. Горло саднило, ободранное изнутри криком, который вырвался из неё до того, как тьма сомкнула глаза. Каждый звук давался с трудом, царапая связки.

— Ансанат, — ответил он и слегка наклонил голову, словно делая вежливый, почти театральный поклон хозяину дома, которого здесь больше не было. — Глава вампирской разведки. И твой единственный шанс.

— Помоги… — голос сорвался на хрип. Слёзы снова подступили к глазам, горячие, предательские, обжигающие кожу. — Я не хочу умирать. Только не так. Не стать пищей для них.

Она едва заметно кивнула вниз, туда, где вурдалак, чавкая, отрывал от кости чужую кисть.

Ансанат молчал. Длинно. Тяжело. Он смотрел на неё, не мигая, будто взвешивая не её слова, а вес её души, её страха, её готовности заплатить.

— Я могу устроить тебе побег, — наконец сказал он. — Но за это ты будешь мне должна.

— Я согласна, — сказала Лана, не пытаясь вникать. Ей было всё равно. Лучше вечный долг демону, чем зубы вурдалака в горле.

Ансанат не стал тянуть. Он достал кинжал. Лезвие было чёрным, матовым, словно выкованным из самой ночи, не отражающим ни одного блика. Он провёл им по ладони. Кровь потекла густая, тёмная, почти чёрная на фоне бледной кожи. Он поднял руку и произнёс слова. Язык был древним, грубым, каждый звук резал слух, как скрежет камня о металл, заставляя воздух вибрировать. Кровь на его ладони засветилась — слабым, пульсирующим синим светом, от которого пошла лёгкая дымка.

— Сделка на крови, — сказал он. Его взгляд стал тяжёлым, непроницаемым. — Сейчас объясню, как это работает.

Из учебника истории: Магия

Когда-то магия была частью мира. После Первой войны почти все маги погибли, а оставшиеся ушли и больше не появлялись. Их наследием стали артефакты, которыми могут пользоваться даже обычные люди.

Так, например, в Ордене Священной Защиты охотники используют изумрудные камни магической связи, позволяющие общаться на расстоянии.

Связанные судьбой

— Вот так я и выбралась, — рассказывала Лана. — Пришлось соврать Ордену. Сказала, что сбежала сама.

Её голос звучал тихо и ровно, но за этой внешней спокойностью чувствовалось напряжение, словно каждое слово давалось ей усилием воли, вытягиваемое из глубины, где ещё жила боль. Она смотрела на реку, избегая взгляда Фелдара, пальцы нервно перебирали траву.

Фелдар смотрел на неё с ошарашенным выражением, будто услышал это не ушами, а кожей. Солнце отражалось в его зелёных глазах, но внутри было темно, тяжело, как от свинца.

— Я и не знал… — выдохнул он. — Какой ужас тебе пришлось пережить. Но почему тебя назначили жнецом? Вы же были вне закона. Отряд Евы считали предателями.

— Глава Ордена счёл, что после всего, что я пережила, мне больше никогда не взбредёт в голову лезть в подобные авантюры, — ответила Лана, и в уголке её губ дрогнула тень улыбки, ломкая, безрадостная. — К тому же в отряде Евы я значительно усилила навыки. Я стала достойнее любого кандидата на пост Алого жнеца.

Лана вздохнула и крепче прижалась к Фелдару — не демонстративно, а как прижимаются к теплу, когда внутри до сих пор холодно, когда кости помнят ледяное дыхание смерти, когда тишина всё ещё звучит криками.

— Но он был прав, — продолжила она, и голос её стал тише, уходя в шелест воды. — После тех событий я больше никогда не полезу на владык демонов. Я своими глазами увидела силу Азазеля. Нам не суждено его убить. Мы для него как насекомые.

— Откуда Азазель узнал, что вы идёте на него? — спросил Чёрный жнец, хмурясь. Тень легла на его лицо, перечеркивая скулы. — Это была засада. Идеальная.

— Думаю, наводчик нас предал, — ответила Лана, и в её взгляде мелькнула боль, острая, незаживающая. — Ева так и не сказала, откуда получает информацию. Вероятно, именно источник нас и подставил.

Лёгкий ветерок разгонял солнечные лучи, рисуя на их лицах причудливые тени от прибрежных ив. Фелдар заметил, как волосы Ланы мягко колышутся, алые пряди на фоне зелёной травы, ловя свет. Он поймал себя на том, что слишком долго смотрит на неё — не как на соратницу, не как на подругу, с которой делил детство в Ордене, а как на женщину. Это было странно. Неловко. Неправильно.

Внутри груди что-то тёплое пульсировало в такт её дыханию. Не его сердце. Что-то чужое. Тягучее, навязчивое, как нить, вплетённая в мышцы. Он всегда тянулся к спокойным девушкам — тихим, мягким, тем, кто рядом с ним успокаивается и становится ещё тише. А Лана была другой. Сильной. Резкой. Она привыкла держать удар и смотреть прямо в глаза опасности. Её нельзя было «защитить» — с ней можно было только стоять рядом, плечом к плечу.

