Та...

Обри пытался думать о деле. У него это получалось ровно одну минуту, потом мысли тут же уходили в сторону, пока он не замечал этого и снова не возвращался к главному. Наконец он сдался. В конце концов, сейчас нужно было просто ждать, ничего другого по большому счету и не сделаешь. Обри позволил своим мыслям свободно скакать, куда им будет угодно, и они, почувствовав свободу, тут же и прискакали к тому, вернее к той, к которой стремились все последнее время.

Обри даже удивился немного: он стал разделять дело и девушку. Еще недавно они были неразрывны в его голове, а сейчас вот он не может сосредоточиться на своем деле, а к этой крестьяночке из Домреми мысли стекаются, как вода в низину. Обри пытался убедить себя, что в этом нет ничего странного, что так часто бывает: когда близко работаешь с каким-то объектом, то волей-неволей привыкаешь к нему, начинаешь понимать, быть к нему ближе… Себя-то не обманешь - так никогда не было.

Работа его вообще-то не подразумевала особых сантиментов. Но Обри никогда и зла не желал людям, с которыми работал. Они были для него всего лишь инструментом, не бездушным, конечно, но и не вызывающим большого сочувствия. Да и что это были за люди, как правило… Может, все дело, и правда, в этом? В том, что он мог без сожаления пожертвовать любым человеком в своей игре? Может, он подсознательно и выбирал тех, кого не жалко предать, убить, пытать? А сейчас он выбрал такую… Но в этом деле он и не мог выбрать другую.

У Обри не было детей. И жены не было. Все женщины в его жизни были мимолетными, временными, да он и не представлял никогда себя женатым человеком, тем более отцом. И считал, что для него так правильно. Но вот эта девочка, вполне годившаяся ему в дочери, заставила задуматься: может быть, он был неправ? Если бы у него была такая дочь? Другой бы он и не желал, верно… Что с ней будет дальше? Куда он ведет ее? Он понимает. А она – нет. Ей и не представить, в каком аду она вскоре окажется…

Что-то заныло внутри Обри. В той части груди, где у людей сердце. Он же тоже человек, и у него оно должно быть... Это странное, неприятное чувство он уже давно не испытывал. Повода не было…

- Говори, Рене, - обратился Обри к вошедшему в его каморку подчиненному. – Я уже истосковался без новостей.

- Принципиально нового ничего и нет, господин Этьен. В Нанси съездили без приключений. Де Мец ждал ее на постоялом дворе в Туле.

- Почему?

- Непонятно. Зато удалось подслушать их разговор по ее возвращении из Нанси.

- Интересно.

- Юбер сидел за соседним столом… В общем, она рассказала, как прошел визит к герцогу. Тот хотел, чтобы она вылечила его, а она сказала, что ничего не понимает в болезнях. А чтобы вылечиться посоветовала ему чаще молиться, оставить любовницу и вернуться к жене.

- Короче, прочитала проповедь старому развратнику, - улыбнулся Обри. – Молодец какая… А сейчас что?

- Все то же. Ходит в церковь, исповедуется, причащается. Пуланжи и де Мец навещают ее. Какие-то люди из города… Она же теперь здесь знаменитость. Ее даже называет не по имени а прозвище дали – Дева.

- Мило… А Бодрикур?

- Хмурый, недовольный… пьет больше обычного… Может, ему тоже подлить нашего… побеседовать…

- Как у тебя все просто, Рене… - покачал головой Обри. - Он если и увидит чего, так это зеленых чертей в кружке. Здесь нужна тонкая душевная организация. И вера. А наш бравый капитан в свои младые годы давно уже поди ни во что не верит…

Обри прервался на полуслове, потому что дверь открылась, и в комнату вошла Маргарита.

