Та...

- Уж не премину, не сомневайся… - собственную неприязнь пряча за поклоном, ответил Ла Тремуй.

Лишь только Иоланда ушла, Ла Тремуй устало упал на стул. Так всегда бывало после разговоров с ней. Эта женщина будто выпивала из него жизненные силы, не иначе – ведьма, чтоб ей на костре сгореть…

От Реньо де Шартра, архиепископа Реймса, пришедшего вскоре после герцогини, можно было не таиться. Ла Тремуй и не таился, высказав тому все, что чувствует после разговора «с этой дьяволицей» и все пожелания в ее адрес, каковые даже архиепископ посчитал чрезмерными.

- Ты слишком суров к ней, Жорж, - усмехнулся Реньо де Шартр. - То, что она умна – счастье для короля, да и для всех нас в конечном итоге. А что до ее железной хватки… Она не отдала Карла его матери, она создала все его союзы, какие еще не разрушены. То, что он пока жив и даже пытается быть королем – целиком ее заслуга.

- Возможно. Но я эту стерву ненавижу. Как и она меня.

- Вражда с ней, Жорж, не принесет тебе пользы. Она ведь всегда останется любимой тещей короля, а ты…

- А я? – возмутился Ла Тремуй. - Я делаю для короля не меньше, чем она! И посмотрим еще, кто окажется прав! Я ограждаю короля от проходимцев и предателей, вроде Жиака и Ришмона! Я…

- Не кипятись, Жорж, - досадливо махнул рукой архиепископ. – Говори, что хотел.

Чтобы успокоиться Ла Тремую понадобилось с полминуты помолчать. Потом он совершенно невозмутимо спросил:

- Что по Пуатье?

- Состав комиссии известен. Я все сделал, чтобы подобрать туда людей адекватных, но все эти университетские богословы себе на уме, сам понимаешь. И не все зависело от меня. Наибольшие опасения вызывают двое… К сожалению, не удалось избавиться от них.

- Кто же эти упыри?

- Не смей так оскорблять служителей церкви, Жорж! – недовольно сказал архиепископ.

- Хорошо. Кто эти добродетельные святые отцы?

- Двое монахов-доминиканцев. Очень авторитетные богословы, но несколько… ортодоксальны в своих воззрениях. Первый – брат Эмери, один из самых уважаемых наших профессоров. Второй – брат Сеген.

- Погоди-ка, тот Сеген, что я думаю? Я слышал о нем! Он же фанатик! Помешан на своем мракобесии! Вечно всем недовольный, брюзгливый, с безумными глазами – это он?

- Ты преувеличиваешь. Нормальные у него глаза, и он всеми… многими признается умным человеком.

- Черт, Реньо! Как можно допускать к молодой девке такое чудовище? Да он любую объявит ведьмой, кто не в рясе и не в монастыре!

- Не горячись так, Жорж, раньше времени. Я буду возглавлять комиссию в Пуатье, постараюсь сделать, что смогу.

- Слава Богу! Хоть одна хорошая весть. Если ты возглавишь этот сатанинский синклит – у нас есть шансы.

- Полагаю, мне удастся склонить большинство на ее сторону, но… тут ведь важно единогласное мнение, понимаешь? Если будут мнения против, особенно резкие, то общие выводы комиссии, даже благоприятные, могут быть скомпрометированы.

- Черт бы побрал всех этих ваших церковных крыс… Реньо, я выполнил свое обещание? Ты стал канцлером.

- Я благодарю тебя, Жорж.

- Не благодари. И делай, что хочешь, Реньо, хоть отлучением грози, хоть трави их, хоть на кострах жги, но обеспечь положительное заключение!

***

Март 1429 года, замок Шинон, герцогство Турень

- Вы хотели меня видеть, герцогиня? – учтиво поклонился Ле Масон.

- Я всего лишь послала узнать, когда вы сможете меня принять, барон де Трев, - очаровательно приветствовала вошедшего герцогиня Анжуйская.

- Не полагается госпоже просить своего слугу о приеме. Я пришел сразу, лишь узнал, что нужен вам.

- Ох, Робер, вы заставляете меня чувствовать неловкость, - очень правдоподобно изобразила смущение женщина. – Тем более, что я хотела просить вас об услуге…

- Я целиком в вашем распоряжении, моя госпожа, - снова поклонился Ле Масон.

- Зачем так, Робер? Мы же друзья, называйте меня Иоландой. А моя просьба… она может показаться вам несколько странной…

- Я сделаю все, что от меня зависит, Иоланда.

