Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Черт в табакерке.

— Поэтому вы ушли с надеждой.

— Да.

— Не было ощущения, что разговор окончательно разрушил ваши отношения?

Илья покачал головой.

— Мы с отцом могли сказать друг другу ужасные вещи, а через два дня спокойно обсуждать часы. Так было всю жизнь.

— Он занимался чем-нибудь, когда вы вышли?

— Сел за рабочий стол. Кажется, смотрел бумаги. На краю лежала серебряная коробочка — теперь понимаю, что та самая табакерка.

— Открывал при вас?

— Не помню, чтобы открывал. Я тогда думал не о ней.

— Синицын находился в конторке?

— Видел его, когда выходил.

Соболев кивнул.

Этого было достаточно.

— Ещё одно. Вчера вы говорили, что после мастерской зашли в трактир. Мы проверили, хозяин вас помнит.

— Значит, хоть здесь я не выгляжу лжецом.

— Вы солгали только в первый раз.

Илья усмехнулся.

— Спасибо за утешение.

— Следователи редко умеют утешать.

— Я уже заметил.

У двери Илья остановил Соболева.

— Дмитрий Петрович, можно спросить? Вы правда думаете, что я мог вернуться после трактира и убить отца?

Соболев ответил не сразу.

— Пока такая возможность существует по времени, я обязан её учитывать. Но между возможностью и правдой большая разница.

— Что должно её убрать?

— Ответ на простой вопрос: зачем вам было возвращаться, если вы рассчитывали утром получить деньги.

Илья посмотрел в сторону.

— Именно. Незачем.

— Это хороший аргумент. Но не доказательство.

— Вы всегда оставляете человеку половину надежды?

— Нет. Просто стараюсь не давать целую раньше времени.

Они вышли.

Лебедев сказал уже на лестнице:

— Его мотив тоже становится слабее.

— Да.

— Вчера он выглядел опаснее.

— Потому что мы знали только о ссоре.

— А сегодня знаем, что отец собирался продолжить разговор утром.

— И что Илья ожидал денег.

— Значит, убийство отца было ему невыгодно.

— В этот момент — похоже.

Лебедев вздохнул.

— Если так пойдёт дальше, мы скоро останемся без подозреваемых.

— Это лучше, чем остаться с неправильным.

В Канцелярию они вернулись ближе к четырём.

Соболев положил перед собой рабочий лист.

Расторгуев — алиби подтверждено.

Ведрин — Коренев достоверно жив после его ухода.

Илья — остаётся в проверке, но мотив стал менее однозначным.

Лебедев стоял рядом.

— Хотите кого-нибудь добавить?

— Нет.

— Но тогда список становится совсем коротким.

— Пусть.

— У нас ведь были ещё посетители днём.

— Были.

— Например, женщина, фамилия которой записана в журнале.

Соболев посмотрел на лист.

— Малинина?

— Вера Андреевна. Она приходила около четырёх.

— Зачем?

— В записи указан ремонт музыкальной шкатулки.

— И ушла задолго до вечера.

— Да.

— Значит, пока нет причины делать её подозреваемой.

Лебедев кивнул.

— Просто хотел проверить, не собираемся ли мы начать добавлять людей ради количества.

— Не собираемся.

— Хорошо.

Соболев посмотрел на часы.

— Есть ещё одна вещь.

— Какая?

— Нам известно, что около восьми соседи слышали сильный удар и позже дверь.

— Да.

— Но мы до сих пор не знаем, кто мог прийти к Кореневу после ухода Ильи.

— Потому что дверь была незаперта.

— Верно.

— И войти мог знакомый человек.

— Скорее всего.

Лебедев немного подумал.

— Значит, завтра будем восстанавливать не тех, кто был в мастерской раньше, а тех, кто мог вернуться.

— Именно.

— Ведрин мог вернуться?

— Теоретически нет, его уже видели в другом месте.

— Расторгуев тоже.

— Да.

— Илья?

— По времени мог, хотя смысл пока неясен.

— А кто ещё?

Соболев закрыл папку.

— Вот это и предстоит выяснить.

Вечером он вернулся домой раньше обычного.

