Черт в табакерке

Когда Соболев объяснил цель визита, она сначала побледнела, затем рассердилась.

— Илья назвал моё имя?

— После некоторого сопротивления.

— Я его убью.

Лебедев поднял глаза от книжки.

Соболев сказал:

— Эту фразу мы сегодня не записываем.

Зинаида Петровна невольно рассмеялась.

Напряжение немного спало.

— Простите. Что вам нужно знать?

— Только время. Илья Матвеевич был у вас вчера вечером?

— Был. Приехал около двадцати минут девятого. Я ждала к восьми и хорошо помню, насколько сильно он опоздал.

— Ушёл?

— После одиннадцати.

— Всё это время находился здесь?

— Да. Горничная подавала чай, а швейцар видел его и при входе, и при выходе.

— Этого достаточно.

Она посмотрела с удивлением.

— Вы не будете спрашивать, что он здесь делал?

— Для расследования убийства это неважно.

— Удивительно тактичный следователь.

Лебедев тихо сказал:

— Не говорите ему. Он привыкнет.

Соболев повернулся.

— Алексей Николаевич.

— Уже поздно.

Проверка заняла ещё несколько минут.

Горничная и швейцар подтвердили время.

На улице Лебедев закрыл записную книжку.

— Значит, после двадцати минут девятого Илья точно не мог быть в мастерской.

— Да.

— Но Коренев, по словам Корсакова, вероятнее всего умер между семью и восемью.

— Предварительно.

— Тогда визит Ильи вообще попадает прямо внутрь промежутка.

— Именно.

— Он мог убить отца перед уходом.

— Мог.

— Но зачем потом ехать к женщине и спокойно оставаться до одиннадцати?

— Люди после убийства иногда делают очень обычные вещи.

— Вы уже говорили.

— Значит, запомните.

Лебедев вздохнул.

— Всё равно Илья сейчас выглядит сильнее.

— Как версия — да.

— А Ведрин?

— Не забываем. Коренев собирался уничтожить его профессиональное имя.

— Расторгуев почти отпал.

— Как исполнитель — похоже.

Лебедев немного подумал.

— Получается, теперь двое.

— Нет.

— Почему?

— Потому что мы ещё плохо знаем сам вечер.

— Опять время.

— Да.

— И людей, которые оставались в мастерской.

Соболев посмотрел на него.

— Не людей. Последовательность.

— Вы специально избегаете слова «подозреваемые».

— Пока оно мешает.

Они зашли в небольшой трактир.

Не потому, что расследование требовало передышки, а потому, что Лебедев уже дважды посмотрел на витрину с пирогами.

Соболев заметил.

— Есть хотите?

— Немного.

— Тогда почему молчите?

— После вчерашней лекции о следствии я решил не перегружать вас лишними версиями.

— Голод — не версия.

— Отлично.

Они сели у окна.

Лебедев заказал пирог с мясом. Соболев — чай и расстегай.

— Вы опять едите, — заметил помощник.

— Вас это всё ещё удивляет?

— Уже меньше. Но я слежу за развитием.

— Очень опасная привычка.

Некоторое время они говорили не о деле.

Лебедев рассказал о хозяйке квартиры, которая решила заменить занавески и попросила его выбрать ткань.

— И вы выбрали?

— Синие.

— Почему?

— Они мне понравились.

— Сильный аргумент.

— Хозяйка сказала то же, только другим тоном.

— Что выбрала она?

— Коричневые.

— Значит, зачем спрашивала?

Лебедев развёл руками.

— Я тоже пытался понять.

— Иногда людям нужно не мнение, а подтверждение собственного.

— Это вы сейчас о занавесках или о свидетелях?

Соболев посмотрел на него.

— Начинаете портиться.

— Я учусь.

— Именно это и тревожит.

После короткой паузы Лебедев сам вернулся к делу.

— Если Илья действительно был последним близким человеком, который видел Коренева живым, нам надо точно понять, во сколько он ушёл.

— Да.

— Синицын сказал около половины восьмого.

— Приблизительно.

— Сам Илья говорит примерно то же.

— Да.

