Могила Густава Эрикссона

В общем весь наш отдых заграницей с Лануськой сводился к тому, что мы смотрели всякие древние города, замки, крепости, соборы, храмы и монастыри. Причём делали это, в основном, своим ходом, параллельно общаясь с местными жителями, и я всегда был счастлив, что ей это тоже нравилось.

А вот о России я понятия не имел. То есть, конечно, знал, что здесь история великая, древностей столько, как ни в одной другой стране, красоты неописуемые, но ничего этого не видел. Поэтому не всё ли равно, почему я решил поехать в Смоленск. Вот захотелось. А может быть это была судьба.

Была вторая половина октября и ещё довольно тепло. Постоянно накрапывал мелкий дождичек. Косой осенний дождь мне смоет боль сердечную… Ну, эка меня понесло! В общем, поздно вечером на площади Белорусского вокзала я сел на автобус в Смоленск, я почему-то очень люблю междугородние автобусы. Всю ночь я то дремал, то смотрел первый сезон «Улиц разбитых фонарей», который крутили по автобусному телевизору. «Во попал, опять менты!» – думал я, глядя на Ларина, с которым мы даже внешне похожи. Ладно, и на том спасибо, Кивинов – единственный писатель, сумевший описать нашу работу почти правдиво.

В Смоленске я был в половине седьмого утра. На Привокзальной площади было совсем темно. Только-только начинались предрассветные сумерки, погода была пасмурная. Я стал переходить железнодорожный мост через пригородные пути. Народа не было совсем, и я, будучи по натуре человеком суеверным и трусливым, опасался встречи с вампирами средней полосы. Но вампиров я не встретил, а попался мне на глаза местный синюшный упырь бомжового вида, который справлял под мостом нужду. «Жесть, – подумал я. – Стоило ехать семь часов, чтобы тебя так приветствовали».

И тут я забыл обо всём. С высоты моста я увидел церковь Петра и Павла на Городянке, которую выстроил в своей охотничьей резиденции «Тетеревиные садки» внук Мономаха Ростислав Мстиславович Смоленский почти девять веков назад. Крестово-купольный храм строгих пропорций был подсвечен со всех сторон. Я представил его посреди дремучего леса, росшего здесь в XII веке на противоположной древнему Смоленску стороне Днепра. А в первой половине XVII века, когда Смоленск был литвинским, храм стал главным собором католического монастыря и в нём висели подлинники Рубенса, Тинторетто и Гвидо Рени. Потом я представил, как в начале 60-х уже совсем старенький Барановский возвращает этот храм к жизни. Дух у меня перехватило, и я подумал, что этот храм и всякие там синюшные упыри находятся в разных реальностях.

Я не спеша перешёл мост через Днепр и первый раз увидел стены и башни Смоленской крепости. Светало. Я пошёл по набережной к руинам моста, по которому русская армия в 1812 году переправлялась за Днепр и оставляла Смоленск. Что же это за человек такой был, Фёдор Конь, который мог построить крепость больше и красивей, чем фряжский Московский Кремль. И какая же жалость, что не сохранился ни его Белый город в Москве, ни Борисов городок под Можайском.

Дойдя до руин старого моста, я представил себе Дмитрия Дохтурова, смотрящего, как поредевшие батальоны дивизии Коновницына последними оставляют Смоленск в ночь на 18-е августа. А на противоположной стороне Днепра, озарённая чудовищным пожаром большого города, светилась своей барочной красотой Нижне-Никольская церковь.

Я словно провалился в прошлое. Вынырнуть из него мне помогло рассветное солнце, с трудом пробившееся из-за туч и вырвавшее из мрака золотые маковки кафедрального собора, словно парящего над городом. И я полез на Соборную гору. А чего? Врач мне сказал ходить, я и ходю.

