- -
- 100%
- +
Зайцев взял аппарат в руки бережно, почти благоговейно. Взвесил. Проверил объектив. Потом выудил из коробки пару плёнок, сунул их в карман куртки и, окинув комнату прощальным взглядом направился к выходу.
Деревянная гробница вновь захлопнулась с недовольным стоном. Щёлкнул замок. Зайцев, придерживая фотоаппарат под мышкой, поднял глаза и увидел Алису, она всё ещё стояла у перил, откровенно разглядывая его.
— Ну что? — спросила она, стараясь придать голосу безразличный оттенок. — Взял, что хотел?
— Взял. Спасибо тебе. За дверь, то есть. За совет.
— Да не за что, — пожала плечами Алиса и вдруг, повинуясь порыву, добавила: — Ты это... если снимать что-то будешь, покажи потом. Мне интересно.
Зайцев на мгновение замер, не веря своим ушам. Потом кивнул — быстро, смущённо, как тогда, в кухне, когда мама хвалила его увлечение.
— Обязательно, — сказал он и, развернувшись, начал спускаться по лестнице, прижимая к груди старенький фотоаппарат — так, словно это было дышащее существо, доверенное ему на временное хранение.
— Я тут подумал. Может, вместе? Ну, пофотографировать. Вдвоём. А то я один всё время.
Она хотела отказаться. Уже приготовила фразу, но встретилась с ним взглядом.
Он стоял перед ней нескладный, с облупленным «Зенитом» в руках, с объективом, который чуть не выскользнул у него из пальцев, и ждал. Без всякой надежды. Алисе казалось он хочет её в чём-то уличить, ну, не может быть что бы человек был таким искренним, у него был план, о котором она ещё ничего не знала.
— Ладно, — услышала Алиса свой голос. — Давай попробуем.
Они вышли на улицу, Зайцев, смущающийся мальчик, исчез, на его месте возник хищный наблюдатель. Он шёл по улице и по преимуществу снимал людей. Не тайком, не из-за угла, как это делал дед, а в открытую, подходил к незнакомцам бесцеремонно и спрашивал: «Можно вас снять?» Настраивал апппарат, приседал, отходил на шаг, снова приближался, а потом вдруг говорил что-то — короткое, неожиданное, — что вызывало у людей неподдельную эмоцию: смех, удивление, иногда злость. И в этот самый момент он щёлкал.
— Попробуй, — сказал он, протягивая ей камеру. — Просто подойди к кому-нибудь. Скажи что-нибудь. Что угодно. Главное — чтобы человек раскрылся. Понимаешь?
Алиса взяла аппарат неохотно. Она сделала пару шагов в сторону женщины с коляской, но та, заметив её приближение, лишь подозрительно нахмурилась и ускорила шаг. Алиса развернулась, заметила старика на скамейке, но пока она настраивала фокус, старик поднялся и ушёл. Выжидать, рассказывать что-то, вступать в контакт, на это у неё не было ни желания, ни терпения. Она быстро отщёлкалась: первое, что попалось под руку, — голуби, лужа, чьи-то ноги в кроссовках. И вернула аппарат.
Зайцев, взглянув на отснятое, промолчал. Алиса поняла: он разочарован. Он не стал её мучить дальше, вместо этого они перешли на съёмку города. Ларьки, деревья, старые дворики с сохнущими на турниках коврами. Алиса снимала пожухлую траву с косыми тенями. Это было красиво, но Зайцеву, кажется, красоты было мало. Ей же было откровенно скучно заниматься бытовухой: панельки, матрёшки, ржавые гаражи. Она чувствовала, как у него начинают сдавать нервы. Он сдерживался — из вежливости, из нежелания конфликта, — но желваки на скулах уже ходили ходуном.
— Алиса, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, сдавленно, — если ты собираешься этим заниматься серьёзно, тебе необходимо работать с пространством. С геометрией кадра. А дальше — со смыслами. Фотография — это не просто «красиво». Это высказывание. Ты понимаешь?
