Черт в табакерке

— Да.

— Для возвращения в мастерскую времени почти нет.

— Почти.

— Он мог выйти из трактира, вернуться, убить отца и потом поехать к Чижовой.

— Теоретически мог.

— Но зачем возвращаться?

— Вот это уже вопрос.

— Деньги.

— Отец обещал решить утром.

— Ссора.

— Уже закончилась.

— Тогда мотив становится слабее.

Соболев кивнул.

— Именно.

— Вы начинаете меньше подозревать Илью.

— Я начинаю меньше понимать, зачем ему было возвращаться.

— Это не одно и то же.

— Учитесь.

Лебедев улыбнулся.

— Теперь вы сами похвалили.

— Не увлекайтесь.

Они снова зашли пообедать.

На этот раз Лебедев выбрал небольшую столовую, которую рекомендовал его знакомый.

Соболев посмотрел на вывеску.

— Надеюсь, ваш знакомый жив.

— Вчера был.

— Уже хороший признак.

За столом они некоторое время вообще не говорили о расследовании.

Лебедев рассказывал о дяде, который однажды решил научиться кататься на коньках в пятьдесят два года и через десять минут решил, что ходьба значительно недооценена человечеством.

Соболев смеялся.

— И больше не пробовал?

— Пробовал через год.

— Зачем?

— Забыл, почему перестал.

— Вот это настоящая человеческая память.

— Я поэтому и вспомнил сегодня.

— Очень уместно.

Принесли мясо с картофелем.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Можно теперь о деле?

— Если вам обязательно.

— Мне кажется, у нас происходит странная вещь.

— Какая?

— Чем больше мы проверяем людей, тем слабее выглядят версии.

— Это хорошая вещь.

— Почему?

— Потому что версии должны исчезать, если факты их не поддерживают.

— Но тогда кто останется?

Соболев отрезал кусок мяса.

— Убийца.

— Очень успокаивает.

— Вы хотели простоты.

— Хотел.

— Вот она.

Лебедев подумал.

— Тогда сегодняшний итог такой: Расторгуев почти отпал, Ведрин пока имеет сильный мотив, но его время нужно проверить до конца, а Илья мог вернуться, но пока непонятно зачем.

— Хорошо.

— И ещё около восьми соседи слышали один сильный удар и потом дверь.

— Это важнее.

— Значит, убийство, вероятно, произошло около восьми.

— Вероятно.

Лебедев вздохнул.

— Я уже почти перестал раздражаться.

— Плохой признак.

После обеда они вернулись в Канцелярию.

Соболев достал рабочий лист.

Илья Коренев.

Николай Ведрин.

Рядом с Расторгуевым появилась помета: «Алиби подтверждено».

Соболев не добавил новых фамилий.

Лебедев заметил это.

— Никого нового?

— Нет.

— Даже женщину Малинину?

— Она приходила раньше и пока не связана с последним часом.

— Значит, подождёт.

— Да.

Соболев написал ниже:

«Вероятный момент убийства — около восьми. После сильного удара слышали дверь».

Потом добавил:

«Проверить: кто мог прийти после ухода Ильи?»

Лебедев прочитал.

— Вот это уже сложнее.

— Почему?

— Потому что дверь могла быть незаперта, а значит, войти мог почти любой.

Соболев посмотрел на него.

— Не любой.

— Почему?

— Человек должен был знать, что Коренев ещё в мастерской.

— Свет.

— Да.

— И решиться войти поздно вечером.

— Да.

— Значит, скорее знакомый.

— Именно.

Лебедев немного подумал.

— Тогда круг всё равно небольшой.

— Надеюсь.

К вечеру Соболев вернулся домой.

Алексей Степанович встретил его у дверей столовой.

— Ужин через двадцать минут.

— Я поел днём.

— Одно другому не мешает.

— Вы уверены?

— В вашем случае — абсолютно.

Соболев прошёл в кабинет.

На столе лежала купленная накануне книга рассказов.