Алексей Степанович как раз менял фитиль в лампе.

— Вы опять рано.

— Уже почти семь.

— По вашим меркам — середина дня.

Соболев снял пальто.

— Что на ужин?

Алексей Степанович замер.

— Второй раз за неделю вы спрашиваете сами.

— Привыкайте.

— Не могу. Слишком подозрительно.

— Вы начинаете мыслить как Лебедев.

— Тогда положение действительно серьёзное.

На ужин была телятина с картофелем.

Алексей Степанович рассказал, что кофейная мельница после утреннего ремонта проработала весь день.

— Значит, штифт держится.

— Пока.

Соболев улыбнулся.

— Не говорите Лебедеву.

— Почему?

— Он ненавидит это слово.

После ужина Соболев прошёл в кабинет.

Но папку Коренева открывать не стал.

Снял с полки книгу, которую купил несколько дней назад, сел у лампы и заставил себя прочитать две главы.

На этот раз он даже запомнил, о чём.

Потом отложил книгу и посмотрел на старые часы.

Сегодня расследование потеряло почти идеального подозреваемого.

Ведрин подходил так хорошо, что в какой-то момент хотелось перестать проверять.

Ссора. Репутация. Молоток в руках. Гнев.

Всё лежало рядом, словно детали уже собранного механизма.

Не хватало только одной мелочи.

Коренев продолжал жить после его ухода.

И эта единственная мелочь делала бессмысленным всё остальное.

Соболев подумал, что люди слишком любят завершённые картины.

Увидев несколько подходящих деталей, они торопятся заполнить пустые места сами.

Мотив становится намерением.

Гнев — насилием.

Возможность — поступком.

А подозрение незаметно превращается в уверенность.

Настоящее следствие должно было двигаться в обратную сторону.

Не добавлять то, чего не знаешь.

Убирать то, что не выдержало проверки.

Пусть в конце останется совсем немного.

Но это немного должно быть правдой.

Соболев взял часы и завёл их.

Механизм пошёл ровно. Тик. Тик. Тик.

Он слушал несколько секунд.

Иногда, чтобы починить часы, нужно было найти сломанную деталь.

А иногда — признать, что деталь, которую ты собирался заменить, всё это время была совершенно исправна.

Глава VI. После восьми

«Самое трудное в расследовании — не найти человека, который мог войти. Труднее понять, зачем ему понадобилось возвращаться».

Из записной книжки Дмитрия Соболева

Утро Соболева началось не с убийства, а с пуговицы.

Она оторвалась от жилета именно в тот момент, когда он собирался сесть за стол, упала на пол, покатилась под шкаф и исчезла.

Соболев опустился на колено и заглянул в щель.

Пуговицы не было видно.

— Алексей Степанович, у меня пропала пуговица, и, судя по всему, она решила укрыться под шкафом.

Из столовой отозвался недовольный голос:

— Она не пропала, Дмитрий Петрович. Она упала. Для следователя это удивительно неточная формулировка.

Через несколько секунд Алексей Степанович появился в дверях с салфеткой в руках.

— Показывайте место преступления.

— Под шкафом.

— И вы не смогли достать её сами?

— Если бы смог, не звал бы вас.

Алексей Степанович посмотрел сначала на Соболева, затем на шкаф.

— Двадцать два года государственной службы, а в критический момент человек побеждён пуговицей.

— Я предпочитаю считать это временным отступлением.

Алексей Степанович принёс длинную деревянную линейку, провёл ею под шкафом, и через несколько секунд пуговица выкатилась обратно.

Соболев поднял её с пола.

— Благодарю.

— Всегда пожалуйста. Убийства расследуйте сами, а сложные дела вроде пуговиц оставляйте мне.

— Разумное распределение обязанностей.

Соболев подошёл к зеркалу.

— Пришить сможете?

Алексей Степанович возмущённо посмотрел на него.

— Вы сейчас серьёзно спрашиваете меня об этом?

— Вполне. Теоретически я умею, но результат может оказаться опаснее самой потери.

— Вот это уже звучит честно.

Через пять минут пуговица была на месте.

Соболев застегнул жилет и посмотрел на себя в зеркало.