- В том-то и дело, что не совсем от вас, Робер. А от вашей жены.

- Моей жены? – с удивленной улыбкой переспросил Ле Масон.

- Да, Робер. Не буду ходить вокруг да около, с вами я могу позволить себе говорить начистоту… Я знаю, вам не понравилась эта девочка, что приехала к Карлу…

- Почему не понравилась? Она очень симпатичная. Только вот прическа…

- Я не про ее внешность, я про нее саму, про то, что она говорит… Как не относись к ней, но она дала многим надежду, вы не будете это отрицать, Робер?

- Не буду.

- И Карл воспрял духом, я говорила с ним. Да и все это видят. Эта девочка может быть полезна нам. Вы человек умный и опытный, Робер, вы это все лучше меня понимаете. Как бы там ни было… даже если она не совсем искренна или… не знаю, как лучше сказать… Пусть она и не совсем та, за кого себя выдает, так ли это принципиально? Словом, важно, чтобы хотя бы какое-то время она продолжала воодушевлять короля и дарить надежду его подданным. Я считаю, это будет на пользу королю и государству, вы согласны, Робер?

- Пожалуй. Вы хотите, чтобы моя жена засвидетельствовала ее девственность?

- Вы правильно понимаете, Робер: глупая случайность не должна все испортить. С женой Гокура проблем не будет, я договорюсь с ним. Она и ваша супруга подтвердят невинность девушки, я с ними соглашусь и объявлю об этом королю. Так что, Робер, вы поговорите с женой?

- Нет, моя госпожа, - поклонился Ле Масон.

- Вам так сильно пришлась не по сердцу эта девочка? – холодно и разочарованно спросила герцогиня. – Так хотите избавиться от нее?

- Иоланда, вы ее видели? Говорили с ней?

- Видела, но не говорила, - ледяными глазами смотрела на Ле Масона герцогиня.

- А я рассмотрел ее поближе… Если бы вы лучше узнали эту девочку, то поняли бы все сразу. И не стали бы просить ни меня, ни мою жену… Это дитя невинно. И душой, и телом.

***

Март 1429 года, замок Шинон, герцогство Турень

Теперь и он, и Бертран видели девушку, в основном только когда она выходила из своей башни. Тогда с ней всегда находился рядом один из ее пажей-мальчишек, а часто и сам д`Олон. Де Мец понимал, что тот просто исполняет свою работу, и неприязни к нему особой не испытывал, но осознавал прекрасно, что этот холодный и черствый человек стал препятствием к тому, чтобы видеть ее чаще. Впрочем, на многое де Мец и не рассчитывал. Они с Бертраном свою задачу выполнили, девушку привезли, удивительным было то, что им вообще разрешили остаться при ней.

Они только теперь поняли, как привыкли к этой своей странной крестьянке. По крайней мере, де Мец чувствовал, что ему не хватает ее наивной веры, ее убежденности, даже ее упреков и поучений, которые еще недавно ему казались детскими и смешными. Может, они и были смешными, но вот ведь он как обещал ей в шутку бросить играть в кости, так до сих пор и не смел их взять в руки. И чертыхаться и богохульствовать они с Бертраном к концу их дороги почти перестали, уж в ее присутствии, так точно. Сейчас-то, правда, снова начали, так ведь и видели ее реже.

Де Мец еще в дороге, когда она их упросила разрешить ей посетить мессу в Осере, неожиданно осознал, что это была его первая месса за много-много лет. Он уж и не помнил, когда посещал службу и церковь вообще. Нет, он считал себя добрым католиком, знал, что нужно исповедоваться и причащаться, но служба, образ жизни, друзья, попойки… Сначала обходился молитвой, потом и молиться перестал. Теперь же он ходил в церковь регулярно, входя в свиту девушки, но сам не скрывал от себя, что ходит туда только из-за нее.

Сама же девушка вроде бы и не отдалилась от них. Да, они виделись меньше, говорили еще реже, но всегда она встречала их с Бертраном улыбкой, даже шутила, так что никакой дистанции между ними из-за ее нового положения будто и не появилось. Во всяком случае, со стороны девушки, они-то с Бертраном люди взрослые, прекрасно понимали, что все теперь изменилось и как раньше не будет.

Интересно, конечно, что будет дальше. К ней теперь приходили важные люди, беседовали… Она виделась с самим королем. Но никакой ревности, зависти и тому подобного де Мец не испытывал. Ему самому было чудно, но он был только рад за нее, и больше всего желал, чтобы у нее получилось все, о чем она говорила, чего хотела…

- Жан! – увидев де Меца, крикнул д`Олон. – Собирайся в дорогу. И Бертрану скажи.