Он открыл её с середины.

Прочитал страницу.

Потом ещё одну.

Закрыл.

Мысли всё равно возвращались к сильному удару около восьми.

И к двери.

Если свидетель не ошибся, убийство выглядело почти буднично.

Человек вошёл.

Поговорил с Кореневым.

В какой-то момент один из них приблизился к рабочему столу.

Другой взял молоток.

Один удар.

Несколько минут тишины.

Скрип двери.

И всё.

Без тайного механизма.

Без сложного трюка.

Без тщательно рассчитанного убийства.

Возможно, именно поэтому оно и было трудным для следствия.

Человек всегда ищет сложность там, где не хватает ответа.

Ему кажется, что большая беда должна иметь большую причину, а страшное преступление — сложный замысел.

Но чаще всего человеческая жизнь ломается проще.

Одно слово, сказанное не вовремя.

Один страх, которому позволили стать сильнее рассудка.

Одна рука, потянувшаяся к вещи, лежавшей слишком близко.

Соболев посмотрел на старые часы под стеклянным колпаком.

Механизм мог состоять из сотни деталей.

Но чтобы он остановился, иногда достаточно было одной.

С людьми, подумал Соболев, всё устроено не намного сложнее.

Глава V. Человек, который слишком хорошо подходит

«Самая опасная версия — не та, которая кажется невероятной, а та, в которой всё слишком удобно становится на свои места».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

Утро началось с того, что Алексей Степанович обнаружил на кухне сломанную ручку кофейной мельницы.

Соболев застал его у стола с выражением человека, которому только что сообщили о серьёзном нарушении общественного порядка.

— Что произошло?

— Она сломалась.

— Вижу.

— Вчера работала.

— Большинство сломанных вещей ещё вчера работало.

Алексей Степанович посмотрел на него.

— Именно поэтому я вас и позвал.

Соболев взял мельницу, повернул ручку и почувствовал, что ось свободно проворачивается внутри.

— Сорван штифт.

— Это хорошо или плохо?

— Это означает, что нужен новый штифт.

— Я понял. А кофе?

Соболев посмотрел на него.

— Вот это действительно серьёзнее.

Алексей Степанович поставил руки на стол.

— Наконец-то вы правильно расставляете приоритеты.

В доме нашёлся старый кофейник, которым давно не пользовались. Пока Алексей Степанович возился с ним, Соболев принёс из кабинета небольшой футляр с инструментами.

— Вы будете чинить сейчас?

— Пять минут.

— В прошлый раз ваши пять минут с часами продолжались до обеда.

— Мельница проще.

— Именно этого я и боюсь.

Соболев вытащил обломок штифта, подобрал подходящий кусочек стальной проволоки и начал подгонять его.

Алексей Степанович наблюдал.

— Вы когда-нибудь думали открыть мастерскую?

— Нет.

— Правильно.

— Почему?

— Там люди ждут результата.

Соболев поднял глаза.

— А дома?

— Дома я давно ничего не жду. Поэтому иногда приятно удивляюсь.

Через семь минут ручка снова вращалась.

Алексей Степанович проверил.

— Работает.

— Как видите.

— Не идеально.

— Тогда отдам обратно.

— Не надо. Я всегда говорил, что идеал — враг завтрака.

Через несколько минут кофе уже стоял на столе.

Соболев пил его медленно и думал о вчерашнем вечере Коренева.

Время убийства понемногу сужалось.

Илья покинул мастерскую примерно без четверти восемь. Почти сразу появился в трактире. Около восьми ушёл оттуда, а к двадцати минутам девятого уже был на Мойке.

Где-то между этими точками оставалось пространство.

Небольшое.

Но достаточное.

Ведрин казался даже удобнее сына.

У него был ясный профессиональный мотив, тяжёлый разговор с Кореневым, страх потерять имя. Однако он утверждал, что ушёл около семи и сразу отправился к Климову.

До сих пор это проверили только приблизительно.