— Дворник мог видеть.

— Вот с него завтра и начнём.

— А потом?

— Потом ещё раз проверим время смерти у Корсакова.

Лебедев кивнул.

— И если совпадёт?

Соболев взял чашку.

— Тогда займёмся Ильёй серьёзнее.

— А если не совпадёт?

— Тогда будем рады, что не арестовали сына раньше времени.

Лебедев усмехнулся.

— Мне начинает нравиться ваша осторожность.

— Не привыкайте.

К вечеру они вернулись в Канцелярию.

Ответ из ресторана уже лежал на столе.

Алиби Расторгуева подтвердилось окончательно.

Соболев взял рабочий лист и перечеркнул его фамилию тонкой линией.

Не удалил совсем.

Расторгуев оставался важен для истории табакерки.

Но убийцей он почти наверняка не был.

Рядом оставались два имени.

Николай Ведрин.

Илья Коренев.

Лебедев посмотрел.

— Красиво.

— Что именно?

— Два человека. Два понятных мотива.

— Не увлекайтесь красотой.

— Уже понял.

— Завтра может остаться один. Или снова двое. Или выяснится, что оба не подходят.

— И тогда?

Соболев закрыл папку.

— Тогда будем искать человека, которого пока не замечаем.

Лебедев улыбнулся.

— Вот это уже звучит как настоящий детектив.

— Поэтому забудьте.

Дома Соболев застал Алексея Степановича на кухне.

Тот стоял перед открытым шкафчиком и раздражённо пересчитывал банки.

— Что случилось?

— Исчезло варенье.

Соболев остановился.

— Какое?

— Вишнёвое.

— Утром было.

Алексей Степанович медленно повернулся.

— Именно.

Соболев выдержал взгляд.

— Я ел.

— Сколько?

— Не помню.

— Банка была почти полная.

— Тогда подозрение падает на меня.

— Наконец-то следователь сделал правильный вывод.

Соболев улыбнулся.

— Завтра купим ещё.

— Уже купил.

— Тогда преступление раскрыто.

— Но ущерб остался.

За ужином он впервые за день не думал о Кореневе.

Алексей Степанович рассказывал о торговце, который уверял, будто новые яблоки значительно слаще вчерашних, хотя лежали в той же корзине.

Соболев слушал, ел и почти отдыхал.

Только позже, уже в кабинете, вернулся к делу.

На столе лежала табакерочная карточка.

Расторгуев принёс вещь.

Ведрин её переделал.

Коренев отказался подтверждать удобную для продажи историю.

Илья пришёл позже из-за денег.

Каждый человек пока имел своё понятное место.

Соболеву нравилось это.

Ничего лишнего.

Никаких невидимых врагов.

Никаких старых тайн.

Несколько обычных людей, каждый из которых что-то хотел от одного старого мастера.

А потом мастер умер.

Соболев закрыл папку.

Главное было не испортить дело раньше времени.

Не усложнить его сильнее, чем усложнили сами люди.

И не решить слишком рано, что чёрт обязательно должен находиться именно внутри табакерки.

Глава IV. Время, которое никто не видел

«Время редко лжёт само. Обычно за него лгут люди, которые пытаются вспомнить слишком точно».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

На следующее утро Петербург снова изменился.

Ночью подморозило. Вчерашняя вода на мостовой схватилась тонким льдом, у тротуаров появились серые неровные полосы, а снег, ещё недавно мягкий, теперь хрустел под сапогами.

Соболев стоял у окна и пытался завести старые карманные часы.

Пытался уже третий раз.

Механизм делал несколько оборотов и останавливался.

— Они знают, что вы торопитесь, — заметил Алексей Степанович.

— Часы ничего не знают.

— Поэтому и ведут себя так спокойно.

Соболев повернул ключ ещё немного.

Колесо снова дрогнуло.

Тик.

Тик.

Тишина.

— Упрямые, — сказал он.

— Хорошие часы.

— Почему?

— Плохие давно бы сделали вид, что работают.

Соболев посмотрел на него.

— Это вы сейчас о часах?

— Пока да.

На столе уже стоял завтрак.