- Куда? – настороженно спросил де Мец.

- Не все ли тебе равно, - без капли тепла в голосе ответил д`Олон. – Король едет в Пуатье. Она тоже. Все едут…

Де Мец слышал уже, что в Пуатье ее ждут сбежавшие из английского Парижа профессора и богословы. Его сердце наполнилось тревогой – от этих ученых чернильниц всего можно ожидать, кому хочешь мозги заплетут. А она простая деревенская девочка…

***

Март 1429 года, Шинон, герцогство Турень

Хорошо было хозяину приказывать: обеспечить неучастие в процессе в Пуатье двух доминиканцев. А исполнять-то это ему, Тени. А как? Вернее, что может быть проще, Ла Тремуй так и сказал, что если нужно, можно их и на тот свет отправить. Так-то да, но есть одно «но». Даже много этих «но».

Ну, во-первых, убивать, тем более монахов, Обри не хотел. Как не крути – грех, а ему уже лет не мало, пора и о душе думать. А во-вторых, это только казалось простым решением. Люди же не идиоты в большинстве своем, сложат два и два. Перед допросом священнослужителями этой явившейся к королю непонятной девицы убивают двух авторитетных монахов, которые должны были участвовать в процессе. И притом, по мнению близких к этой теме людей, монахов, наиболее критично настроенных по отношению к девушке. Тут не только слухи пойдут, тут и следствие начнут, и девчонку злые языки обвинят, тогда все сорвется, однозначно.

Все бы ничего, если бы умер один из этих доминиканцев – ну чего не бывает? Но ведь нужно, чтобы двое. И простое исчезновение сразу двух монахов немногим лучше. Можно было бы отравить их, чтобы выглядело естественно, это самый лучший вариант, но все-равно далеко не идеальный.

Обри уже с полчаса обдумывал разные варианты. Задача требовала решения. И даже не потому, что Ла Тремуй приказал, а потому, что Обри и сам прекрасно понимал – вся его операция стоит на кону. Эти университетские мозгоправы без труда запутают его девочку, и так повернут все дело...

Его девочка… Обри улыбнулся внутри себя, так подумав про нее. Даже теплее стало. Может быть оттого, что в его жизни было мало любви? Может, поэтому он и выбрал такую?

Нет, не он ее выбрал, ее выбрал Рене, а вот он отвлекся. Итак, направление решения задачи в целом было понятно. Раз нужно вывести из игры двоих, значит, обоих сразу, в одном месте, по одной причине. Только при этом можно будет соблюсти видимость естественности произошедшего. И одним допросом дело не ограничится, девушку явно будут терзать какое-то более или менее продолжительное время. Значит, все это время те доминиканцы должны быть лишены возможности участвовать в процессе.

Эти двое доминиканцев – брат Эмери и брат Сеген – не друзья, но знакомые. Тогда просто - нужно приглашение для них обоих к какому-нибудь священнослужителю… Архиепископ Реймский грозился помочь – пускай помогает… По дороге на них нападают грабители, обоих ранят… Не сильно, но в постели им придется полежать. Вот как-то так. Примитивно, конечно, просто, без изысков, но к чему плодить сущности сверх необходимого?

***

Март 1429 года, Пуатье

В большом фахверковом доме Жана Рабато, адвоката Парижского парламента, а теперь прокурора Счетной палаты, покинувшего столицу после английской оккупации, места было много. А домочадцев мало, поэтому в его доме поселилась не только Жанна со своей свитой, но и еще пара придворных. Король же поселился во дворце герцогов Аквитанских.

Жан Рабато, несмотря на свою должность и статус, был человеком простым и даже каким-то застенчивым. Впрочем, возможно, он был хитрым, но уж радушным точно. К девушке он сам и его супруга проявили внимание и заботу, да и всем гостям было комфортно в их доме.

Вечером Жан д`Олон вернулся в дом Жана Рабато с вестями. Вид у него был то ли усталый, то ли задумчивый, то ли и то, и другое, и что-то еще.

- Жанна, тебя ждут послезавтра в Аула Магна, - тихо и будто отстраненно сообщил д`Олон.

- Что это?

- Большой зал во дворце. Тебя там будут спрашивать, зачем ты приехала, чего хочешь…

- Я уже столько раз отвечала на это, что все могли наизусть выучить. Как молитву.