— Я понимаю, — отрезала она резче, чем собиралась, — что вот это всё — тени, геометрию, пространство — я снимать умею. Мне это не интересно. Я занимаюсь только тем, что мне интересно.
Он остановился. Опустил фотоаппарат. Посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом — совсем не мальчишеским, а каким-то усталым, почти взрослым.
— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты мнишь себя великой. А по сути снимаешь ужасную банальность. Траву с тенями. Это красиво, да. Но это пусто.
Алиса вспыхнула. Щёки залило жаром, ладони сжались в кулаки, и прежде чем она успела подумать, слова уже сорвались с языка:
— А твои фотографии? Те, что ты деду показываешь? Чем они лучше, в них тоже нет конфликта. Композиция — да. А смысла нет. Что первая, что последняя, все с одинаково примитивными эмоциями. В них нет глубины. Ни текстуальной, ни эмоциональной. Просто хорошо сделанные картинки. Открытки.
Он дёрнулся, словно от пощёчины, желваки заходили сильнее. И вдруг — спокойно, почти вскользь — заметил:
— Ну, хотя бы в этом я ближе к цели. К тому, чтобы научиться. А ты даже не пытаешься.
— Если бы ты не разгрохал мой аппарат, — выплюнула она то что может повредить его достоинство, голос её сорвался на звонкий, почти визгливый фальцет, —я бы, может, и пыталась! Я бы работала! А всё своё чванство и навязывание мнения засунь себе знаешь куда?
Зайцев молчал, глядя куда-то в сторону, на старый тополь, роняющий жёлтые листья в лужу. Потом перевёл взгляд на неё и сказал, без злости, отчего самому сделалось только больнее:
— Знаешь, пенять на прошлое такая себе стратегия. Человек может проработать свои травмы. Может понять, что с ним случилось, и двигаться дальше. А ты, Алиса, этого не делаешь. Ты держишься за обиду, и она мешает тебе добиться высоких результатов. Не я. Не дед. Не обстоятельства. Ты сама.
Алиса замерла.
— Ну и что ты от меня хочешь? — спросила она, и голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, сделав его жёстче. — Ты хочешь обвинять меня? Ты пришёл пилить меня за собственный проступок, который считаешь детской глупостью? Ты даже не извинился. Тебе похуй или ты намеренно не хочешь признавать своей вины за то, что разбил и ни разу не написал, не позвонил после этого? Стараешься в родственники прописаться, ни с того ни с сего? Что тебе вообще нужно от моей семьи?
Он выдохнул. Долго, протяжно, словно собираясь с силами перед прыжком в холодную воду.
— Я пытаюсь сказать, что нам нужно держаться вместе. Сейчас особенно. Я сожалею о прошлом. О том, что не ценил, не извинился тогда же, сразу. Я понимаю, что не могу вернуть столько лет. Но можно начать заново. Разве нет?
— Да почему же ты такой тупой! — взорвалась Алиса, и эхо её голоса заметалось между панельными стенами, вспугивая голубей с карниза. — Дело ведь не только в вещи! Я уже другая. Я изменилась. И меняться дальше я не способна, слышишь? У тебя была своя жизнь, у меня — своя. Ты разобрался в себе, вырос, талантливый, нашёл свой путь — поздравляю! Искренне, от души! Но у меня свои заботы, заботы, таланты, мечты, планы. Свои способности и свои возможности. Приходить и навязывать мне своё мнение о съёмке — это наивный идиотизм. Спасибо, что волнуешься за мой уровень, но я с этим разберусь сама.
Она замолчала, тяжело дыша. Зайцев стоял напротив, и на лице его странная, тихая печаль, словно он смотрел на неё из точки, где всё уже давно решено и понято.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Разберёшься — значит, разберёшься. Я не буду навязываться.