- Гонец приехал… - загадочно произнесла женщина, и от ее улыбки Обри чуть не передернуло. Он вдруг почувствовал желание задушить ее, хотя никогда не испытывал к ней раньше ничего подобного. Ему показалась мерзкой не только ее шаловливая улыбка, но все ее движения, блудливый взгляд, жесты. А может, ее мысли? Чем жила эта женщина, без помощи которой он не мог обойтись?

Но интерес профессиональный мгновенно задавил в нем эти несвоевременные и никому не нужные сантименты, и Обри велел впустить гонца. Его весть оказалась именно тем, чего он уже без особой надежды ждал.

- У вас все готово? – резко спросил Обри. – Счет на часы!

- Готово, - уверенно ответил Рене. – В церкви. Прямо сейчас начнем. Но это, вероятно, разовая акция. Больше такого здесь не провернем.

- Больше, надеюсь, и не понадобится.

***

Февраль 1429 года, Вокулёр, Лотарингия

- Почему ты домой не уехала? – недовольно спросил де Бодрикур. – И кто тебя сюда пустил вообще?

- Меня пустил Бертран. Он сказал твоему слуге, будто ты звал меня.

- Хорошенькие дела… - пробормотал капитан Вокулёра. – Он пьян, что ли? Или умом поехал? Но это неважно… Я тебя не звал, так что уходи. А если еще раз увижу – отошлю под конвоем домой.

- Робер де Бодрикур, послушай меня! Королевские войска вскоре потерпят поражение под Орлеаном. Англичане доставят своим много провизии и оружия. Защитники города совсем падут духом! Я должна помочь, пока не поздно!

- Что? – зло спросил Бодрикур. – Опять твои голоса? Надоело это слушать! Я тебя предупредил! Если попадешься мне еще раз хотя бы и случайно, отправлю под стражей обратно к своим коровам! Убирайся!.. И позови мне этого благодушного идиота!..

Пуланжи вошел к капитану не с опущенной покаянно головой, но и без вызова, готовый, похоже, ответить за то, что сделал. И Бодрикур увидел, видимо, что-то в его взгляде, а потому и не пытался даже отчитать его за обман и самовольство.

- Эта девчонка плохо на тебя влияет, Бертран, - совершенно спокойно произнес Бодрикур, исподлобья хмуро глядя на вошедшего. – Как и на твоего дружка де Меца. Он тут тоже ко мне пришел со своими открытиями… Я вам обоим запрещаю с ней видеться и разговаривать. Это приказ. Ты понял?

- Капитан…

- Молчи, Бертран, - без всякого недовольства и укора прервал его Бодрикур. – Девчонку я на днях отправлю домой. Под стражей. Я так решил.

- Капитан…

- И повезете ее не вы. Все. Иди.

- Капитан, я все-равно скажу, - упрямо произнес Пуланжи. - Потом уйду.

Бодрикур вперил свой холодный бесцветный взгляд прямо в голубые, бестрепетно смотрящие на него глаза Пуланжи:

- Ну? Думаешь, я не знаю, что ты скажешь?

- Да просто поговорите с ней, капитан! – в сердцах почти выкрикнул Пуланжи. – Побеседуйте хоть полчаса! Я не знаю, как объяснить, но… от нее что-то исходит… какая-то сила! Убежденность!

- А от тебя исходит дурость… Ты закончил? У меня мало времени…

- А вдруг она говорит правду? Вдруг она действительно поможет? Чего вы теряете, капитан? Отправьте ее в Шинон, пусть там разберутся, кто она и может ли помочь!

- Мне мало неприятностей здесь, ты хочешь, чтобы надо мной еще и смеялись при дворе? Рассказывали смешные истории про двинувшегося умом капитана Вокулёра, приславшего королю деревенскую дурочку?

