Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Девятая дверь.

ГЛАВА

II

МЕДАЛЬОН МЁРТВОЙ

«Иногда вещь хранит память дольше человека. И тогда становится опаснее свидетеля».

Из записок доктора А. Н. Вельского, 1888 год

До Сергиевской они добрались быстро.

Снег усилился. В свете фонарей он летел почти горизонтально, бил по окнам экипажа и тут же исчезал во мраке. Петербург этой ночью казался пустым и чужим. Редкие освещённые окна проступали сквозь белую мглу, словно город не спал, а притворялся спящим.

Лебедев сидел напротив Соболева и молчал.

Обычно после первого осмотра он начинал перебирать версии. Иногда слишком поспешно, с горячностью молодого сыщика, которому хочется первым увидеть то, что остальные ещё не заметили. Соболев этого не пресекал. Неверная версия тоже могла быть полезной, если человек умел вовремя от неё отказаться.

Сегодня Лебедев не предлагал ничего.

Соболев заметил это.

— Маска вас задела?

Лебедев поднял глаза.

— Скорее то, как она выглядела.

— А именно?

— Слишком живой.

— Гипс редко бывает живым.

— Я понимаю. Но когда вошёл, на первое мгновение показалось, что на кровати лежит женщина. Я даже не сразу понял, что под маской мужчина.

Соболев чуть прищурился.

— Волосы?

— Да. Настоящие или очень хорошие.

— Вы проверили?

— Нет.

— Тогда пока не настоящие.

Лебедев усмехнулся.

— Иногда вы умеете испортить любую страшную историю.

— Для этого меня и держат.

Экипаж остановился.

Дом Александра Павловича Доремецкого был заметно скромнее особняка Тальберга, но тоже принадлежал человеку обеспеченному: три этажа, тяжёлая парадная дверь, узкий двор, отдельный въезд для экипажей. У крыльца стоял городовой.

Внутри пахло воском, мебельной полировкой и крепким табаком.

Камердинер ждал в передней. Мужчина лет сорока пяти, сухой, аккуратный, с лицом человека, для которого происходящее было не только трагедией, но и нарушением давно установленного порядка.

— Вы Дмитрий Петрович Соболев?

— Да.

— Прошу.

Он повёл их наверх.

— Как вас зовут? — спросил Соболев.

— Пётр Матвеевич Суровцев.

— Давно служите у Доремецкого?

— Девятый год.

Соболев отметил число, но ничего не сказал.

— Сегодня хозяин кого-нибудь принимал?

— Нет.

— Вчера?

— Тоже нет.

— Письма, посылки?

Суровцев чуть замедлил шаг.

— Было одно отправление.

— Небольшая коробка?

Камердинер посмотрел на Лебедева.

— Молодой господин уже спрашивал.

— Теперь спрашиваю я. Кто принёс?

— Посыльный.

— Вы его знаете?

— Нет.

— Возраст?

— Лет двадцать. Может, чуть больше.

— Одежда?

— Тёмная куртка, шапка.

— Лицо?

— Обычное.

— Это самое неудобное лицо для следствия.

Суровцев не понял, шутит ли Соболев.

— Коробку вы открывали?

— Нет.

— Хозяин?

— Да. В кабинете.

— После этого изменился?

Камердинер ответил не сразу.

— Сразу.

Соболев остановился на площадке.

— Как именно?

— Велел никого не впускать. Потом спросил, заперта ли дверь во двор. Через час сам проверил окна. Днём потребовал вина, хотя обычно до ужина не пил.

— Что было в коробке?

— Медальон.

— Серебряный?

— Да.

— Вы его видели?

— Позже. Александр Павлович держал в руке.

— Что-нибудь сказал?

Суровцев сжал губы.

— Один раз спросил, верю ли я, что вещи умеют возвращаться.

— И что вы ответили?

— Что никогда об этом не думал.

— А он?