Сегодня Алексей Степанович приготовил кашу, яйца и поставил кофейник так далеко от часов, насколько позволял стол.

Соболев заметил.

— Вы их опасаетесь?

— Я опасаюсь кофе рядом с разобранным механизмом.

— Я никогда не проливал кофе на часы.

— Именно поэтому не хочу начинать.

Соболев накрыл механизм стеклянным колпаком.

— Довольны?

— Пока.

Они завтракали спокойно.

Соболев не открывал папку Коренева и даже не брал газету.

Ему хотелось хотя бы десять минут пожить в мире, где никто никого не убил.

Алексей Степанович рассказывал о дворнике, который утром поскользнулся возле ворот, обругал лёд, потом посыпал его песком и ещё раз поскользнулся уже на песке.

— Значит, песок не помог.

— Помог. Второй раз он упал значительно осторожнее.

Соболев улыбнулся.

— Полезный опыт.

— Всё в жизни полезно, если пережил.

Только после кофе он снова подумал о деле.

Сегодня требовалось проверить самую простую вещь — время.

Не подозреваемых.

Не табакерку.

Не мотивы.

Время.

Илья Коренев утверждал, что пришёл к отцу около половины восьмого и ушёл примерно через четверть часа.

После этого около двадцати минут девятого появился у Зинаиды Петровны Чижовой.

Её прислуга и швейцар подтвердили.

Значит, промежуток между мастерской и Мойкой можно было восстановить.

И если удастся точно определить, когда Илья покинул отца, станет понятнее, насколько серьёзно его следует подозревать.

Лебедев ждал его возле Канцелярии.

— Доброе утро, Дмитрий Петрович.

— Доброе.

— Я уже поговорил с дворником дома Коренева.

Соболев остановился.

— С каким?

— С тем, который вчера сообщил, что Илья утром выходил.

— Я собирался сделать это сам.

— Решил проявить инициативу.

— Опасное занятие.

— Иногда удачное.

— Что выяснили?

Они вошли в кабинет.

Лебедев снял пальто и открыл записную книжку.

— В день убийства дворник видел Илью дважды. Первый раз около семи с небольшим — когда тот вошёл во двор. Второй — примерно без четверти восемь, когда вышел.

— Почему он запомнил время?

— Не время. Колокольный звон. В соседней церкви как раз звонили перед вечерней службой. Он говорит, что Илья вошёл незадолго до звона, а вышел уже после.

— Это лучше часов.

— Я тоже подумал.

— Не увлекайтесь совпадениями.

— Уже поздно.

Соболев сел.

— Значит, визит сына длился примерно полчаса.

— Похоже.

— И Коренев был жив около без четверти восьмого.

— Если Илья не врёт о том, что отец оставался жив, когда он уходил.

Соболев посмотрел на помощника.

— Правильно.

Лебедев заметно обрадовался.

— Вы опять сказали, что я прав.

— Не собирайте коллекцию.

— Уже собираю.

— Тогда храните подальше от меня.

Соболев взял вчерашнее заключение Корсакова.

— Поедем к доктору.

— Он будет рад.

— Эту шутку вы уже использовали.

— Значит, становится традицией.

Корсаков был у себя и действительно выглядел человеком, который заранее сожалел о появлении Соболева.

— Я ещё вчера всё написал.

— Поэтому сегодня хочу только понять написанное.

— Это ещё хуже.

Лебедев сел у окна.

Соболев положил перед врачом заключение.

— Вы определили смерть приблизительно между семью и восемью.

— Наиболее вероятно. Но я специально написал «приблизительно».

— Теперь у нас появился свидетель, который видел Коренева живым около без четверти восьми.

Корсаков посмотрел внимательнее.

— Кто?

— Сын.

— Надёжный?

— Это уже моя проблема.

— Тогда медицина вам не мешает. Коренев вполне мог умереть после этого времени.

— Насколько позже?

— Дмитрий Петрович, я не буду давать вам пять минут только потому, что вы нашли человека с часами.

— Не с часами. С дворником.

— Тем более.

Соболев усмехнулся.