За сценой наблюдал Том. Он стоял в тени старой арки, ведущей во внутренний двор. Алиса заметила его краем глаза и от этого её раздражение вспыхнуло с новой силой, на этого молчаливого свидетеля её позора.
Зайцев не заметил ни Тома. Он всё ещё стоял напротив, не делая попытки уйти.
— Я просто хочу помочь тебе с техникой, — сказал он. — Только и всего. Ты можешь злиться на меня сколько угодно. Но я вижу, как ты снимаешь. У тебя есть чутьё. Тебе не хватает только ремесла.
Алиса молчала, кусая губу. Ей хотелось снова огрызнуться, но силы ушли в пустоту двора.
— Возможно, — сказала она наконец, — у меня с тобой ничего не получится.
Он кивнул понимающе, отчего у Алисы вдруг защипало в глазах.
Том всё ещё стоял под аркой, провожая их взглядом. Она чувствовала этот взгляд затылком, но не оборачивалась.
Они вернулись в квартиру деда. Ванная комната наполнилась удушливым запахом химикатов. Когда дверь, погребённая под толстыми тканями, закрылась и Зайцев включил красное освещение, мир залился инфернальным светом. Алиса забилась в угол, стараясь не мешать, и наблюдала. Запоминала: какие реагенты, в какой последовательности, сколько времени. Проявитель, стоп-ванна, закрепитель. В основном она запоминала баночки с нужным содержимым, что Зайцев брал не глядя, будто был с ними давно знаком. Проявка оказалась ужасно долгим занятием и до ужаса однотипным. Плёнку нужно было крутить в бачке — мерно, ритмично, без остановок, — и от этого монотонного движения начинало клонить в сон. Поддоны с полок смотрели отчуждённо, пустые и тёмные, словно глазницы черепов. А кудри Зайцева, подсвеченные алым фонарём, придавали ему колдовской вид.
Когда плёнка достаточно проявилась, он извлёк её из бачка и поднёс к лампе. Алиса придвинулась ближе, не желая выходить наружу, — ей хотелось увидеть в багровом полумраке результат. Инвертированные лица на спирали смотрели кто куда —в дикой, бессмысленной пляске негатива. Всё было чужим и одновременно жутко знакомым. Мелкие, живые черты глядели с плёнки и почти двигались — казалось, сейчас из эмульсии вырвутся маленькие цепкие ручки и схватят Алису за пальцы, а потом, упав на кафельный пол, многоножка спрячется за ванной и будет шуршать.
Она смотрела на лица пойманные Зайцевым врасплох, — и сравнивала их со своими. Её собственные изображения были другими. Открытыми безднами, в которые падали персонажи. Трава с тенями, пустой двор, голуби, всё растворилось в пустоте маленькими клочками. Алиса продумывала всё это в тишине, нарушаемой лишь мерным стуком резервуаров и тихим, сосредоточенным дыханием Зайцева.
Снова стало скучно. Требовалось много времени, чтобы плёнка высохла, — бесконечно много, целая вечность, втиснутая в пределы тесной ванной. Зайцев что-то колдовал с зажимами, развешивая мокрые полосы на душевой верёвке, протянутой под потолком, а Алиса чувствовала, как её накрывает волна усталости и странного, почти клаустрофобического отчаяния. Она нащупала в темноте ручку двери и толкнула створку.
Свет ударил в глаза беспощадный, ослепительный. Она вышла в коридор, щурясь и моргая, и на мгновение ей показалось, что она вынырнула из кошмара с мальчиком, который упрямо, не слушая её протестов, продолжал тянуть её за собой.
2.
Она вышла из квартиры, ещё не успев толком захлопнуть за собой дверь, и замерла на пороге, потому что лестничная клетка превратилась манеж.