Камердинер посмотрел вниз, на ступени.

— Сказал: «Зря. Иногда вещи возвращаются раньше людей».

Соболев ничего не ответил.

Слишком похожим было поведение Доремецкого на последние часы Тальберга.

Тот же неожиданный страх.

Те же окна.

Те же запертые двери.

Тот же медальон.

Они поднялись на третий этаж.

Спальня находилась в конце коридора.

Дверь была взломана. Возле замка торчали свежие щепки. Ключ всё ещё находился во внутренней скважине.

Соболев остановился.

— Кто ломал?

— Я и дворник.

— Почему?

— Хозяин не отвечал.

— Когда?

— Около часу ночи.

— Почему вообще решили его беспокоить?

Суровцев посмотрел на него.

— Он позвонил.

— Колокольчик прислуге?

— Да.

— Сколько раз?

— Трижды.

Соболев повернулся к Лебедеву.

Три удара у двери Тальберга.

Три звонка здесь.

Совпадение могло быть случайным.

Но слишком удобным.

— Через какие промежутки? — спросил он.

— Почти подряд.

— Вы сразу поднялись?

— Сразу.

— Звали хозяина?

— Несколько раз.

— Ничего?

— Ничего.

— И сразу взломали дверь?

— Нет.

Суровцев замялся.

— Что произошло потом?

— Мне показалось, что внутри кто-то прошёл.

Лебедев спросил:

— Тяжёлые шаги?

— Нет. Скорее лёгкие.

— Мужские или женские?

Камердинер посмотрел на него.

— Не могу сказать.

Соболев кивнул.

— Вот это хороший ответ.

Они вошли.

Первое, что почувствовал Соболев, — жара.

В спальне было слишком тепло. Печка работала сильно, воздух стал сухим и тяжёлым. На окнах почти не осталось морозного узора.

Кровать стояла у дальней стены.

На ней лежал Доремецкий.

Руки вытянуты вдоль тела.

Одеяло аккуратно откинуто.

Лицо закрыто белой гипсовой маской.

Соболев остановился.

Лебедев не преувеличивал.

Маска действительно производила неприятное впечатление.

Молодое женское лицо.

Закрытые глаза.

Чуть разомкнутые губы.

А по краям гипса тянулись тёмные волосы.

В слабом свете казалось, что женская голова лежит поверх мужского тела.

— Волосы не трогали? — спросил Соболев.

— Нет.

— Маску?

— Тоже.

Он подошёл ближе.

Напротив кровати висело большое зеркало.

На нём чёрными буквами было выведено:

ВТОРОЙ УВИДЕЛ.

Соболев долго смотрел на надпись.

На этот раз не кровь.

Почерк другой.

Но композиция та же.

Убийца опять оставлял не просто след, а послание.

— Что именно увидел второй? — тихо спросил Лебедев.

— Не знаю.

— Софью?

— Возможно.

— Смерть?

— Возможно.

— Тогда надпись относится к тому, что произошло тридцать лет назад.

Соболев посмотрел на него.

— Или убийца хочет, чтобы мы так решили.

Он приблизился к зеркалу.

Порошок на буквах был матовым.

— Похоже на сажу.

— С камина?

— Проверим.

Он вернулся к кровати.

На тумбочке лежали очки, книга, стакан воды и карманные часы.

Соболев взял их через платок.

Часы шли.

— Не остановились, — заметил Лебедев.

— Значит, время смерти нам не подарили.

— Пока.

— Не привыкайте к подаркам убийцы.

Прибыл городской врач, доктор Невельский — невысокий мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и красными от холода руками.

Он осмотрел тело, затем осторожно взял маску за край.

Та не сдвинулась.

— Приклеена.

Соболев нахмурился.

— К коже?

— Похоже.

— Снять сможете?

— Если не торопить.

— Не тороплю.

Невельский смочил края тёплой водой и начал осторожно отделять гипс.