— Хорошо. Тогда формулирую иначе. Если Коренев был жив около без четверти восьми, смерть около восьми или немного позже вашему заключению не противоречит?

— Нет. Не противоречит.

— А около половины девятого?

— Уже менее вероятно, но возможно.

— После девяти?

— Мне бы это не понравилось.

— Значит, наиболее разумно искать промежуток между уходом Ильи и примерно половиной девятого.

Корсаков поднял палец.

— Это уже не мой вывод. Это ваш.

— Именно.

— Тогда я спокоен.

Лебедев спросил:

— Доктор, а можно по характеру удара понять, стоял Коренев или сидел?

Корсаков повернулся к нему.

— Вот это хороший вопрос.

Лебедев посмотрел на Соболева почти победно.

— Не начинайте, — сказал тот.

Корсаков продолжил:

— Точно сказать нельзя, но положение повреждения позволяет предположить, что удар пришёлся сбоку и сверху. Если Коренев сидел, убийце было удобно стоять рядом. Если стоял — человек, вероятно, был одного с ним роста или выше.

— Рост Коренева?

— Около среднего.

— Ведрин выше.

— Да.

— Илья тоже.

— Да.

— Расторгуев?

— Примерно того же роста.

Лебедев задумался.

— Значит, это ничего не даёт.

— Вот теперь вы тоже начинаете понимать медицину, — сказал Корсаков.

— Спасибо.

— Это не было похвалой.

На улице Соболев задержался у крыльца.

— Теперь к мастерской?

— Да.

— Зачем?

— Хочу поговорить с соседями ещё раз. Но сегодня не о том, кого они видели. О том, что слышали.

Лебедев посмотрел на него.

— Вы всё-таки вернулись к звукам.

— Потому что никто после ухода Ильи Коренева не видел. А значит, кто-то мог решить, что он ещё работает, только по звуку.

— Часы.

— Не только.

Они начали с переплётной мастерской, находившейся за стеной.

Семён Гаврилович Бородин встретил их с некоторой настороженностью.

— Опять из-за Матвея Савельевича?

— Нам осталось уточнить одну вещь, — сказал Соболев. — Вечером после ухода его сына вы слышали работу мастерской?

Бородин подумал.

— Слышал что-то.

— Вот именно «что-то» и нужно вспомнить. Не пытайтесь сейчас решить, работал ли Коренев. Какие были звуки?

Переплётчик снял очки и протёр их краем фартука.

— Иногда металлический стук. У него постоянно что-нибудь стучало. Часы, механизмы, инструменты.

— Разговор слышали?

— После того, как сын ушёл, вроде нет.

— Шаги?

— Не помню.

— А равномерный стук?

Бородин задумался.

— Был. Несколько минут.

— Вы знаете испытательный механизм, которым пользовался Коренев?

— Если вы про эту штуку, которая стучит одинаково, пока не остановится, тогда да. Иногда надоедала ужасно.

— В тот вечер он работал?

— Похоже на то.

— До или после ухода Ильи?

Бородин пожал плечами.

— Вот этого не скажу. Тогда я не знал, что утром придётся вспоминать по минутам.

— И правильно, что не придумываете.

Соболев поблагодарил его.

В конторе торговца тканями хозяина не было, зато приказчик вспомнил несколько звуков ближе к восьми.

— Я уже собирался уходить, когда услышал сильный удар. Потом ещё какой-то металлический звук.

— Один сильный удар?

— Насколько помню — да. Я даже подумал, что у Коренева что-то тяжёлое упало.

— Сколько было времени?

Приказчик не стал отвечать сразу.

— Около восьми. Может, без нескольких минут. Я смотрел на часы, потому что собирался закрывать.

— После этого что-нибудь слышали?

— Минут через пять — дверь.

Соболев поднял глаза.

— Какую?

— Наружную. У них петля немного скрипела. Я всегда узнавал.

Лебедев сразу приготовился писать.

Соболев спросил спокойнее:

— Вы уверены, что это была именно дверь мастерской, а не соседняя?

— Почти уверен. Наши двери звучат по-разному.

— Человек вышел или вошёл?