Тим стоял, как иллюзионист перед началом коронного номера. В руках он держал деревянный ящик с занозистыми боками, из него выглядывали зелёные хвостики клубники, мокрые. Алиса видела волшебный реквизит. Сейчас, казалось, Тим откинет невидимую крышку, щёлкнет пальцами — и оттуда, толкаясь мохнатыми боками, полезет нескончаемая вереница ушастых белых кроликов. Один за другим, один за другим — они заполнят подъезд, превратят обшарпанные стены в подобие живого, дышащего облака, мягкого и щекотного, пробьют потолок своими розовыми ушами и унесутся в небо, оставив после себя запах клубники и лёгкое головокружение.
— Дашь? — спросила Алиса, сама не зная, о чём именно просит.
Тим улыбнулся и протянул ей ящик, дерево скрипнуло в его руках эшафотом под висельником.
— Дам.
— А клубничку? — она засмеялась. Смех — как спасательный круг, брошенный самой себе. — Клубнику-то дашь? Или только ящик?
Тим засмеялся в ответ.
А потом дверь квартиры позади Алисы скрипнула снова, и на площадку выплыл Зайцев.
Он возник, дурацкой мыслью: некстати, бесцеремонно, зато с энтузиазмом. Его ноздри дрогнули, учуяв ягодный дух, и он потянулся к ящику всем существом.
Тим перехватил ящик и отодвинул его.
Зайцев замер на полпути. Его рука повисла в воздухе самостоятельным организмом, который ещё не понял, что ящика ему не видать. А потом он не обиженно улыбнулся, по-клоунски, широко, резиново, так, что уголки губ, казалось, вот-вот встретятся где-то на затылке. Насвистывая что-то фальшивое, он зашагал вниз по лестнице.
— Странный этот Зайцев, — сказал Тим, когда дверь подъезда внизу хлопнула, и эхо выстрелило вверх по всем этажам. — Что в нём Лера нашла? Сто пудов использует. Только непонятно как.
Алиса взяла из ящика клубнику. Ягода была холодной, с мелкими пупырышками семян.
— Непонятно зачем, — она откусила половину и говорила теперь с набитым ртом, отчего слова становились мягкими и круглыми. — Что он, кроме творчества, дать-то может? Вот то, что она к Максиму подкатывает, — это ещё понятно. Интересно, конечно. Уже дядька взрослый. Как ей самой не противно?
Она скривилась, представляя Леру, строящую глазки преподавателю по информатике, они с Максимом были одного возраста, но противней стало вдвое. Прилипающие к пальцам гранты и школьницы делали человека приятнее.
— Да что с него иметь, — Тим пожал плечами, перехватывая ящик поудобнее. — С паршивой овцы хоть шерсти клок. А тот на грантах сидит, с них копейку поиметь, столько мороки, да еще заниматься садомазо с детьми.
— Тоже верно, — Алиса доела клубнику и вытерла пальцы о джинсы. — Значит, что-то со знатностью связано. С упоминанием. Она любит это. На каждом фото в центре. На каждом проекте — лидер. Главное чтобы фамилия в списке первой стояла. Жирным шрифтом и восклицательным знаком.
— Да ладно, что в этом такого? — Тим поставил ящик на ступеньку и облокотился о перила, глядя на неё сверху вниз, хотя разница в росте была невелика. — И сами так можем.
Алиса усмехнулась. Можем. Конечно, можем. Весь вопрос в том, хотим ли.
— Мг, — она кивнула, глядя куда-то в пролёт, где тени от перил рисовали на стене косую клетку. — Минуя горизонтали, идём на вертикаль.
— Да-да, — подхватил Тим с готовностью, будто они репетировали этот диалог сто раз. — Сразу аристократические отношения. Махнуть в рай — и не волнует.
— Ещё немного в рай, — Алиса растянула слова, как ириску, — и жизнь удалась.
— Вар э бьютифул лайф, — Тим сказал это с жутким акцентом, будто учил английский по советским пластинкам, и они снова засмеялись.