- Люди в городе верят ей, - пытался найти еще хоть какие-то доводы Пуланжи. - И не считает ее сумасшедшей! А наше дело так плохо, что в пору хвататься и за соломинку, и за сумасшедшую! А то потом ведь можно и пожалеть…

- Твое время кончилось, Бертран, убирайся… И скажи, чтоб принесли вина…

***

Февраль 1429 года, Вокулёр, Лотарингия

Де Мец и Пуланжи и не подумали исполнять приказ капитана насчет девушки. Они продолжали иногда навещать ее и разговаривать с ней. И передали ей угрозу Бодрикура отправить домой. Но то ли капитан забыл о своей угрозе, то ли по какой другой причине никто пока не пытался препятствовать Жанне находиться в Вокулёре.

Сам город наполнился слухами и пересказами о проигранной королевскими войсками битве под Орлеаном. Разговоры и пересуды об этом были мрачными, но какими-то будничными – все давно привыкли к поражениям короля. Говорили, конечно, и про девушку из Домреми, о которой знал уже без преувеличения весь город, и о ее предсказании.

Де Мец и Пуланжи лишь один раз посмели напомнить капитану о Жанне, рассчитывая, что известие о поражении под Орлеаном, точно предсказанное ею, заставит изменить его мнение о девушке. Но они лишь привели своего командира в дикую ярость, каковой не видели у него даже во время боя. Капитан послал их к таким чертям и напутствовал такими замысловатыми пожеланиями, что обоим стало понятно: если они скажут еще хоть одно слово, то в них полетит не только глиняная кружка, но и стулья, а возможно, и кинжал.

А через день Жанна рассказала им, как в дом Ле Руайе к ней вдруг неожиданно пришел Бодрикур и привел местного кюре Жана Фурнье. Священник был облачен в альбу, на нем была стола6, в руке он держал крест. Волнуясь, он прочитал молитву против злых духов и приказал девушке удалиться, если она ими одержима, и приблизиться, если она чиста перед Богом. Жанна рассказала, как подошла к святому отцу и встала на колени. Ее рассказ веселил ее саму, только ей было еще и немного обидно:

- Я понимаю господина де Бодрикура, но зачем же отец Фурнье устроил это представление? Я же уже не раз ему исповедовалась, он прекрасно знает, что я не ведьма.

- И что капитан? – спросил Пуланжи.

- Он смотрел на меня сурово… Спросил только, сама ли я вернусь домой, или ему нужно отправлять меня к родителям силой… И сразу ушел.

Все изменилось 22 февраля. Капитан сам вызвал их обоих к себе. Он был мрачен, как почти все последнее время, но было сейчас в нем и еще что-то, что де Мец не смог определить. Он только вдруг понял, что капитан выглядит, как смертельно уставший человек, и подумал, что причиной этому выпитое им вино.

Но капитан заговорил абсолютно трезвым, хотя и, действительно, усталым голосом:

- Вы, я знаю, плевать хотели на меня и мои приказы…

- Капитан… - попытался возразить де Мец, но Бодрикур не дал ему ничего сказать:

- Заткнись! Вы оба! Заткните свои лживые рты и отвечайте только на мои вопросы!

Де Мец и Пуланжи переглянулись и угрюмо стали ждать чего-то нехорошего. Но Бодрикур смягчил свой тон и спросил почти без злости:

- Что там ваша подруга? Не передумала ехать к королю? Чего молчите? Теперь-то говорите, чтоб вас!..

- Не передумала! – с вызовом, не отводя взгляд, жестко ответил Пуланжи. – И если ты не желаешь, то я сам отвезу ее к королю!

- Я же велел тебе заткнуть свой поганый рот!!! – бешено ударил кулаком по столу Бодрикур, так, что подпрыгнула кружка и пустой кувшин из-под вина. – И отвечать на мои вопросы, дьявол тебя побери!.. И ты, де Мец? Тоже шлешь меня к чертям собачим? Как этот неблагодарный кретин? Чего молчишь?

- Я поеду с Бертраном, - спокойно ответил де Мец. – Если вы это имели ввиду.