Сегодня Соболев решил довести эту часть до конца.

— Вы опять здесь только телом, — заметил Алексей Степанович.

— Сегодня хотя бы пью кофе.

— Это прогресс.

Соболев поставил чашку.

— Иногда мне кажется, вы ведёте отдельное расследование моей жизни.

— Нет. В отличие от вас я уже знаю виновного.

— И кто?

— Работа.

— Мотив?

— Вы ей слишком многое позволяете.

Соболев улыбнулся.

— Не передавайте Лебедеву. Он начнёт строить версию.

Лебедев уже ждал его в Канцелярии.

На столе лежали вчерашние записи, рядом — небольшой лист с маршрутом Ведрина.

— Я решил облегчить нам жизнь, — сказал он. — Мастерская Коренева, лавка Климова, дом Ведрина. Расстояния небольшие.

Соболев посмотрел на лист.

— Вы сами измеряли?

— Нет. По карте.

— Значит, сегодня измерим ногами.

— Я начинал догадываться.

— Вас это огорчает?

— Нет. Просто следствие постепенно становится очень полезным для здоровья.

Соболев надел перчатки.

— Начнём с Ведрина. Но сегодня я хочу не столько спрашивать его о мотиве, сколько восстановить самый конец разговора с Кореневым.

— Думаете, он ещё что-то не сказал?

— Почти каждый человек что-нибудь не говорит в первый раз. Иногда потому, что врёт. Чаще потому, что не понимает, какая подробность важна.

— А Ведрин?

— Посмотрим.

Ведрина они нашли в его мастерской.

Он сидел за столом над небольшими настольными часами. При их появлении отложил инструмент и снял очки.

— Доброе утро, Дмитрий Петрович. Я уже начинаю подозревать, что скоро смогу назначать вам постоянное время.

— Тогда выбирайте после завтрака.

— Почему?

— До завтрака я хуже разговариваю.

Лебедев тихо сказал:

— Подтверждаю.

Соболев посмотрел на него.

— Алексей Николаевич обладает редким даром подтверждать то, о чём его не спрашивали.

Ведрин улыбнулся.

— Садитесь. Я догадываюсь, что снова из-за Матвея Савельевича.

— Сегодня я хочу вернуться только к последним минутам перед вашим уходом. Вчера вы хорошо объяснили причину ссоры, но меня интересует не причина. Что происходило в самой мастерской?

Ведрин немного подумал.

— Мы стояли у его стола. Я говорил громче, он — как обычно. Чем сильнее я злился, тем спокойнее становился Матвей Савельевич. У него был настоящий талант доводить человека вежливостью.

— Вы оставались всё время у стола?

— Почти. Один раз отошёл к окну, потому что хотел закончить разговор и уйти. Потом вернулся.

— Коренев вставал?

Ведрин нахмурился, стараясь вспомнить.

— Да. Подошёл к шкафу и достал небольшую коробку с деталями. Кажется, хотел показать мне старую пружину и объяснить, чем она отличается от той, которую я изготовил.

— Табакерка в это время лежала на столе?

— Лежала. Он несколько раз брал её в руки.

— Открывал?

— Да, кажется, один раз. Проверял механизм.

Соболев не стал сразу развивать эту деталь.

— Вчера вы говорили, что после разговора просто ушли. Вы действительно расстались спокойно?

Ведрин долго молчал.

Потом усмехнулся.

— Вот теперь добрались до неприятной части.

— Поэтому и пришлось прийти второй раз.

— Я ударил рукой по столу.

Лебедев поднял глаза.

Ведрин продолжил уже без прежнего раздражения:

— Не Коренева. По столу. Сильно. Сбил коробку с мелкими деталями, несколько винтов рассыпались по полу. Матвей Савельевич посмотрел на меня и сказал, что если я собираюсь уничтожать его мастерскую, пусть хотя бы начну с вещей подешевле.

— После этого вы подняли то, что упало?

— Частично. Несколько деталей собрал, остальные он велел оставить.