Работа заняла несколько минут.

Когда маска наконец поднялась, лицо Доремецкого оказалось почти спокойным.

Крови не было.

Ран тоже.

Только губы и кожа вокруг них имели слабый синеватый оттенок.

Невельский наклонился.

— Удушье.

— Уверены?

— Пока нет. Но признаки есть.

— Следов на шее нет.

— Значит, душили не руками.

Соболев взял маску.

На внутренней стороне возле ноздрей находились два небольших отверстия.

— Для дыхания?

Доктор приблизил лампу.

— Возможно.

— Тогда зачем приклеивать её к лицу?

Невельский задумался.

— Если через эти отверстия подавали что-то.

Лебедев нахмурился.

— Газ?

— Пары. Эфир. Хлороформ. Что угодно достаточно летучее.

Соболев оглядел кровать.

— Значит, источник должен быть рядом.

Они начали искать.

Под матрасом ничего.

В изголовье тоже.

Лебедев снял подушку и обнаружил тонкую резиновую трубку.

— Дмитрий Петрович.

Соболев подошёл.

Трубка уходила за кровать и исчезала в небольшом отверстии возле плинтуса.

— Куда там?

— Соседний кабинет.

Лебедев посмотрел на него.

— Опять стена.

— На этот раз стена нам помогает.

В кабинете возле той же стены стоял тяжёлый книжный шкаф.

Его отодвинули.

За ним обнаружилась небольшая металлическая дверца вентиляционного канала.

На дне лежал маленький стеклянный сосуд.

Пустой.

Лебедев поднял его через платок и сразу поморщился.

— Сладковатый запах.

— Не вдыхайте, — резко сказал Невельский.

Он осторожно приблизился.

— Похоже на хлороформ.

— Мог убить?

— При достаточной концентрации — да.

Соболев посмотрел в тёмный канал.

— Значит, смерть объяснима.

Лебедев усмехнулся.

— Второе чудо за ночь.

— Нет. Только один способ убийства.

— А маска?

— Её ещё кто-то должен был надеть.

— И приклеить.

— Именно.

Комната оставалась запертой изнутри.

Вот где начиналась настоящая задача.

Они вернулись в спальню.

Соболев тщательно осмотрел окна.

Оба закрыты на внутренние шпингалеты.

Никаких явных следов взлома.

На одном металлическом язычке он заметил тонкую свежую царапину.

— Лебедев.

Тот подошёл.

— Видите?

— Как от проволоки.

— Возможно.

Окно выходило во двор.

Под ним шёл узкий карниз.

Ниже лежал нетронутый снег.

— Если кто-то поднимался снаружи, — сказал Лебедев, — следы должны быть.

— Если поднимался с земли.

— А откуда ещё?

— С крыши. С соседнего окна. По верёвке сверху. Не выбирайте способ до того, как найдёте след.

Соболев закрыл створку.

На тумбочке лежал серебряный медальон.

Такой же, как у Тальберга.

— Камердинер видел его у хозяина? — спросил Соболев.

— Да.

Он осторожно открыл крышку.

Внутри находился портрет той же девушки.

Софьи Радович.

Тёмные волосы.

Серьёзные глаза.

На внутреннем крае медальона была выгравирована цифра:

Соболев замер.

— У Тальберга была единица? — спросил Лебедев.

— Не проверили.

— Значит, убийца нумерует их.

— Похоже.

— Тогда «Второй увидел» — это не просто слова.

— Нет.

Соболев закрыл медальон.

Теперь система становилась яснее.

Тальберг — первый.

Доремецкий — второй.

Следовательно, существовал заранее определённый порядок.

И тот, кто убивал, хотел, чтобы жертвы знали свою очередь.

Они вернулись к Суровцеву.

— Пётр Матвеевич, вы слышали имя Софьи Радович до вчерашнего дня?

Камердинер слишком резко поднял глаза.

— Возможно.