- Даже если я запрещаю? – снова успокоившись, ухмыльнулся Бодрикур. – Не терпится отдать молодую овечку на заклание… Ну, ну… Ладно… Слушайте, олухи… Когда стало известно о битве, которую она предсказала, я отправил письмо в Шинон. Сегодня королевский гонец привез ответ… Похоже, наш вечно хнычущий Карл в полном отчаянии… Потому что готов схватиться за нашу маленькую соломинку.

- Он хочет ее видеть? – удивился Пуланжи.

- Да. И вы ее повезете, если не передумали…

- Капитан… - радостно попытался что-то сказать де Мец, но Бодрикур снова прервал его:

- Поклянитесь. Оба. Что доставите ее к королю целой и невредимой. Даже ценой свей жизни! Жан! Клянитесь! Бертран… И я вам тоже поклянусь, что если по дороге в Шинон с этой девочкой что-нибудь случится, я лично вот этим вот кинжалом перережу вам обоим глотки…

***

Февраль 1429 года, Вокулёр, Лотарингия

Когда он сказал, что капитан отправляет ее к королю в Шинон, она не выказала радости. Просто опустилась на колени и молилась. Де Мецу показалось, даже, что он увидел тревогу на ее красивом лице. И ощутил нежность. Или что-то похожее на нежность. Он не совсем был уверен – подобное чувство редко посещало его, если вообще посещало хоть когда-нибудь.

- Нам нужно будет выехать под вечер, - сказал де Мец, терпеливо дождавшись, когда девушка закончит молиться. – Первые несколько дней лучше будет передвигаться по ночам, вокруг полно бургундцев. Сегодня уже не успеем, Бертран готовит все…

- Тогда завтра. Чем быстрее, тем лучше.

- Я хотел спросить тебя… - немного смущенно произнес де Мец, - в чем ты собираешься ехать?

- Нужно ехать в мужской одежде? – без страха спросила девушка. – Я готова. Только у меня ее нет…

- Жульен, мой слуга, все найдет и принесет тебе.

- Если можно, Жан… - доверчиво улыбнулась де Мецу девушка, - пусть одежда будет по размеру… Не хочу я выглядеть смешным чучелом.

- Ты в любой одежде не будешь выглядеть чучелом… - произнес де Мец и осекся, опустив голову.

- Жан, я еще хотела попросить тебя… напиши письмо.

- Какое письмо?

- Родителям. В Домреми. Хочу просить прощения, за то, что так покинула их. И объяснить еще раз все… Я знаю, про меня теперь будет столько сплетен и слухов… Кто-то обязательно будет говорить про меня очень плохо, а родители не заслужили такого… Ты напишешь, что я скажу?

К вечеру следующего дня все было готово. Вместе с ними в путь отправлялись двое слуг де Меца и Пуланжи, а также Коле де Вьен, гонец, привезший письмо короля, и его помощник - Ришар-Стрелок. Им придется ехать через вражескую территорию, а де Вьен прекрасно знал дороги, знал, где меньше опасности встретить врагов и где можно относительно безопасно переночевать.

Одежда девушке понравилась. Теплая туника, чулки, прикрепленные ремешками к дублету, длинные мягкие сапоги с потертыми шпорами и хук – все выглядело если и не элегантно, то вполне практично. И даже немного великоватый ей черный шаперон делал ее вид не смешным, а каким-то милым и трогательным.

А еще она постриглась, чем вызвала замешательство и де Меца, и Пуланжи.

- Зачем? - с сожалением глядя на ее едва закрывающие уши волосы, произнес Пуланжи. – Можно было бы убрать их под шаперон – никто бы и не заметил…

- Неужели не жалко? – спросил де Мец.

- Очень жалко, - просто улыбнулась Жанна. – У меня были красивые волосы… Но я не хочу, чтобы во мне видели девушку, это будет только отвлекать всех…

Еще засветло все отъезжающие собрались у западных ворот, которые в городе называли Французскими. Было много провожающих девушку горожан, уже давно прознавших о ее отъезде. Пришел к воротам и Робер де Бодрикур.