— Рабочий молоток тоже был на столе?

Ведрин задумался.

— Бронзовый? Да. Он сдвинулся и упал на пол.

— Вы его подняли?

— Поднял и положил обратно.

В комнате стало тише.

Лебедев ничего не записывал несколько секунд.

Ведрин посмотрел на него.

— Теперь, полагаю, это выглядит особенно хорошо.

Соболев ответил спокойно:

— Пока выглядит как мастер, который поднял инструмент с пола.

— Инструмент, которым через час убили человека.

— Поэтому я и спрашиваю.

Ведрин провёл ладонью по лицу.

— Я не сказал вчера именно потому, что понимал, как это прозвучит. Я был в ярости, держал этот молоток в руках, потом ушёл, а Коренева нашли мёртвым. Очень удобно для следствия.

— Для следствия удобнее правда, даже если она выглядит плохо.

— Это легко говорить следователю.

— Нет. Следователю как раз приходится потом с этой правдой разбираться.

Ведрин посмотрел на него внимательнее.

— Вы не считаете это доказательством?

— Если бы каждый мастер, поднявший молоток в мастерской, автоматически становился убийцей, Петербург пришлось бы наполовину арестовать.

Лебедев заметил:

— И оставить без ремонта часы.

— Это, пожалуй, было бы хуже, — сказал Ведрин.

Напряжение немного спало.

Соболев продолжил:

— Какой была последняя фраза Коренева, которую вы помните?

Ведрин посмотрел на разобранные часы перед собой.

— Он сказал, чтобы утром я принёс список всех работ, которые делал таким способом. Не только табакерку.

— А вы?

— Пообещал, что подумаю.

— Не согласились?

— Тогда ещё нет.

— И ушли.

— Да. Был зол настолько, что боялся снова что-нибудь сказать. Иногда лучший способ закончить разговор — просто выйти.

— Вы видели кого-нибудь, когда покидали мастерскую?

— Фёдор Карпович был в конторке. Я сказал ему, что ухожу. На улице, кажется, никого знакомого.

— После этого направились прямо к Климову.

— Да. И если вы хотите проверить ещё раз, проверяйте. Я даже буду рад.

— Почему?

— Потому что чем точнее станет время, тем меньше у вас останется возможности посадить меня за убийство, которого я не совершал.

— Разумно.

Соболев поднялся.

— Сегодня больше не задержим.

Ведрин удивился.

— Вы даже не спросите, почему я мог захотеть убить его?

— Об этом мы уже говорили. Ваш мотив понятен.

— Звучит неприятно.

— Зато коротко.

На улице Лебедев открыл записную книжку.

— Теперь Ведрин выглядит почти идеально.

— Слишком.

— Опять это слово.

— Какое?

— «Слишком».

Соболев остановился.

— У нас есть человек, который поссорился с Кореневым, боялся потерять репутацию, был последним из известных нам людей, державших орудие убийства в руках, и ушёл сердитым.

— Именно.

— Если теперь выяснится, что его время не подтверждается, версия станет очень сильной.

— Да.

— А если подтверждается?

— Тогда всё красивое придётся выбросить.

Лебедев усмехнулся.

— Вам даже немного нравится уничтожать хорошие версии.

— Нравится, когда они погибают раньше невиновных людей.

От мастерской Коренева до лавки Климова они решили пройти пешком.

Обычным шагом дорога заняла около восьми минут.

Лебедев посмотрел на часы.

— Если Ведрин ушёл около семи, всё сходится.

— Слишком приблизительно.

— Значит, нужен человек, который видел его у Климова точно.

Климов встретил их уже без прежней любезности.

— Господа, если вы будете приходить каждый день, мне придётся включить разговоры с Канцелярией в стоимость инструмента.

— Тогда Ведрин окончательно вас возненавидит, — сказал Лебедев.

Климов подумал.

— Он и так считает мои цены преступлением.

— Вот видите, у вас почти профессиональная связь.