— Она немного выше остальных.

— Значит, теперь у вас есть индивидуальность.

— Можно было пришить ровнее.

— Можно было не отрывать.

Соболев улыбнулся.

На столе уже ждал кофе.

За завтраком он думал о вчерашнем результате.

Расторгуев имел твёрдое алиби.

Ведрин почти отпал как непосредственный убийца.

Мотив Ильи становился слабее, чем казалось сначала.

Оставался простой вопрос: кто мог оказаться рядом с Кореневым после того, как сын ушёл?

Лебедев накануне предложил проверить всех посетителей дня. Соболев сначала отнёсся к этой мысли без особого энтузиазма. Теперь она казалась разумной.

Не потому, что среди дневных клиентов обязательно скрывался убийца.

Но Коренев мог попросить кого-нибудь вернуться вечером.

И если это произошло, не было смысла сразу придумывать загадочного незнакомца.

В Канцелярии Лебедев уже был.

На его столе лежала копия журнала посетителей мастерской.

— Я решил немного поработать без вас, Дмитрий Петрович. Пока, как видите, Канцелярия стоит на месте.

— Это уже хороший результат. Что нашли?

Лебедев подвинул к нему лист.

— В день убийства у Коренева побывали семь человек. Ведрин, Расторгуев, Илья, Вера Андреевна Малинина и ещё трое обычных заказчиков. Двое забирали часы, один принёс настенные.

— С теми тремя уже связались?

— По одному я отправил человека, адреса остальных нашлись в книге заказов. Ничего интересного пока нет, но я подумал, что лучше проверить всех по порядку, чем потом возвращаться.

Соболев посмотрел на него.

— Хорошо.

Лебедев явно ожидал продолжения.

— И всё?

— А чего вы хотите?

— Не знаю. Может быть, ещё одну фразу о моей инициативе.

— Она пока не привела к катастрофе. Для первого раза это достойно.

— С каждым днём ваши похвалы становятся теплее.

— Не привыкайте.

Соболев взял журнал.

Имя Веры Андреевны Малининой стояло около четырёх часов дня.

«Музыкальная шкатулка. Получено после ремонта».

— Она только забрала вещь?

— По журналу — да. Но пробыла почти полчаса. Посыльный вспомнил, что пришёл с заказом, пока она ещё разговаривала с Кореневым.

— Тогда начнём с неё. Не потому, что она подозреваемая, а потому что задержалась дольше обычного и могла что-то услышать.

Лебедев кивнул.

— А остальных проверим потом, если потребуется.

— Именно. Не будем превращать семь посетителей в семь преступников только ради полноты картины.

Вера Андреевна Малинина жила с матерью на Фонтанке.

Квартира была небольшая, тёплая и очень аккуратная. На подоконнике цвела герань, в углу стояло старое фортепиано, на стенах висели семейные фотографии.

Сама Вера Андреевна оказалась женщиной около тридцати пяти лет, с мягким лицом и внимательными серыми глазами.

Она заметно встревожилась, когда Соболев представился.

— Это из-за Матвея Савельевича?

— Да. Вы были у него в день смерти, поэтому я хотел бы восстановить ваш разговор. Не только по делу, но и то, каким он вам показался.

Она пригласила их войти.

— Мама отдыхает, так что лучше говорить здесь.

Соболев сел ближе к окну.

Лебедев устроился сбоку и пока не стал открывать записную книжку.

— Вы давно знали Коренева?

— Очень давно. Ещё мой отец приносил ему часы, а потом и я стала обращаться сама. Матвей Савельевич знал нашу семью много лет.

— В тот день вы забирали музыкальную шкатулку?

Вера Андреевна улыбнулась.

— Старую и капризную. Матвей Савельевич говорил, что она играет только тогда, когда сама считает нужным.

— И всё-таки починил?

— Конечно. Он всегда чинил.

— В журнале видно, что вы пробыли у него около получаса. Для простой выдачи заказа это довольно долго.

— Потому что мы разговаривали. Сначала о шкатулке, потом о моей матери. Он всегда спрашивал о её здоровье.

— Значит, визит был не только деловым.