А Лане, наоборот, всегда казалось, что она сможет по‑настоящему отдаться только тому, кто сильнее её. Кто не попросит, а возьмёт. Кто покорит не словами и нежностью, а чистой волей. Они не подходили друг другу. Они знали это с юности. Это было аксиомой их дружбы. И всё же что-то тянуло. Невидимая нить, натянутая между ними, вибрировала, заставляя кровь бежать быстрее, сгущая воздух вокруг.

Фелдар пытался отмахнуться от этого ощущения, но не мог. Он будто ощущал физическое давление в груди, когда она была близко. Воздух между ними стал плотнее, насыщеннее, пахнущий травой, рекой и чем-то неуловимо электрическим.

— А помнишь, как Говер бегал за тобой всю учебку? — сменил тему жнец, пытаясь вытащить себя из этого странного оцепенения. Голос прозвучал чуть хрипло.

— Как такое можно забыть, — улыбнулась Лана, и улыбка её стала живее, хотя в глазах ещё плескалась тень прошлого. — Из-за него я с нетерпением ждала распределения. Он много лет не давал мне покоя. Цветы, стихи, вызовы на дуэль...

— Дуэли Говера. Это было очень смешно, — с ностальгией вспоминал Фелдар. — Помнишь как он вызвал Еву? Она отметелила его как щенка. Он тогда сказал, что этой девушке нет равных в бою парными клинками.

— Мой самый необычный поклонник, — ответила Лана.

— Почти все ребята были в тебя влюблены, — усмехнулся Фелдар, чувствуя, как напряжение чуть спадает, уступая место привычному ритму воспоминаний. — Но ты так никого и не выбрала.

— Если бы я кого-то выбрала, — Лана чуть прищурилась, и в глазах её вспыхнул старый огонь, тот самый, что делал её Алой жницей, — мне бы перестали оказывать столько внимания. Да и среди них не было никого, кто смог бы меня впечатлить.

— Вот как, — удивился Фелдар.

— Почему спрашиваешь?

— Мне всегда было интересно, — честно ответил он. — Вот и спросил.

Лана посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. В её взгляде читался вопрос, который она боялась задать вслух, но который уже звучал между ними громче слов.

— А ты? — спросила она тихо.

— Что я?

— Ты… не был влюблён в меня?

Фелдар даже не задумался.

— Не был.

Ответ прозвучал слишком быстро. Именно это и задело сильнее всего: не отказ, не холодность, а отсутствие борьбы. Как будто вопрос, который для неё вдруг стал важным, для него никогда не имел веса.

Лана подняла голову. В её взгляде мелькнуло то самое упрямство, с которым она всегда шла в бой, и что-то ещё — сомнение, злость, вызов. Будто она хотела доказать что-то не ему, а самой себе. Будто хотела проверить ту невидимую нить на прочность, разорвать её или убедиться, что она держит.

И она поцеловала Фелдара. Поцелуй вышел неловким — не потому, что они не умели, а потому, что они никогда не были «про это» друг с другом. В этом было больше проверки, чем страсти. Лана будто спрашивала мир напрямую, не через слова: «Это я? Или это сделка?»

Губы встретились неуверенно, дрожа, ища подтверждение. Фелдар замер. На мгновение он хотел отстраниться — не от неё, а от того, что происходило внутри. От этого всплеска чужой эмоции, который накрыл его с головой, как волна, от которой нельзя уйти. Но вместо этого он ответил, сам не понимая, почему. Его рука сама собой легла ей на плечо, притягивая ближе. Пальцы впились в ткань, чувствуя жар её тела.

И оба почувствовали. Искра. Удар. Слияние.

Это не было похоже на обычное желание. В нём не было мягкого начала, постепенного тепла, узнавания. Скорее — приказ крови, чужое пламя, которому их тела подчинились раньше, чем разум успел возмутиться. Пульс под рёбрами дёрнулся, отозвался эхом в груди другого, заставляя дыхание сбиться.

Лана отстранилась первой — резко, словно испугалась собственной реакции. Она отползла на шаг, дыхание её сбилось, грудь тяжело вздымалась. У неё в груди будто щёлкнуло: коротко, глупо, слишком живо для того, что между ними всегда было. Она успела подумать только одно — «почему». И тут же ответ пришёл сам, холодный, как вода в реке: потому что сделка. Потому что её линия жизни должна была оборваться, а теперь не оборвалась. Потому что судьбу не обманули — её переписали. И если ритуал действительно привязал её существование к Фелдару, то связь должна быть такой, чтобы не рвалась. Максимальная связь между мужчиной и женщиной — любовь.

От этой мысли Лане стало не по себе. Тошнота подступила к горлу, горькая, липкая. Она не хотела любить его. Не потому, что он плох — наоборот. Просто он не был тем мужчиной, которого она представляла рядом с собой. Ей всегда казалось, что она сможет покориться только сильному и волевому, тому, кто подавит её упрямство своей силой.