Этьен Обри стоял в толпе, уверенный, что девушка его не узнает, и смотрел, как успешно реализовывается очередной этап его операции. Сделано было немало. По большому счету уже почти половина. Ну уж треть – точно. Это если выполнить приказ Ла Тремуя, но по этому поводу у Обри теперь были свои мысли… Сейчас же он не мог оторвать взгляд от своей подопечной и сразу несколько чувств овладевали им. Это были и гордость, и удовлетворение, и надежда.

Тем временем Бодрикур подошел к уже сидящей в седле девушке. Его взгляд не был привычно хмурым, но печальным и будто удивленным. Он с полминуты смотрел на девушку, потом негромко произнес:

- Жаннетта… Жанна… Тебя ожидает трудный и опасный путь.

- Мы будем осторожны.

- Я не про дорогу в Шинон, до него мои парни тебя довезут. Я в них уверен, и ты тоже можешь не сомневаться… Но что будет дальше? Никто знать не может… А ты всего лишь простая девочка, которая не видела жизни… Ты не боишься?

- Я не имею права бояться, Робер де Бодрикур, ведь меня ведет Бог.

- Я бы боялся… Возьми этот меч, пусть он принесет тебе удачу.

Капитан Вокулёра сам привязал ножны к поясу девушки и отошел на два шага, чтобы осмотреть ее.

- Ты выглядишь, как воин, - сделал попытку улыбнуться Бодрикур, но улыбка мгновенно слетела с его лица, в глазах осталась только тоска.

Девушка вдруг странно, словно удивленно посмотрела прямо в глаза капитана и произнесла:

- Не бойся за меня, Робер де Бодрикур, И не думай, что обрекаешь меня на что-то ужасное. Пусть твое сердце будет спокойно: не ты отправляешь меня в этот путь, ты всего лишь исполняешь Божью волю.

Бодрикур долго и тяжело глядел на девушку, потом взял ее лошадь под уздцы и вывел через ворота.

- Иди, девочка… - неуклюже и непривычно перекрестил ее капитан. - Иди, и пусть случится то, что должно случиться.

***

Февраль 1429 года, замок Шинон, герцогство Турень

Карл VII снова сомневался. Это письмо от Бодрикура зацепило его, вызвало интерес, какую-то слабую надежду. Он даже отправил гонца в Вокулёр с приказом привезти эту странную крестьянку. Но по прошествии двух дней всякое воодушевление покинуло его. Сколько всяческих чудес ему обещали, сколько предсказывали побед, и где эти чудеса? Где победы? Поражения, измены, ложь – они его окружали, и он сам стал их частью.

Карл Устал сомневаться. Он отдавал себе отчет, что его вечно гложущие сомнения мешают ему, не дают по-настоящему сосредоточиться на делах. Он хотел бы научиться избавляться от своих страхов, колебаний и подозрений, но сам характер его не позволял ему этого. Письмо от Бодрикура Карл решил показать Иоланде. Теща – женщина умная, пусть она развеет его сомнения, пусть решит, стоит ли вообще с этим связываться. Но оказалось, что она и сама не имела на этот счет определенного мнения.

- Что ты ответил Бодрикуру? – спросила герцогиня Анжуйская.

- Я разрешил ему отправить эту девушку ко мне, - смущенно ответил Карл.

- Пусть так… Но встречаться с ней ты не должен. Пользы от нее никакой не будет, разумеется, а слухи о том, что ты привечаешь всяких колдуний и предсказателей, нам вовсе не нужны.

- Я понимаю, матушка… Мне хотелось оказать любезность Бодрикуру, не более.