— Да. Скорее дружеским.

— Кто-нибудь ещё появлялся в мастерской, пока вы были там?

Вера Андреевна задумалась.

— Один высокий мужчина заходил ненадолго. Я его не знаю, но Матвей Савельевич назвал его по имени и отчеству. Кажется, Николай Осипович.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Похоже на Ведрина.

— Вероятно, — сказал Соболев. — Вы помните, о чём они говорили?

— О какой-то старой вещи. Я не прислушивалась, но разговор был неприятный.

— Табакерка уже лежала на столе?

Она подумала.

— Да, кажется, именно тогда я впервые её заметила. Серебряная коробочка, красивая, но какая-то странная.

— Почему странная?

— Наверное, потому что Матвей Савельевич относился к ней без всякой симпатии. Я спросила, что это такое, и он сказал: «Плохая история в хорошем серебре».

Соболев чуть приподнял брови.

— Эту фразу вы хорошо запомнили?

— Очень. Она показалась мне необычной.

— Он объяснил, что имел в виду?

— Только немного. Сказал, что вещь сама по себе ни в чём не виновата, но вокруг неё люди слишком много думают о деньгах и слишком мало о том, что можно делать, а чего нельзя.

— Имен он не называл?

— Нет. По крайней мере, при мне.

— Коренев выглядел обеспокоенным?

Вера Андреевна задумалась.

— Скорее раздражённым. Но точно не напуганным. Матвея Савельевича вообще трудно было представить испуганным.

— Он говорил, что собирается задержаться вечером?

— Да. Я даже спросила, зачем ему сидеть в мастерской допоздна, если утром всё равно возвращаться. Он ответил, что хочет закончить несколько дел, пока никто не мешает.

— Он упомянул, что ждёт кого-то позже?

— Нет. Если и ждал, мне не говорил.

Соболев кивнул.

— А табакерку он при вас открывал?

На лице Веры Андреевны появилась почти детская улыбка.

— Вот это как раз я запомнила отлично. Я спросила, что внутри, а он сначала сказал, что лучше не знать. Потом всё-таки нажал на механизм. Крышка открылась, и оттуда выскочил маленький чёртик. Я вздрогнула так, что он впервые за весь разговор рассмеялся.

Лебедев улыбнулся.

— Значит, днём механизм работал исправно.

— Работал слишком хорошо, если спросите меня.

— А Коренев что-нибудь сказал после этого?

Она задумалась.

— Сказал, что люди всегда пугаются чёрта, хотя опаснее обычно тот, кто держит коробку.

Соболев на секунду замер.

Фраза была слишком хороша.

Настолько, что почти просилась стать ключом ко всему делу.

Именно поэтому он решил не делать из неё ничего больше, чем воспоминание пожилого мастера.

— Матвей Савельевич любил такие замечания?

Вера Андреевна улыбнулась.

— Очень. Иногда казалось, он чинит половину вещей только для того, чтобы потом что-нибудь сказать о людях.

Разговор постепенно перестал быть допросом.

Вера Андреевна вспомнила, как Коренев однажды три недели ремонтировал её настольные часы, а потом отказался брать деньги, потому что работа заняла дольше, чем обещал.

— Он действительно сделал что-то неправильно?

— Нет. Просто считал, что если не уложился в срок, то не имеет права брать всю сумму.

Лебедев заметил:

— Строгий человек.

— Прежде всего к себе. Поэтому и другим рядом с ним было непросто.

Соболев кивнул.

— Спасибо, Вера Андреевна. Вы действительно помогли.

— Чем именно?

— Подтвердили, что днём табакерка работала нормально. И ещё важнее — показали, каким Коренев был за несколько часов до смерти. Не человеком, который чего-то боялся, а мастером, раздражённым спором и занятым работой.

— Это важно?

— Иногда настроение человека перед смертью говорит не меньше, чем вещи вокруг него.

На лестнице Лебедев сказал:

— Она совсем не похожа на убийцу.

Соболев посмотрел на него.

— Это по-прежнему не критерий.

— Я знаю. Просто если мы начнём подозревать каждого спокойного человека, придётся арестовать половину Петербурга.