- Там все будет по-другому, - покачав головой, взглянул девушке прямо в глаза д`Олон. – Жанна… спрашивать тебя будут другие люди, не те, что были при дворе.

- Пусть спрашивают, - без всякого волнения ответила девушка. – Я все им расскажу.

- Это да… Им нужно рассказать…

Д`Олон пытался облечь свои сомнения в правильные и понятные слова, но снова засомневался, стоит ли вообще об этом говорить. Пусть бы уж шло, как шло. Да, девушка, вроде бы, хорошая, правильная, он это уже давно признал и смирился. Никогда не сидела без дела, даже здесь во всем помогала жене хозяина дома. Много молилась, не пропускала мессы. И ни капли показного в ней не было, уж это бы он увидел.

Герцогиня Анжуйская вместе с женами Ле Масона и де Гокура объявила, что «оная девица, именуемая Жанной, без сомнения девственница». Осмотр девушки этими высокородными дамами подтверждал ее правдивость, в которой д`Олон, собственно, уже давно ничуть не сомневался. И к самой процедуре осмотра Жанна отнеслась на удивление спокойно, не смущаясь, не робея, не возмущаясь недоверию… Д`Олон тогда провожал ее и хотел как-то подбодрить, но оказалось, что ей это вообще не требовалось. Как, казалось, во всем. Потрясающая самоуверенность, или что-то еще.

Впрочем, мало ли таких? С потухшим или горящим взором, ищущих забвения или спасения в церкви, из страха или рвения бездумно следующих придуманным кем-то ритуалам. Пусть бы эти в рясах разнесли ее в пух и прах, вот и кончилась бы его служба. А ее ведь не съедят же. Те же де Мец и Пуланжи отвезут к папе с мамой… Пусть снова овец пасет…

Только честно ли так? Честно ли желать ей поражения? Д`Олон исподлобья смотрел на ее лицо и ее глаза, глядящие сейчас на него так бестрепетно, и представил, что будет с ними, когда ей прикажут возвращаться домой. Нет, не должен он играть против нее, как бы не хотел закончить побыстрее это дело. И пришел к этому выводу Жан д`Олон не сейчас. Наверное, еще в Шиноне…

- Жанна… - медленно, будто с трудом произнес д`Олон, - не все будут расположены к тебе… Не все поверят, понимаешь?

- Почему они не поверят? – то ли с удивлением, то ли с возмущением спросила девушка. – Разве я дала им повод? Я не обманула никого ни в чем… Мне сам король поверил, почему не поверят они?

- Просто твоя история так необычна… В том, что ты слышишь голоса трудно убедить людей, которые их не слышат. Тебе нужно быть осторожной в своих словах. И сначала думать, прежде чем сказать. Может быть, что-то и не говорить совсем. То, что может показаться… выдумкой, понимаешь?

- Жан д`Олон, ты хочешь, чтобы я обманывала? – возмущенно спросила девушка.

- Пойми же, люди, которые будут тебя спрашивать, никогда раньше не видели такого. Может, они думают, что такого и не бывает. А тебе нужно, чтобы они подтвердили королю твою честность...

- Чтобы подтвердить свою честность я должна лгать? Нет, Жан д`Олон, я буду говорить то, что есть. Господь повелел мне помочь королю и Франции. Маловерие этих людей не разрушит его замысел.

- Ну… как знаешь… - то ли с грустью, то ли с облегчением произнес д`Олон.

***

Март 1429 года, Пуатье

Бывает, как пойдет все не по задуманному, так ничего с этим и не сделаешь. До первого заседания духовной комиссии было три дня - значит, у Обри было три попытки. Архиепископ Реймский, как и договаривались, прислал приглашения двум доминиканцам. Но Гийом Эмери плохо себя чувствовал в тот день и прийти не смог.

Было досадно, но не страшно, потому что недомогание его ушло на следующий день. Но, видимо, вместе с братом Сегеном, который уехал в августинский монастырь. Вот так из-за какой-то ерунды у Обри осталась только одна попытка.