Тим потянулся за очередной ягодой для Алисы, его локоть задел угол ящика, и деревянное чудо, только что бывшее волшебным реквизитом, превратилось в подчиняющийся законам физики предмет. Ящик дёрнулся, клубника хлынула наружу алым градом.
Ягоды издавали сочное «блямп». Первые ударились о ступеньки и подпрыгнули, как маленькие резиновые мячики, окропляя бетон рубиновыми брызгами. За ними — вторые, третьи, десятые. Они катились вниз, набирая скорость, обгоняя друг друга, сталкиваясь и разлетаясь в стороны, залетая в самые тёмные углы лестничной клетки, куда не ступала нога уборщицы со времён перестройки.
— Ой, — сказал Тим.
Тим опустился рядом с Алисой. Их руки мелькали над ступеньками, двумя неуклюжими воронами, пытающимися склевать рассыпанное солнце. Ягоды были скользкими, непослушными, они выскальзывали из пальцев и норовили укатиться на следующий пролёт, где их уже поджидал мутный свет из закрытых окон.
— За собой оставляем красные кружочки, — заметила Алиса, оглядываясь. — Как Гензель и Гретель. Только нас не ведьма найдёт, а соседи. И убьют.
— Ничего, — Тим аккуратно, почти нежно, укладывал спасённые ягоды обратно в ящик, предварительно сдувая с них пыль. — Соседи у нас ленивые. Пока раскачаются, мы уже всё соберём. Или сбежим. Или сбежим, а потом соберём. В обратном порядке.
Она подняла очередную клубнику, та была чуть примята, но ещё держалась, как держится на ногах боксёр после нокдауна.
— Слушай, — сказала Алиса, и голос её изменился. Стал ниже, включив внутренний мотор. — А что, если нам деда в проект Максима включить?
Тим поднял глаза. Он сидел на две ступеньки ниже и теперь смотрел на неё снизу-вверх.
— Порфирия? — уточнил он, хотя уточнять было не нужно.
— Его самого. Подумай: Максим вечно ноет, что у его студентов нет связи с реальным искусством за пределами канала культура, что мы все поверхностные, с клиповым мышлением и позорной мобилографией. А тут — живой классик. Бомба.
Тим вытер руки о джинсы — теперь на его коленях красовались два алых пятна. Алиса услышала, в его голове проворачиваются те же самые шестерёнки, что только что крутились у неё.
— Нам с тобой, — продолжила она, и слова теперь сыпались быстрее клубники, — как главным затейникам, большой плюс в карму.
— Круто, — выдохнул Тим.
Он всё ещё смотрел на неё снизу-вверх, с улыбкой, съезжающая влево — стала шире. В ней читалось не до конца оформившееся восхищение.
— Можно это приурочить к дню рождения Леры, — добавила Алиса, и в голосе её мелькнула сталь.
— Что бы носом не воротила, — подхватил Тим, и они обменялись быстрыми, заговорщическим подмигиванием двух шахматистов, заранее договорившихся, кому достанется звание гроссмейстера.
Алиса смотрела на красные кружочки сока на ступеньках, на Тима, чьи колени теперь напоминали абстрактную живопись, и чувствовала, бешеное самовоспламенение.
— Всех сделаем, — Тим поднялся, отряхивая джинсы, и подал ей руку. — Ты кого угодно сделаешь. Ты же Алиса.
И в этом «ты же Алиса» прозвучало столько всего, что она не стала разбирать на составляющие. Просто взяла его ладонь, тёплую и чуть липкую от клубничного сока, и поднялась.
3.