— А вторую половину — за нервозность. Поэтому лучше всё-таки пользоваться фактами.

Лебедев улыбнулся.

На улице было солнечно и холодно.

Некоторое время они шли молча.

— Вам понравилась фраза Коренева? — спросил Лебедев.

— Слишком.

— И потому вы ей не доверяете?

— Я доверяю тому, что он мог её сказать. Но не собираюсь превращать покойного в человека, который заранее оставил нам красивую подсказку.

— В книгах такое бывает.

— Вот именно поэтому в жизни к таким вещам нужно относиться осторожнее.

— Жаль.

— Вам — возможно.

Они быстро проверили остальных дневных посетителей.

Отставной чиновник Павел Алексеевич Рогов забрал карманные часы около двух и вечером находился дома с родственниками.

Купец Крылов принёс настенные часы, но даже не разговаривал с Кореневым лично — заказ принял Синицын в конторке.

Третий посетитель после обеда отправился в клуб, где его видели многие.

Ни один из них не возвращался в мастерскую вечером.

Через два часа Соболев закрыл список.

— На этом всё.

Лебедев выглядел слегка разочарованным.

— Получается, загадочного клиента не нашлось.

— Это хорошая новость.

— Для кого?

— Для нас. Значит, не придётся придумывать нового человека только потому, что старые версии начали ослабевать.

— Вы прямо боретесь с количеством подозреваемых.

— Это полезная привычка.

— А я уже начал скучать по неизвестному мужчине в тёмном пальто.

— Вам вредят детективные романы.

Они решили пройти несколько кварталов пешком.

У Невского Соболев неожиданно остановился возле магазина письменных принадлежностей.

— Мне нужен карандаш.

Лебедев посмотрел на него.

— В Канцелярии их десятки.

— Они плохие.

— Вы разбираетесь ещё и в карандашах?

— В отличие от вас я не пытаюсь ими продавливать бумагу до следующей страницы.

Лебедев вынул свой карандаш, посмотрел на него и снова убрал.

— Возможно, в этом что-то есть.

Соболев взглянул на него.

— Я запомню этот день.

В магазине Соболев долго выбирал между двумя сортами.

Лебедев терпеливо ждал.

— Это сложнее убийства?

— Иногда. У убийства хотя бы есть один правильный ответ.

— А у карандаша?

— Пока два.

Продавец едва скрывал улыбку.

В итоге Соболев купил сразу шесть.

На улице Лебедев сказал:

— Вы пришли за одним.

— Была скидка.

— Расторгуев был бы вами доволен.

— Вот поэтому не рассказывайте.

Когда они вернулись в Канцелярию, на столе лежала короткая записка от участка.

Дворник дома Коренева вспомнил, что незадолго до восьми видел мужчину, выходившего из общего подъезда.

Описание было самое обычное: тёмное пальто, шляпа, средний рост.

Лебедев прочитал записку.

— Вот теперь всё-таки появился неизвестный мужчина.

— Не спешите. Он мог выйти не из мастерской, а из любой квартиры выше.

— Но время подходящее.

— Именно поэтому поговорим с дворником сами, а не будем превращать одну строчку в нового подозреваемого.

Дворника звали Егор Тихонович.

Он помнил вечер не очень хорошо и сразу предупредил об этом.

— Я тогда ждал сменщика, который должен был прийти к восьми, а он опаздывал. Поэтому и запомнил, что человек вышел примерно в это время.

— То есть вы не смотрели на часы именно в момент его выхода?

— Нет. Я просто уже начал злиться, что сменщика нет.

— Человек появился до сменщика?

— Минут за пять, может чуть больше.

— Значит, это могло быть и без пяти восемь, и без десяти?

— Примерно так.

— Из какой двери он вышел?

— Из общего подъезда.

— То есть вы не можете утверждать, что именно из мастерской.

— Не могу. Там ещё жильцы сверху ходят.

— Лицо вы разглядели?

— Нет. Шёл обычным шагом, повернул к набережной. Я на него особенно и не смотрел.

Соболев поблагодарил.

Когда отошли, Лебедев сказал:

— Наш неизвестный прожил недолго.

— И хорошо.