- Это правильно. Он нам нужен, а ему будет приятно твое внимание… Тем более, что тебя это ни к чему не обязывает. Девчонка пусть приезжает, мы на нее посмотрим со стороны, может, и сгодится на что… Знаешь, сын мой, давай-ка решим этот вопрос на Совете. Чтобы никаких слухов и пересудов, все сделаем официально. Важности в этом деле никакой, так что пусть как решат, так и будет.

Но Совет на то и Совет, чтобы ничего не решать. Спорить – это сколько угодно, советовать – каждый свое; хоть бы раз все дружно высказались за что-нибудь… Ле Масон только посмеялся, предложил «отправить эту новоявленную сивиллу на ярмарку потешать людей». Ла Тремуй, всегда имеющий свое мнение, в этот раз, можно сказать, промолчал. Реньо де Шартр, архиепископ Реймский, сказал, что нужно обследовать эту девицу: не послана ли она врагом рода человеческого…

Резко высказался Жан д`Олон, опытный и всегда верный королю воин, уважаемый и друзьями, и врагами:

- Ваше величество, какую пользу может принести очередная предсказательница, блаженная или кто она там? В лучшем случае – деревенская дурочка, свихнувшаяся, наслушавшись месс. В худшем – мошенница, одна из многих. В любом случае, если вы примете ее, то и враги, и друзья будут иметь основания думать, что вы делаете это из-за отчаянности своего положения. Так что помощи от нее не будет никакой, а вред – вполне ощутимый.

Многие, впрочем, высказывали осторожный интерес и соглашались с архиепископом, что нужно сначала убедиться, безопасно ли для репутации короля иметь с этой пророчицей дело, а потом решать, сможет ли она принести какую пользу.

Ла Тремуй ждал, надеялся и наконец дождался: Людовик де Бурбон, граф де Вандом, очень к месту вспомнил о пророчестве про деву из Лотарингии, которая спасет королевство:

- И не суть важно, ваше величество, про нее ли это пророчество или не про нее. Важно, что пророчество есть, а эта девушка - из Лотарингии. И это при определенных условиях вполне можно будет обернуть в нашу пользу. По крайней мере, стоит на нее посмотреть.

Так как никто, очевидно, не считал этот вопрос значимым, то на этом, в общем, все и сошлись в тот день, перейдя к делам более важным.

***

Март 1429 года, Фьербуа, герцогство Турень

За девять дней пути у них не получилось ничего. Как не пытались они «провести разговор» с девушкой, ничего не выходило. В первый день она со своим сопровождением ночевала в аббатстве Сент-Урбен-ле-Жуэнвиль. Оставалась на какое-то время одна, молилась, но сделать так, чтобы девушка выпила их «микстуры» возможности не было. А ведь такую работу проделали… Даже изготовили походную флягу точь-в-точь, как у нее, чтобы менять можно было.

В другие остановки шансов на «видение» вообще не было и мыслей, как это сделать в будущем - тоже. Обри не пришел в отчаяние, разумеется, но ясно стал понимать, что контроль над операцией теряется. Да, того, что им удалось ей сообщить на последнем сеансе, вполне могло хватить для успешной беседы с королем. Ей четко были проговорены основные тезисы: законнорождение Карла, уверенность в его победе, необходимость действовать активно и письмо королю перед вьездом в Шинон. Это то, чего хотел Ла Тремуй. Обри же начал свою игру и вопреки желанию господина внушил девушке, что она послана Богом, чтобы атаковать англичан под Орлеаном Как это сделать? Обри даже и не представлял пока. Но перспектива его операции несомненно должна быть именно такой.

Так что непоправимой трагедии, если до приезда в Шинон они не смогут больше поговорить с девушкой, не будет. Но беседа нужна была, чтобы серьезно повысить шансы на успех. Во-первых, повторить старое, во-вторых, сообщить новое. От Ла Тремуя он получил интереснейшие сведения, с таким оружием у девушки будут все шансы убедить короля…

И вот последняя остановка перед Шиноном – Фьербуа. По всем раскладам она должна была остановиться там. Большой странноприимный дом, известная церковь, посвященная Святой Катерине… У Обри и его команды были сутки, чтобы подготовиться.