Карабкаться в гору мне пришлось минут пятнадцать, что в свете последних событий было утомительно. Но, наконец, я оказался на Соборной площади и долго бродил вокруг Успенского собора, осознавая, что такой красоты мне ни в Германии, ни в Италии видеть не доводилось. Русские зодчие отличались от европейских прежде всего выбором места для своих творений, храм ставили не где попало, а так, чтобы человек часами мог смотреть на него, как заворожённый. И не зря этот храм строили почти сто лет, а Наполеон, захватив Смоленск, выделил целый батальон вюртембергской линейной пехоты для его охраны. А ещё привиделось мне, как в 1611 году последние защитники Смоленска во главе с архиепископом Сергием и князем Петром Горчаковым, не желая сдавать польским варварам свою святыню, подрывают пороховые склады и взлетает на воздух древнее Успенье, построенное ещё Владимиром Мономахом на своём княжеском дворе.

Я зашёл внутрь церкви и был поражён красотой пятиярусного иконостаса, созданного всего за 10 лет великими украинскими мастерами со смешными фамилиями Трусицкий и Дурницкий. Помолился у одной из главных святынь Успенского собор – над латами Святого Меркурия. Если всего один смоленский витязь, с ног до головы закованный в броню мог покромсать столько могучих и достойных батыров хана Бату, – всё происшедшее под Танненбергом становится понятным. Когда под мрачным напором Орденских хоругвей польские рыцари и литвины, в свойственной им героической манере, говно роняя, поскакали с поля боя в соплемённые им леса, не побежали только три небольших смоленских полка пеших латников. И сошлись на Зелёных Лугах под Танненбергом две истинные доблести: немцы защищали свой дом, смоляне защищали честь червлёных знамён Руси. И полегли на Зелёных Лугах почти все потомки Святого Меркурия, но поле боя осталось за сыном Ульяны Александровны Тверской, к чему возглавляемые им поляки имеют очень сомнительное отношение.

От Соборной горы я дошёл до Вознесенского монастыря, в котором несколько лет воспитывалась дочь смоленского стрелецкого головы, ставшая царицей всея Руси. Но Нарышкиных я, мягко выражаясь, люблю ещё меньше, чем гомосексуалистов, особенно их Петрушу Бесноватого, который относится и к тем, и к этим. Мне как-то больше нравятся Милославские. Поэтому там я не задержался и бодро зашагал под горку через Лютеранское кладбище на Варяжки.

Добравшись до Варяжек, я присел передохнуть на лавочку напротив древней Иоанно-Богословской церкви. Ни одному древнерусскому городу, наверное, так не везло с князем, как повезло смолянам с Романом Ростиславовичем, построившим этот храм рядом со своим княжеским дворцом. Роман войну не любил и был не по меркам того времени человеком порядочным, человеколюбцем и бессеребренником. Поэтому и терял всё время Великое Киевское княжение, положенное ему по праву. Ну не смог он выдать Андрею Боголюбскому на верную расправу всех киевских бояр с семьями после убийства младшего брата Андрея Глеба Юрьевича. И вернулся к себе в Смоленск, где всю свою казну и гривны, занятые у киевских жидов, истратил на открытие школ, в которых учились все горожане, вне зависимости от происхождения. А при своём соборе Иоанна Богослова открыл первый на Руси прообраз университета. Уровень культуры и образования в Смоленске при Романе Ростиславовиче был самым высоким на Руси, даже выше, чем в Новгороде. А когда князь умер, оказалось, что казна его пуста и хоронить его не на что. Смоляне сошлись на вече, собрали деньги и похоронили своего любимого князя с немыслимыми почестями в подаренном им городу Иоанно-Богословском храме. Интересно, почему Андрей Боголюбский – Святой и Благоверный, а Роман Смоленский к лику Святых не причислен? Наверное, он не любил что-либо получать по блату. В любом случае, отдохнуть в компании такого милого и славного человека было чрезвычайно приятно.