— Хотя теоретически он всё ещё мог выйти из мастерской.

— Мог. Но пока это одна из нескольких равных возможностей. Не больше.

— Значит, ничего не добавляем.

— Именно.

В мастерскую они вернулись ближе к четырём.

Синицын сидел в конторке и записывал новый заказ. Перед ним стоял молодой человек с массивными настенными часами.

— Оставляйте, — говорил он. — Только быстро не обещаю. Сейчас мастерская работает вполовину, а сложные вещи приходится откладывать.

— Кто будет чинить?

— Николай Осипович иногда помогает. По простым заказам найдём мастера.

Когда клиент ушёл, Синицын поднял глаза.

— Добрый день, Дмитрий Петроврович. Снова что-то нужно уточнить?

— Совсем немного. Мы ненадолго.

Соболев прошёл во внутреннюю комнату.

Синицына за собой не позвал.

Лебедев заметил это, но ничего не сказал.

На рабочем столе лежала табакерка.

Соболев некоторое время смотрел на неё.

— Днём она работала нормально, — сказал Лебедев. — Малинина видела.

— Значит, по крайней мере, к четырём часам механизм был исправен.

— А утром после убийства уже нет.

— Это ещё не означает, что кто-то его специально испортил. Такие вещи могли заклинить и сами.

— Ведрин говорил, что механизм капризный.

— Поэтому пока не делаем отдельную тайну из каждой пружины.

Соболев осторожно поставил табакерку обратно и отошёл от стола.

— Давайте на минуту вообще уберём её из дела, Алексей Николаевич. Представим, что никакого чёрта нет и перед нами самый обычный вечер в мастерской.

Лебедев задумался.

— Тогда последовательность выглядит проще. Илья ушёл примерно без четверти восемь, отец после этого точно оставался жив, а сам сын почти сразу появился в трактире. Значит, если он и возвращался, нам ещё нужно понять зачем.

— Именно. А затем, около восьми, соседи слышат сильный удар. Не долгую борьбу и не крики, а один отчётливый звук. После этого кто-то, возможно, вышел из мастерской.

Лебедев посмотрел в сторону наружной двери.

— Если свидетель не ошибся, получается очень короткая сцена. Коренев либо остался один, либо впустил знакомого человека. Они разговаривали, что-то произошло, и один удар всё закончил.

— Вот такой схемы пока достаточно. Она ничего не доказывает, зато не требует от нас придумывать лишнее. Сначала нужно установить, когда Коренев действительно остался один. Только потом спрашивать, кто мог появиться в последние минуты.

Лебедев снова посмотрел на табакерку.

— А она пока остаётся просто вещью на столе.

— И пусть остаётся. Она слишком выразительная и поэтому всё время просит больше внимания, чем заслужила.

В дверях появился Синицын.

— Дмитрий Петрович, если вам что-нибудь понадобится, я буду в конторке. Там снова пришёл клиент.

— Конечно, Фёдор Карпович. Не отвлекайтесь от работы.

Когда он ушёл, Лебедев сказал:

— Значит, завтра восстанавливаем последние двадцать минут.

— Не по одному человеку. По всей последовательности. Когда ушёл Илья, когда закончил работу Синицын, что делал Коренев, оставалась ли дверь открытой.

— И только после этого решаем, кого ставить в центр.

— Именно.

— Мне нравится.

— Не увлекайтесь.

Они вышли из мастерской уже в сумерках.

Соболев предложил пройтись до набережной.

Лебедев не стал спрашивать зачем.

— Наконец-то прогресс, — заметил Соболев.

— В чём?

— Вы просто пошли.

— Я учусь доверять странным решениям начальства.

— Это уже опаснее.

У Невы они остановились у парапета.

Ветер был холодным, но почти без снега. На другом берегу зажигались окна.

Некоторое время оба молчали.

Лебедев первым нарушил тишину.

— Вам не кажется, что мы почти убрали всех удобных подозреваемых?

— Кажется.

— И это вас совсем не тревожит?

— Наоборот. Удобный подозреваемый опасен тем, что очень быстро начинает казаться правильным.

— А когда их нет, на кого смотреть?