На третий день оба – и брат Сеген, и брат Эмери – соизволили-таки прийти к архиепископу. Все шло, как надо. Стемнело, его ребята во главе с Рене поджидали монахов на выходе – им в любом случае какое-то время нужно было идти одной дорогой. После душеспасительных бесед у архиепископа доминиканцы покинули его гостеприимный дом и… Ну вот надо же так было совпасть, что тут же они встретили главу городского магистрата, человека религиозного, знавшего обоих доминиканцев и с радостью воспользовавшегося случаем, чтобы поболтать с ними и духовно себя обогатить. И черт бы с ним, как говориться, сам по себе он препятствием был небольшим, хоть и носил оружие, но вот его дурацкая привычка ходить по темноте с двумя вооруженными слугами… Рене посчитал (и, разумеется, был прав), что устраивать сражение нецелесообразно. Такую битву при Пуатье никак не спишешь на нападение обычных грабителей. Вот, собственно, и все. Завтра с утра первое заседание, чтобы оба монаха на него не пришли оставалось только прикончить их в собственных постелях.

Обри уже предметно раздумывал, чтобы избавиться хотя бы от одного из них. Но, подумав, решил этого пока не делать. К такому они не готовились, придется импровизировать, а учитывая их везение в этом деле… Да и вообще, хочешь-не хочешь, а задумаешься: может, где-то там наверху не хотят этого? Уж больно упорным было сопротивление рока или проведения, такое вообще-то нужно иногда и учитывать в своей работе.

Обри решил, что хоть и не идеально, но выведение из строя их противников не до, а в течение процесса тоже решает проблему. Ну и была надежда на архиепископа Реймского. Должен же он использовать свой авторитет и свое влияние на этих твердолобых догматиков…

***

Март 1429 года, Пуатье

Новость Жан де Мец воспринял не с удивлением даже, а с потрясением: Бертран де Пуланжи собрался в паломничество. Это нужно было осознать и переварить. Де Мец удивился бы больше, только если бы его товарищ постригся в монахи. Впрочем, было видно, что в последнее время Бертран порядком изменился. Стал ходить в церковь. Сначала де Мец подумал, чтобы побыть рядом с девушкой, но он иногда ходил и без нее. Хотя, чего тут удивляться, он ведь и сам, наверное, стал другим. Нужно было признать: с тех пор, как они встретили ее, их жизнь, привычки, разговоры, даже мысли, вероятно, изменились и заметно. А вот у Бертрана вообще, похоже, что-то с головой случилось.

- Это тебе она присоветовала?

- Почему присоветовала? – почти оправдываясь, ответил Пуланжи. – Она не советовала, просто рассказала, что ее мать совершала паломничество в Пюи. И в этом году хотела туда идти на Благовещение…

- А ты туда зачем? Решил посвататься что ли? – вроде бы насмешливо, но на самом деле ревниво спросил де Мец.

- Ты - идиот, Жан…

- А ты? Собрался черт знает куда, черт знает зачем! Ты уже рассказал ей?

- Почему я должен был скрывать? Она сказала, что если того хочет мое сердце, то это хорошо…

- Ну, ну… Сердце… - хмуро произнес де Мец. - Смотри не останься там в монастыре.

- Я же не надолго, Жан. Неделя туда, неделя обратно… Хотя, может, и дольше, я ведь не один поеду.

- И кого ты берешь с собой?

- Одного монаха… Жана Паскераля. Просил составить ему компанию, да и безопаснее ему со мной. Он из монастыря в Туре.

- Дожил, Бертран… - проворчал де Мец, прекрасно понимавший с самого начала, что не переубедит своего друга. - Развозишь монахов по святым местам… Сам так монахом станешь…

***

Март 1429 года, Пуатье

Аула Магна был огромен и величественен. Во всяком случае, эта настырная крестьянка уж точно не видела в своей жизни ничего подобного. Зал этот, поэтично называемый залом потерянных шагов, нельзя было и сравнивать с залом замка в Шиноне. Одно это огромное пространство и гулко тающие в нем звуки уже должны были привести испытуемую в должный трепет перед собранием ученых мужей. И, похоже, привели: девушка удивленно задрала свою стриженую головку, с изумлением глядела по сторонам, осторожно ступая по каменному полу. Нужный эффект явно был достигнут, да и куда бы она, собственно, делась, тут и бывалому человеку становилось не по себе.

- Садись, Жанна, - мягко, по-доброму, словно желая смягчить строгость этого большого и непривычного пространства, произнес председатель комиссии, восседавший в епископском наряде посреди полутора десятков человек.

Девушка молча села на стул, одиноко стоящий перед шеренгой заполненных резных кресел.

- Пусть тебя не смущает этот зал, - снова обратился к девушке архиепископ Реймский и даже ободряюще улыбнулся. - Мы не сделаем тебе ничего плохого, Жанна.