Кыргызский язык был для Алисы заморским зверем, который вроде бы живёт рядом, дышит, ходит по тем же улицам, но понять его повадки решительно невозможно. Прекрасно певучий, он переливался, как горный ручей в горах Тянь-Шаня, звенел, как серебряные монетки в кармане, и в исполнении преподавателей — особенно когда они читали вслух диктант, — прошибал Алисину голову насквозь. Входил в одно ухо, трепетал где-то в районе затылка оборванной чеховской струной и благополучно вылетал из другого, не оставляя после себя ничего, кроме лёгкого звона. Правила — бесконечные окончания, которые менялись в зависимости от настроения, погоды и фазы луны; глаголы, норовящие улизнуть в самый конец предложения, как нашкодившие коты; послелоги, падежи, аффиксы принадлежности — всё это не могло войти в голову. Голова была занята другим: фотографией, Порфирием, Тимом, клубникой на лестничной клетке, и свободных комнат для такого сложного жильца просто не имелось.
Она часто отшучивалась — мол, я учу язык семнадцать лет. Русский язык учу. И до сих пор не могу найти ответ на загадку: мясо, просо, колесо. Какой с меня спрос? Шутка была бородатой, но работала безотказно. Учителя вздыхали, одноклассники посмеивались, а Алиса в очередной раз уходила от ответа так, как ловкий тореадор укорачивается от быка.
Но сдавать государственный экзамен было необходимо, как дышать или платить за квартиру. Поэтому некоторое формальное понимание — на уровне собаки, знающей ограниченное количество команд, — ей требовалось. «Саламатсызбы» — вилять хвостом. «Кандайсыз?» — подать лапу. «Макул» — лежать. Благо кыргызский язык в русскоязычной школе преподавался в соотношении шесть к двум: шесть частей щадящего режима и две часть суровой реальности русского наследия. Сама Алиса оценивала своё знание между двойкой и четвёркой. Точно не три. Позиция «или-или»: или она что-то понимала и тогда отвечала бойко, с огоньком, удивляя даже саму себя, — или не понимала ничего, и тогда её лицо приобретало выражение глубокой, философской отрешённости, как у барса, созерцающего пылесос.
Обычные уроки проходили в строгом порядке. Встать, «Саламатсызбы», «Кутмандуу күнүңүз менен», Сели. Куплет-припев гимна — слова, выученные наизусть более древней частью организма чем мозг, позвоночником, Домашка.
Вот с этим была сложность.
В старших классах большинство детей пасовали даже перед стихами на русском языке — четыре строфы про осень, дождик и унылую пору очей очарованья казались всем эпической поэмой. А отрывок из эпоса «Манас» — ой, кошмарище, вообще смертельное оружие массового поражения нервной системыТри поколения богатырей, бесконечные кони, битвы, плачи, свадьбы, всё это нужно было не просто прочитать, но и воспроизвести с выражением, с чувством, с толком, с расстановкой, раскачиваясь в такт стихотворному ритму, как древний манасчы у костра.
Но сдавать язык приходилось. В алфавитном порядке приглашали к доске. Человек присаживался на стул, закрывал глаза, раскачивался и исторгал из себя продукт народного творчества, передававшийся из уст в уста десятилетиями. Со стороны это напоминало спиритический сеанс. Или экзорцизм. Или и то, и другое одновременно.
Самыми везучими в области сдачи были так называемые «матрёшки».
Алиса сама такое никогда бы не придумала — ей подсказала учительница по кыргызскому языку, когда та помогала нести ей пакеты от мечети. Пакеты были тяжёлыми, с рисом и изюмом для плова, учительница была пожилой, круглой, как луна в полнолуние, женщиной по имени Гульнара Асановна, она семенила рядом и говорила вполголоса, как говорят о вещах, не предназначенных для чужих ушей.
— Ты, Алиса, не мучайся. Посмотри на матрёшек.
А Алиса действительно посмотрела, под хиджабом они прятали наушники. Беспроводные. Маленькие, как горошины. На диктофон начитывают текст, ставят на повтор и всё, сдают. Как молитву. Только светскую.