Соболев остановил начинавшийся разговор.

— В день убийства, когда Ведрин пришёл за резцами, в лавке был кто-нибудь ещё?

Климов задумался.

— Помощник был. И Пётр Васильевич Мохов.

— Кто это?

— Мастер по замкам. Хороший человек, только разговаривает больше, чем работает.

— Где его найти?

Климов назвал адрес.

Мохов действительно оказался разговорчивым.

Он встретил Соболева и Лебедева почти с удовольствием.

— Раз из Канцелярии пришли, значит, наконец кому-то понадобилось то, что я видел. Обычно люди спрашивают меня только о замках.

— Сегодня тоже почти о замках, — сказал Лебедев. — Только без замка.

Мохов рассмеялся.

— Хорошо. Тогда спрашивайте.

Соболев объяснил, какой вечер его интересует.

— Николая Ведрина помните?

— Конечно. Мы столкнулись в дверях у Климова. Я выходил, он входил.

— Можете приблизительно назвать время?

— Тут как раз могу почти точно. Было без пяти семь или около того. Я опаздывал на Гороховую и посмотрел на часы в лавке.

— Насколько они точные?

— Климов ими торгует, поэтому, надеюсь, хотя бы свои часы держит в порядке.

— Вы сами сверялись?

— У меня были карманные. Разница небольшая, минута или две.

— Значит, около без пяти семь Ведрин уже был у Климова.

— Именно.

— Каким он вам показался?

Мохов пожал плечами.

— Мрачным. Обычно Николай хотя бы здоровается, а тут буркнул что-то и прошёл мимо. Я ещё подумал, что Климов опять поднял цену на сталь.

— Он спешил?

— Скорее был раздражён. Но бежать не бежал, дыхание обычное.

Соболев поблагодарил.

Когда они вышли, Лебедев выглядел задумчиво.

— Если Мохов прав, Ведрин должен был выйти из мастерской Коренева примерно без десяти семь.

— Или несколькими минутами раньше.

— И почти сразу оказался здесь.

— Да.

— У него остаётся совсем мало времени на убийство.

Соболев посмотрел на него.

— Алексей Николаевич, давайте пока забудем о времени.

— Зачем?

— Кто видел Коренева после ухода Ведрина?

Лебедев остановился.

Несколько секунд он молчал.

Потом медленно сказал:

— Илья.

— Именно.

— Сын пришёл значительно позже.

— Дворник видел его входящим.

— А Синицын подтверждает, что отец и сын разговаривали.

— Да.

Лебедев закрыл глаза.

— Получается, мы полдня выясняли, успел ли Ведрин убить Коренева до семи, хотя Коренев совершенно точно разговаривал с сыном позже.

Соболев не ответил.

Лебедев открыл глаза.

— Вы это специально?

— Что?

— Хотите, чтобы я сам понял, насколько глупо выглядит наша версия?

— Наша?

— Хорошо. Моя.

Соболев улыбнулся.

— Не расстраивайтесь. Я тоже слишком долго смотрел на Ведрина.

— Но вы начальник.

— Это не помогает.

— Я надеялся, что помогает.

— Тогда вас ждёт ещё много разочарований.

Они пошли дальше.

Лебедев несколько минут молчал, потом вдруг засмеялся.

— Всё-таки это смешно.

— Немного.

— Мотив, молоток, ссора, репутация. Мы уже почти посадили человека.

— Мы никого не посадили.

— В голове.

— В этом и польза проверки.

— Значит, Ведрин отпадает.

— Как непосредственный убийца — почти наверняка.

— Почему «почти»?

— Потому что я не люблю окончательных выводов до завершения проверки.

— Но Коренев был жив после его ухода.

— Да.

— Тогда всё.

— Тогда всё.

Лебедев удовлетворённо кивнул.

— Спасибо.

— За что?

— Иногда человеку нужно, чтобы начальник просто согласился.

— Не привыкайте.

Они решили пройти до Невского пешком.