***

Март 1429 года, Фьербуа, герцогство Турень

Богадельня, в которой принимали путников, была почти пустой. Ожидалось много паломников ближе к Пасхе, но до нее еще было две недели, так что шесть мужчин и одна девушка разместились с удобством.

Слуги занялись лошадьми и ужином, хозяева осматривались и отдыхали с дороги. Настроение у всех было радостно-тревожное. Позади - дорога, полная опасностей, которую они преодолели без всяких приключений. Ни одного бургундского или английского разъезда, ни одного коварного вопроса, просто романтичные зимние прогулки по ночам… А ведь она с самого начала говорила, что так и будет, что никто не воспрепятствует им… И так уверенно говорила.

Все время девушка хотела посетить мессу, но де Мец не позволял ей. И Пуланжи его поддерживал – это было слишком опасно. Один раз только они поддались на ее уговоры. В Осере, в этом полностью пробургундском городе… Бог миловал, их никто не узнал и никаких вопросов не задал.

А тревогу вызывало будущее. Что ждет их в Шиноне? Их-то с Пуланжи ничего не ждет, они свое дело сделали, а Жанна? Как ее примут, удастся ли ей увидеться с королем, получится ли убедить его? Де Мец и не заметил, как постепенно именно эти вопросы стали волновать его больше всего, как будто это он ехал на встречу с королем. Дошло до того, что он уже места себе не находил, и чем ближе было к Шинону, тем сильнее его охватывало это волнение.

А она? Она будто и не переживала вовсе. Казалась уверенной… Но он-то видел, что переживала. И сомневалась наверняка. Их подбадривала, шутила, улыбалась, не хотела показывать свой страх и сомнения, но когда десять дней близко проведешь с человеком, то хочешь-не хочешь, а начинаешь чувствовать его. Они ведь даже ночью спали рядом. Во сне она была еще прекраснее, но де Мец даже и не смел думать о том, чтобы прикоснуться к ней. И не потому, что тут же рядом спали все остальные. Почему тогда?..

- Жан, у тебя хвост вырастет! – весело сказала девушка. – И копыта.

- Это еще почему? – оторвался от своих размышлений де Мец.

- Потому что ты ел мясо во время поста.

- Одна куриная ножка, какое же это мясо?

- Еще вы с Бертраном сквернословили.

- А ты подслушивала? – невесело улыбнулся де Мец.

- Я уж и хотела заткнуть уши. Вы же обещали не ругаться, хотя бы во время поста!

- Больше не будем, клянусь Богом!

- Жан! – все веселье девушки враз пропало. – Не смей больше!

- Прости… - смутился де Мец. – Прости, случайно вырвалось… Пойдем, поупражняемся с мечом, пока делать нечего.

Пуланжи тоже подошел к ним, и они втроем вышли на пустырь. Сначала ей, как и в прошлые разы, показывали основные движения; де Мец и Пуланжи поставили целое представление в замедленном темпе. Потом девушка пыталась повторить все это. Получалось у нее для новичка неплохо, но большого желания осваивать бой на мечах у нее не было. И стрельба из лука ее не сильно увлекла, хотя она пару раз и не промахнулась мимо толстого дерева.

- Лучше бы вы научили меня читать и писать, - сказала Жанна и пошла в сторону дома.

- Не захотел оставить нас одних? – едко спросил де Мец, когда девушка была уже далеко.

- Я же тебя знаю, Жан, ни одной юбки не пропустишь, - со злой насмешкой ответил Пуланжи.

- В отношении тебя я могу сказать то же. Не корчи из себя святого, Бертран.

- Нет, я не святой. Но ты правильно сделал, что держал себя в руках.