Дальше мне предстоял неблизкий переход от Варяжек до Смядыни. Выглянуло солнышко, листопад в том году был поздний. Прекрасная погода для прогулки. К тому же приехать в Смоленск и не побывать на месте, где происходили события, лёгшие в основу одной из главных легенд Древней Руси, – невозможно. Через сорок минут, ничуть не устав и любуясь запоздалой золотой осенью, я добрёл до каменного креста, на месте которого Горясер приказал Торчину заколоть Святого Страстотерпца князя Глеба. Жигимонтова пустошь вся пестрела под солнечными лучами, потеплело, будто вернулось бабье лето. Я долго и с интересом лазил по следам археологических раскопок древнего Борисоглебского монастыря.

А мой путь лежал к главной точке моего маршрута. Ещё издалека я увидел устремившуюся в небо на Свирской горе церковь Михаила Архангела – самый немыслимый и пронзительный храм Домонгольской Руси. Построил её Давид Ростиславович, тот самый «Буй Давид» из «Слова о Полку Игореве», младший брат Романа, занявший Смоленский стол после его смерти. Полная противоположность брату. Этакий корсар средневековья. Всю жизнь носился по Юго-Западной Руси, постоянно воюя со всеми соседями, с половцами, домогаясь Киевского стола, который в отличие от брата так никогда и не получил. Смоляне его ненавидели, вече два раза объявляло ему войну, а он эти восстания жестоко и кроваво подавлял. Ну, в общем, персонаж сугубо отрицательный, можно бы написать прогон и объявить его блядью, если бы не одно «но».

Именно этому человеку мы обязаны тем, что в Домонгольской Руси расцвёл редкостный по красоте цветок под названием «Смоленско-Полоцкая архитектура». «Буй Давид» несколько раз овладевал Полоцком и перевёл оттуда в свою вотчину артель каменных дел мастеров. Каменных дел мастера тогда были на вес золота. А цену этой артели золотом и не измерить. Помимо Свирской церкви рядом с дворцом Давида Ростиславовича они построили князю Троицкий собор на Кловке, Спасский собор в Чернушках и ещё четыре церкви в Смоленске. Они же, уже после смерти Давида, строили церковь Параскевы Пятницы на Торгу в Новгороде, Троицкий собор во Пскове, церковь на Вознесенском спуске в Киеве и две церкви в Старой Рязани. Говорят, что Смоленско-Полоцкая архитектура – это аналог западноевропейской готики. Но это не так. События действительно одного времени. Но события абсолютно разные. И то и другое очень красиво. Готики осталось много. Развитие же Смоленско-Полоцкой архитектуры было остановлено губительным монгольским нашествием, и из всех перечисленных храмов сохранились только два: Параскева Пятница на Торгу в Новгороде, но она подвергалась перестройкам в более поздние эпохи, и Свирская церковь, дошедшая до нас в первозданном виде. Так вот если хотите моё субъективное мнение – нет ничего более величественного и нет ничего более устремлённого в небеса, чем церковь Михаила Архангела на Свири.

После чуда на Свирской горе у меня началась эйфория. Красота, безусловно, спасёт мир, если не подразумевать под ней публичный дом. Сюрреалистичное осеннее солнце окончательно очистило позднеоктябрьское небо от туч, оставив на нём только лёгкие белые облачка, и расцветило окрестности во все оттенки золотого и багряного. Усталости я не чувствовал и совсем забыл, что последний раз ел вчера вечером. Меня словно подхватил солнечный ветер. В голове вертелся любимый бобовский «Навигатор», и вот так