— Этого не знаю.

— Шаги на улице?

— Не слышал.

— Разговор после?

— Нет.

— Свет в мастерской оставался?

Приказчик подумал.

— Кажется, да. Через стекло конторки было видно.

На улице Лебедев сказал:

— Вот это уже интереснее.

— Да.

— Сильный удар около восьми. Потом дверь.

— Да.

— Похоже на убийство и уход.

— Похоже.

— Значит, смерть могла наступить около восьми.

— Это согласуется с Корсаковым.

— И с тем, что Илья ушёл раньше.

Соболев ничего не сказал.

Лебедев посмотрел внимательнее.

— Вы сейчас о чём думаете?

— О свете.

— Что с ним?

— Если убийца ушёл, почему не погасил лампу?

— А зачем?

— Именно. Значит, не пытался создать впечатление, что мастерская закрыта.

— Может, просто не подумал.

— Скорее всего.

— Вы опять говорите «скорее всего».

— Сегодня можете записать.

Они поднялись на второй этаж к Евдокии Петровне Мещерской.

На этот раз дверь открылась быстрее.

— Я вас ждала.

— Почему?

— Потому что вчера после вашего ухода вспомнила ещё одну вещь.

Лебедев посмотрел на Соболева.

Тот сказал:

— Это всегда опасный момент.

Евдокия Петровна нахмурилась.

— Почему?

— Потому что воспоминание, появившееся после разговора со следователем, может быть настоящим, а может родиться из самого разговора. Поэтому рассказывайте медленно и только то, в чём уверены.

— Я уверена, что слышала, как кто-то сказал: «Не надо».

Соболев не изменился в лице.

— Когда?

— После ссоры Коренева с сыном.

— Мужской голос?

— Да.

— Коренева?

— Кажется.

— Почему решили, что его?

— Голос похож.

— Что было потом?

— Тишина. Потом один сильный удар.

— Через сколько?

— Не знаю. Может, через несколько минут.

— Слова второго человека слышали?

— Нет.

— Может быть, слово «не надо» вообще относилось к какой-нибудь работе?

Евдокия Петровна удивилась.

— Например?

— Мастер говорил помощнику не трогать механизм. Клиент хотел что-то открыть. Коренев отвечал на вопрос. Вариантов много.

Она задумалась.

— Может быть.

— Поэтому пока не будем превращать два слова в сцену убийства.

Лебедев тихо заметил:

— Вы сегодня особенно жестоки к красивым версиям.

— Они быстро размножаются.

Евдокия Петровна посмотрела на них обоих.

— Вы всегда так разговариваете?

— К сожалению, — сказал Соболев.

— К счастью, — одновременно ответил Лебедев.

Хозяйка рассмеялась.

Рыжая кошка на диване открыла глаза, посмотрела на них и снова уснула.

— А кошка опять ничего не слышала? — спросил Лебедев.

— Она услышала достаточно, чтобы спрятаться под буфет.

— После сильного удара?

— Да.

— Значит, хотя бы один свидетель у нас последовательный.

Соболев посмотрел на него.

— Не записывайте кошку.

— Уже передумал.

Они вернулись в мастерскую ближе к полудню.

Синицын находился в конторке и разговаривал с пожилой женщиной, пришедшей за часами.

Соболев не стал вмешиваться.

Он прошёл во внутреннюю комнату вместе с Лебедевым.

На столе всё ещё лежала табакерка.

— Сейчас будете слушать? — спросил помощник.

— Да.

Соболев осторожно завёл механизм.

— Только один раз.

— Почему?

— Потому что это улика, а не игрушка.

— Жаль.

— Вам уже понравился чёрт?

— Я начинаю относиться к нему профессионально.

— Это ещё хуже.

Соболев нажал на защёлку.

Крышка резко откинулась.

Изнутри выскочила маленькая чёрная фигурка.

Послышалось несколько звуков почти подряд.

Щелчок замка.

Удар крышки.

Короткий металлический стук внутри.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Соседи могли принять это за работу.

— Один раз — да.

— А сильный удар?

— Не этот. Слишком тихий.