— Это не ответ.

— Да. Слышал.

— От Доремецкого?

— Да.

— Когда?

— Давно.

— При каких обстоятельствах?

Суровцев молчал.

— Он говорил во сне, — наконец произнёс он.

— Что именно?

— Просил прощения.

— У Софьи?

— Полагаю.

— За что?

— Не знаю.

— Какие ещё имена упоминал?

— Павел.

— Тальберг?

— Вероятно.

— Ещё?

Суровцев неохотно ответил:

— Всеволод.

— Ратманов?

— Не знаю.

— Эльснер?

Камердинер замер.

Соболев заметил.

— Вы знаете эту фамилию.

— Слышал.

— От хозяина?

— Да.

— Что он говорил?

Суровцев долго не отвечал.

— Однажды после вина сказал: «Эльснер должен был остановить старика».

— Какого старика?

— Не знаю.

— Сергея Радовича?

— Не знаю.

— Но допускаете.

Суровцев опустил глаза.

— Возможно.

— Что ещё сказал Доремецкий?

— Больше ничего.

Соболев не стал давить.

Пока.

— Найдите все письма хозяина за последний месяц. Ничего не выбрасывать. Особенно конверты без обратного адреса.

— Хорошо.

— На коробке с медальоном была какая-нибудь отметка?

— Была цифра.

— Какая?

— Два.

Лебедев посмотрел на Соболева.

Система окончательно подтверждалась.

Через полчаса Невельский дал предварительное заключение: смерть могла наступить от сильной дозы хлороформа или сходного вещества. Маска служила своеобразной камерой, трубка — каналом подачи паров.

Но это объясняло только смерть.

Не закрытую дверь.

Соболев снова подошёл к замку.

— Ключ был в таком положении?

Лебедев кивнул.

— Да. Горизонтально.

— Сколько оборотов?

— Судя по замку, два.

Соболев попросил тонкую проволоку.

Несколько минут он работал молча, вводя её через широкую скважину снаружи.

Наконец ключ дрогнул.

Лебедев присел рядом.

— Можно зацепить.

— Можно.

— И повернуть?

— Если знаешь, что делаешь.

Соболев потянул.

Ключ медленно сместился.

— Значит, дверь могли запереть снаружи, оставив ключ внутри.

— Да.

— Тогда закрытая комната…

— Никогда не была закрытой комнатой. Только хорошо подготовленной.

Лебедев поднялся.

— Всё проще.

— Нет. Просто мы поняли один механизм.

Соболев посмотрел на шнур колокольчика.

Если Доремецкий находился без сознания или уже умер, кто позвал камердинера?

Он потянул шнур.

Внизу раздался звон.

Они сняли деревянную накладку в месте, где шнур уходил в стену.

За ней обнаружился маленький дополнительный крючок и тонкая почти прозрачная нить.

Она уходила в вентиляционный канал.

Лебедев осторожно вытянул её.

— Тот же путь.

— Да.

— Значит, убийца мог дёрнуть за нить из кабинета.

— Или из другого места, связанного с каналом.

— Чтобы камердинер пришёл к двери.

— И нашёл тело именно тогда, когда требовалось.

Лебедев задумался.

— Зачем ему точное время обнаружения?

Соболев посмотрел на мёртвого Доремецкого.

— Потому что для него убийство — не конец. Это представление. А у представления должен быть зритель.

Он всё яснее видел общую схему.

Доремецкий — женская маска, закрытая спальня, надпись на зеркале.

Мистика различалась.

Принцип оставался тем же.

Каждое убийство должно было сначала казаться невозможным.

И каждое содержало послание.

Не следствию вообще.

Конкретным людям.

Тем, кто понимал смысл.

К рассвету они вернулись на Английскую набережную.

Климовский ещё находился в доме Тальберга.

— Вы снова?

— Нужен медальон.

Доктор показал на тарелку.

— Всё там.

Соболев открыл крышку.