На углу Соболев остановился возле небольшой булочной.

— Зайдём.

Лебедев посмотрел на вывеску.

— По делу?

— Нет.

— Это меня радует.

Внутри пахло свежим хлебом, горячим молоком и ванилью.

За прилавком стояла молодая продавщица в белом переднике.

Соболев заказал две ватрушки и кофе.

Лебедев посмотрел на него.

— Вы часто здесь бываете?

— Иногда.

— И молчали?

— Не понимал, что обязан сообщать помощнику о булочных.

— Между нами должно быть доверие.

— В уголовных делах.

— Я считаю хорошую ватрушку вопросом государственной важности.

— Именно поэтому вам пока не дают самостоятельных дел.

Они встали у окна.

На улице ехали сани, мальчишки лепили грязный снег у водосточной трубы, пожилой господин осторожно обходил лужу.

Несколько минут они ели молча.

Лебедев первым нарушил тишину.

— Дмитрий Петрович, а вы вообще часто позволяете себе просто остановиться посреди дня?

Соболев посмотрел на него.

— Сейчас остановился.

— Я вижу. Поэтому и спрашиваю.

— Иногда.

— Без дела?

— Даже без убийства.

— Это неожиданно.

— Ваше представление обо мне становится оскорбительным.

— Наоборот. Расширяется.

Соболев сделал глоток кофе.

— Ещё немного, и вы выясните, что я читаю книги.

— Уже знаю.

— Тогда положение совсем серьёзное.

Лебедев улыбнулся.

Потом неожиданно спросил:

— Вам не жаль Коренева?

Соболев не ответил сразу.

За окном продавец газет что-то выкрикивал прохожим.

— Жаль.

— Вы почти не говорите об этом.

— А что изменится, если буду говорить?

— Ничего.

— Вот поэтому.

Лебедев кивнул.

— Просто иногда кажется, что во время следствия человек постепенно превращается в тело, время смерти, мотив и несколько показаний.

Соболев посмотрел на него внимательнее.

— Поэтому и нужно иногда выходить из мастерской.

— В булочную?

— Например.

— С ватрушкой он снова становится человеком?

— Нет. Но следователь хотя бы вспоминает, что сам ещё человек.

Лебедев некоторое время молчал.

— Это запишу.

— Не надо.

— Почему?

— Потом будете цитировать.

— Хорошая мысль.

— Именно этого я и боюсь.

После булочной они отправились к дому Ильи.

Теперь Соболева интересовало не алиби сына после двадцати минут девятого. Оно уже было подтверждено.

Ему нужно было ещё раз понять конец разговора с отцом.

Илья встретил их спокойнее, чем прежде.

— Я уже начинаю угадывать дни ваших посещений.

— Постараемся не превращать это в семейную традицию, — сказал Соболев.

— О чём сегодня?

— О последних минутах с отцом. Ведрина мы почти вывели из числа непосредственных подозреваемых.

Илья удивился.

— Почему вы говорите мне это?

— Потому что теперь ваши показания о том, что отец был жив после его ухода, подтверждают важную вещь. Хочу понять их точнее.

Илья жестом пригласил их сесть.

— Спрашивайте. Только если опять заставите меня вспоминать каждое слово той ссоры, боюсь, в третий раз я начну придумывать более умные ответы за самого себя.

— Именно этого не нужно. Расскажите, каким отец был, когда вы уходили.

Илья задумался.

— Уже не злым. Скорее усталым от меня. Я тоже устал спорить. Он сел за стол и сказал, что утром мы поговорим ещё раз.

— Он собирался дать вам деньги?

— Не пообещал. Но я был уверен, что даст хотя бы часть.

— Почему?

Илья чуть улыбнулся.

— Потому что знал отца. Он любил сначала объяснить мне, насколько я безнадёжен, а потом всё равно помочь.

— Поэтому вы ушли с надеждой.

— Да.

— Не было ощущения, что разговор окончательно разрушил ваши отношения?

Илья покачал головой.