— Значит, табакерка не объясняет того звука, который слышал приказчик.

— Похоже.

Соболев закрыл крышку.

— Но она могла быть открыта примерно в то же время.

— Кем?

— Кореневым.

— Или убийцей.

— Да.

Лебедев задумался.

— Если Коренев открыл её перед ударом, значит, показывал человеку.

— Скорее всего.

— Тогда человек стоял рядом.

— Да.

— И всё очень просто: разговор о табакерке, Коренев открывает механизм, что-то говорит, возникает ссора, человек хватает молоток.

Соболев посмотрел на него.

— Красиво.

— Спасибо.

— Поэтому не верю.

Лебедев вздохнул.

— Почему?

— Потому что слишком много действий мы сейчас придумали сами.

— Но они возможны.

— Возможны. А нам нужны те, которые произошли.

Синицын вошёл из конторки.

— Дмитрий Петрович, простите. Я закончил с клиентом. Вам что-нибудь нужно?

— Только одно уточнение, Фёдор Карпович. Вечером, когда вы уходили, лампа в мастерской оставалась гореть?

Синицын подумал.

— Да. Матвей Савельевич работал, поэтому я её не гасил.

— Наружная дверь была не заперта на ключ.

— Верно.

— Значит, если после вас кто-нибудь пришёл, ему достаточно было войти в конторку.

— Если дверь не успела захлопнуться до конца — да. Там старый замок. Иногда язычок не входил сразу.

— Коренев собирался его чинить?

Синицын усмехнулся.

— Уже года два.

— Сапожник без сапог.

— Точно.

— Хорошо, спасибо.

Соболев больше ничего не спрашивал.

Они вышли.

На улице Лебедев сказал:

— Получается, убийце даже ключ мог быть не нужен.

— Именно.

— Значит, вчерашний вопрос о ключе Ильи становится менее важным.

— Значительно.

— Вы не расстроены?

— Почему?

— Хорошая была улика.

— Возможность открыть незапертую дверь сложно назвать уликой.

— Но звучало.

— Вот поэтому и опасно.

Они направились к дому Ильи.

На этот раз разговор оказался короче, но спокойнее.

Илья встретил их уже без прежней враждебности.

— Снова о вчерашнем?

— О времени, — сказал Соболев. — Дворник подтверждает, что вы вышли из дома отца около без четверти восьми.

— Похоже на правду.

— Вы сразу отправились к Зинаиде Петровне?

Илья немного помолчал.

— Нет. Я вчера сказал не совсем точно.

Соболев посмотрел на него.

— Тогда сейчас самое время сказать точно.

— Я заехал в трактир.

— Надолго?

— Минут на десять или пятнадцать. Выпил две рюмки, потому что после разговора с отцом был зол.

— Почему вчера об этом не сказали?

— Потому что и без того выглядел достаточно плохо. Не хотелось добавлять пьянство после ссоры.

— Две рюмки — ещё не преступление.

— В вашем кабинете, возможно.

— Где трактир?

Илья назвал адрес.

— Кто-нибудь вас запомнил?

— Хозяин меня знает.

— Хорошо. Проверим.

Илья посмотрел на него.

— Я всё ещё главный подозреваемый?

— Вы человек, который видел отца незадолго до смерти и имел с ним серьёзный конфликт.

— Значит, да.

Соболев не стал спорить.

— Пока мы обязаны проверять вас внимательнее остальных.

— Я хотя бы понимаю почему.

— Это уже упрощает разговор.

Они проверили трактир.

Хозяин действительно помнил Илью.

— Пришёл злой, сел у стойки, выпил две рюмки и ушёл. Даже закусывать толком не стал.

— Во сколько?

— Без десяти восемь или около того. Я как раз велел мальчишке зажигать вторую лампу.

— Надолго задержался?

— Минут десять.

— Один?

— Один.

Когда они вышли, Лебедев открыл книжку.

— Получается интересно. Илья вышел от отца около без четверти восьми, почти сразу оказался в трактире и пробыл там минут десять. Потом поехал на Мойку, где его видят примерно в двадцать минут девятого.