И Алиса тоже так сдавала. Когда учить не было времени или желания она доставала телефон, надиктовывала злополучный отрывок, прятала наушник под волосами и шла к доске. Однако у неё не было такого крутого повода не палиться, как у «матрёшек». Ну что ж, не принимать же из-за одной лишь выгоды ислам? Свои не поймут. Другие с прищуром посмотрят вслед — мол, опять эта русская что-то мутит, веры у неё нет, зато наушники есть. Поэтому Алиса выкручивалась длинными волосами. Они спадали шторками на уши — тяжёлые, тёмные, непроницаемые для посторонних глаз, как театральный занавес перед началом представления.
А все вопросы по поводу пучка или хвоста, регламентированного уставом учебного заведения в целях препятствия распространению гнид, контрились низко посаженной резинкой. Резинка крепилась не снаружи, как у всех нормальных людей, а с изнанки рубашки, у самого воротника, так хитро, что длинные волосы превращались в чуть стремноватое каре. Не пучок, не хвост, а что-то среднее, подвешенное, неопределённое, как сама Алиса между двойкой и четвёркой. Учителя хмурились, но придраться не могли: формально устав соблюдён, волосы подобраны, гниды обезврежены.
И она сдавала. Раз за разом. С выражением, с чувством, с толком, с расстановкой. Закрывала глаза, раскачивалась и исторгала из себя продукт народного творчества — с лёгкой задержкой в полсекунды, как будто у неё в голове жил крошечный суфлёр. И никто не догадывался. Даже Гульнара Асановна, принимавшая домашку значительно позже данного мудрого совета, только улыбалась в платочек и говорила: «Молодец, Алиса. У тебя почти кыргызское произношение. Почти». И в этом «почти» было всё. Почти понимаю. Почти сдаю. Почти живу в этом языке. Почти своя. Почти.
Алисе смерть как повезло сидеть с девочкой, чья фамилия начиналась на букву «А». Алипова тучная девочка с вечно влажными ладонями и привычкой грызть колпачок от ручки, пока учитель объяснял новую тему. Они выходили друг за другом: сначала Алипова, потом Алиса. Фамилии текли одна в другую подобно воде в сообщающихся сосудах.
Отмучившись, они забивались на родную Камчатку и разговаривали. Вернее, Алипова старалась разговорить Алису, она набрасывала на вентилятор имхо прочитанную статью, событие.
— Ты читала, что «Медуза» написала про новый закон? — спрашивала она, и её глаза загорались религиозным огнём.
Алиса не читала и не была погружена в контекст. И каждый раз, когда соседка открывала рот, чтобы обрушить на неё поток пересказанного из третьих ртов воздуха, упакованного в гладкие фразы и перевязанного бантиком объективности, Алиса думала об одном и том же. Кто она такая, чтобы это всё критиковать? Столь проработанная база постов, выверенная на аптечных весах, рассчитанная на определённую аудиторию, желающую определённого мнения, существовала задолго до Алисы и будет существовать после. Люди читают, кивают, передают воздух из рук в руки под видом ментальной помощи и счастливы в секте притворяющейся психоневрологический диспансером мимикрирующим под посиделки у вменяемой Вероники Степановой. Имеет ли она право влезать в этот отлаженный механизм со своим ломом, не прочитав ни строчки?
Нет, не имеет. Поэтому она только троллила, легко, играючи, как кошка играет с клубком ниток, даже не подозревая, что нитки чья-то бережно накрученная в кучу картина мира. На каждую «Медузу» найдётся РТР. На каждого еврея — своя Гиперборея. А на «Кактус Медиа» — канал «Баластан», с мультиками про кыргызских деток с спелыми абрикосами вместо щёк и смешным осликом, который смотрит на мир влажными, преданными глазами и вечно застревает в арыке.
— Ишак это, — поправляла соседка по парте, получившая изрядный поток издевательств от Алисы. — Не ослик, а ишак. Ослы — они в Африке. А у нас ишаки. Почувствуй разницу.