Портрет Софьи.

Провёл пальцем в перчатке по внутреннему краю.

Там, почти скрытая орнаментом, находилась цифра.

Лебедев тихо произнёс:

— Значит, точно.

Первая жертва.

Вторая.

И где-то существовали ещё шесть медальонов.

— Нужно найти список, — сказал Лебедев.

— Список найдём позже.

— Почему позже?

— Потому что убийца уже знает имена. Нам важнее понять, что объединяет этих людей и почему кто-то решил судить их через тридцать лет.

Соболев закрыл медальон.

— Начинаем с Софьи Радович.

Климовский подошёл ближе.

— Вы уверены, что она вообще умерла?

Соболев посмотрел на него.

— Тальберг считал её мёртвой. Доремецкий просил у неё прощения. Для начала достаточно.

— Но это не доказательство смерти.

— Именно поэтому будем искать.

К полудню они сидели в архиве.

Пыль.

Серые папки.

Подшивки старых газет.

Служащий с выражением человека, которого отвлекли от дела значительно более важного, чем два убийства.

Поначалу фамилия Радович встречалась слишком часто.

Военные.

Чиновники.

Дальние родственники.

Но постепенно круг сузился.

Сергей Всеволодович Радович.

Княжеский род.

Усадьба неподалёку от Петербурга.

Дочь Софья, родившаяся в 1866 году.

Лебедев нашёл газетную заметку за март 1883 года.

Он положил подшивку перед Соболевым.

— Вот.

Текст занимал несколько строк.

«В имении князя Сергея Всеволодовича Радовича близ Санкт-Петербурга пропала его семнадцатилетняя дочь Софья Сергеевна. По предварительным сведениям, девушка могла покинуть дом в состоянии душевного расстройства. Поиски продолжаются».

Соболев прочитал дважды.

— Пропала.

— Не умерла.

— Официально — нет.

Через неделю появилась вторая заметка.

Ещё короче.

«Розыски Софьи Радович прекращены по просьбе семьи».

Лебедев нахмурился.

— Это уже странно.

— Очень.

— Если дочь пропала, зачем прекращать поиски?

— Если семья знает, что искать бессмысленно.

Лебедев посмотрел на него.

— Или знает, где она.

— Именно.

Они продолжили.

Через час обнаружили запись в старом полицейском регистрационном журнале.

«17 марта 1883 года. Усадьба князя С. В. Радовича. Сообщение о происшествии. Выезд произведён».

Ниже:

«Материалы переданы по особому распоряжению».

— Кому? — спросил Лебедев.

Графа оставалась пустой.

Соболев провёл пальцем по строке.

— Вот это уже интересно.

— Потому что нет фамилии?

— Потому что фамилию не захотели оставлять.

Архивист, которого попросили найти дело, вернулся с пустыми руками.

— Материалов нет.

— Утрачены?

— Не поступали на хранение.

— Куда переданы?

— В журнале не указано.

— Кто сделал запись?

Архивист наклонился.

— Подпись почти стёрлась.

Соболев взял лупу.

Чернила выцвели.

Различить удалось лишь одну букву.

Б.

Лебедев заметил, как изменился его взгляд.

— Что там?

— Инициал.

— Какой?

— Пока только буква.

— Б?

Соболев закрыл журнал.

— Не делайте выводов из одной буквы.

— А вы делаете?

— Поэтому и не хочу, чтобы делали вы.

Он не любил совпадений, которые слишком рано вели к знакомым именам.

Особенно к тем, чьи фамилии начинались с этой буквы.

К вечеру они нашли фотографию.

Не в полицейском архиве, а в старом светском журнале.

Групповой снимок с благотворительного вечера в доме Радовичей.

В центре стоял князь Сергей Всеволодович.

Рядом — девушка.

Подпись:

«Софья Сергеевна Радович».

Лебедев поднёс журнал к окну.

— Это она.