- Служители церкви не могут мне сделать ничего плохого, - без всякой робости и волнения ответила девушка, и своим спокойствием кого-то удивила, а кого-то, возможно, и разочаровала.

- Эти ученые мужи, собравшиеся здесь, хотят поговорить с тобой, - продолжил архиепископ.

- Я поняла. Только чем я могу порадовать ученых мужей? Я на бумаге «а» от «б» не отличу…

- Просто ответь нам на наши вопросы, - не удержался от улыбки архиепископ. – Расскажи о себе и о своей семье, о своей жизни.

Кое-кто из собравшихся с сомнением посмотрел на архиепископа. И так-то задумавшегося некоторыми эффекта, судя по ее спокойствию, не получилось, так еще и вопросы о ней и о семье позволят ей быстро освоиться. Не с того нужно было начинать…

А девушка отвечала на вопрос. Говорила об отце, который был, по ее словам, добр, о набожной матери, научившей ее еще в детстве молитвам, о старшем брате, который уже завел свою семью и жил в бывшем доме матери. Рассказывала о других братьях и сестре, о родственниках из округи, о своей жизни в деревне.

Очень быстро все поняли, что ничего из ее рассказа о семье они не извлекут. Если ее слова подтвердятся теми, кто был отправлен к ней на родину, то здесь искать было нечего, и вопросов к девушке по поводу ее происхождения и жизни быть не могло. Королевских посланцев из Лотарингии ожидали со дня на день, поэтому по предложению председателя комиссии до их возвращения других вопросов девушке решили не задавать.

- Думаю, можно найти место и попроще, - окинув взглядом огромный зал, произнес архиепископ Реймский, когда девушка ушла. – Торжественное открытие слушаний состоялось, зал нашей подопечной понравился, и незачем дальше так помпезно…

Реньо де Шартр с едва заметной иронией смотрел на двух доминиканцев и еще одного парижского богослова, как раз и настоявшего на заседании в Аула Магна. Но теперь у того не нашлось возражений, и остальные тоже согласились с архиепископом.

***

Март 1429 года, Пуатье

С девушкой они уже давно не работали. Здесь, в Пуатье, к ней почти не было доступа, но Обри полагал, что пока можно обойтись и без очередного ее видения. А вообще, на будущее, нужно что-то срочно придумать. Нужен человек в ее окружении, который будет обеспечивать организацию ей этих сеансов «божественных откровений» на постоянной основе. Кое-какие наметки для этого у Обри были, он даже уже начал одну операцию и надеялся вскоре получить такого человека, а пока было не до этого. Пока не была решена проблема двух доминиканцев.

Архиепископ Реймский сделал, что мог - оттянул во времени вопросы по существу. Но сегодня назначенная королем комиссия собралась, чтобы заслушать вернувшихся из Лотарингии посланцев, а также свидетельства приставленных для тайного наблюдения за девушкой женщин.

За все это Обри не переживал. Из Домреми они получат только нужные сведения, других там об этой девушке просто нет. А здесь она вела себя – вообще не придерешься. Обри даже пару дней лично осторожно наблюдал за ней и восхитился сам собой: ведь выбрал же такую! Спала в комнате с хозяйкой, помогала ей по хозяйству, никаких подозрительных или просто сомнительных контактов, ежедневно церковь, и не по одному, бывало, разу, молитва, причастие, раздача милостыни нищим… Откуда-то у нее появлялись деньги. Гроши, конечно, но и их все она раздавала.

В Пуатье, как и в Шиноне, как до этого и в Вокулёре, она стала пользоваться популярностью. Ее узнавали на улицах, о ней говорили. Говорили, разумеется, всякое, Обри поражался, до каких небылиц может дойти народное воображение… Но все это не приближало к решению его локальной насущной проблемы – выведению из игры двух монахов-доминиканцев.

Обри понял, что нужно признать поражение – он не успел решить задачу. Тогда нужно хотя бы минимизировать ущерб. Времени собирать вместе обоих строптивых доминиканцев уже не было, а значит, придется устранить только одного. Это тоже поможет архиепископу, и решить эту задачу будет много проще. На всякий случай Обри решил даже лично участвовать в операции.

Выбрать из двух монахов было нетрудно. Брат Сеген представлялся личностью совсем уж одиозной и был наибольшей угрозой для девушки. Следить за ним стали еще с раннего утра, но кроме как на заседание комиссии он никуда не выходил. Потом пошел в Нотр-Дам-Ла-Гранд на вечернюю службу, где к наблюдающим за монахом и присоединился Обри.