С арбалетом в метро, с самурайским мечом меж зубами,

В виртуальной броне, но чаще, как правило, без *2

я и оказался на Королевском бастионе. Удивительная у нас земля. Неисповедимым путём Господним очень многое разрушившееся и исчезнувшее в других краях у нас сохраняется. В том числе – и построенное руками человеческими. Итальянцам для изучения генуэзской архитектуры приходится приезжать в Судак и Балаклаву. А голландцам, чтобы увидеть единственный сохранившийся в Европе нидерландский пятиугольный бастионный форт, а именно такие крепости считались в 1-й половине XVII века высшим достижением фортификационной мысли, – дорога в Смоленск. А обязаны мы этой редкой диковинке нашему царю Владиславу Жигимонтовичу. «Какому такому Владиславу Жигимонтовичу?» – спросите вы, – «Не слышали за такого». Отвечу. Он более известен под погоняловом Владислав IV Ваза, король Польский и Великий князь Литовский и Русский. А в 1610 году Семибоярщина раскороновала Васю Шуйского и избрала Владислава на Московский престол, на котором он вполне легитимно и значился до октября 1612 года. В Москве он, правд, никогда не бывал, всё недосуг, знаете ли. Московскую же корону Владислав любил на себя надевать аж до 1634 года, до Деулинского перемирия, и титулом Московского царя хлестался направо и налево, пока в 1632 году боярин Михаил Борисович Шеин не сделал ему серьёзную предъяву.

Как раз в таком угаре, мол «я царь Московский, мне мороз нипочём, я выжил там, где мамонты замёрзли, в своём Смоленске что хочу, то и верчу» и начал Владислав Жигимонтович в 1626 году строить Королевский бастион.

Что только не повидала на своём веку эта суровая цитадель. Именно под ней в 1654 году впервые вышла на арену истории блестящая русская армия европейского типа. Её начал строить Патриарх Филарет для своего сыночка Мишеньки, давая приют и службу на Москве несчастным французским кальвинистам, немцам всех вероисповеданий, потерявшим человечий облик от Тридцателетней религиозной войны и от прелестей службы в Речи Посполитой, шотландцам, не могшим смириться с тем, что их Родины больше нет, и фламандцам, которых не слишком радовала испанская инквизиция. Все эти люди были до чрезвычайности удивлены двумя несуразностями Московии. Во-первых, удивило их в московитах то, что в отличие от поляков, у них не принято было иноземных наёмников засовывать

в самую мясорубку, чтобы потом денег не платить, а воевали они плечом к плечу с ними, да ещё пытались чему-то научиться. Во-вторых, и немцы, и французы, и шотландцы, и прочие с удивлением узнали на Московии, что христианство – это вовсе не руководство, кого надо резать и жечь и по каким признакам, а, оказывается, вероучение о любви к ближнему своему.

Столкнувшись с этим абсурдом, вновь прибывшие вначале слегка ошалели, но уже в Первую Смоленскую войну воевали крепко, если не сказать героически. И очень жаль, что забыты у нас имена таких русских героев, как полковник Юрген Матейсон, который лёг со всеми своими рейтарами на Покровской горе, прикрывая отход русских войск Михаила Шеина. И как можно было забыть подвиг кирасир полковника Томаса Сандерсона, фламандской пехоты полковника Тобиаса Унзена и шотландской пехоты полковника Александра Лесли, которые спасли русскую армию под Жаворонковой горой от истребления и опрокинули хвалёных крылатых гусар?

Вволю повоевав за Московию, пришельцы врастали в эту землю костями и кровью и уже во втором-третьем поколении становились русскими православными людьми. И не случайно февральский стрелецкий бунт 1697 года против идиотских реформ Петра и засилья немцев с Кукуя возглавил бородатый стрелецкий полковник Иван Елисеевич с такой русской фамилией Цыклер.

Начал собирать русскую регулярную армию для своего сыночка Патриарх Филарет. Сыночек, к сожалению, править был не капобель. И продолжал это дело уже внук Патриарха Алёшенька. Тот был поспособней. И для поляков было страшным сном, когда в 1654 году явилась пред Королевским бастионом в Смоленске армия, которая по своим боевым качествам не уступала ни шведам, ни испанцам, ни голландцам. И были в этой армии и кирасиры, и рейтары, и драгуны, и пехота, очень похожая на испанскую, лучшую пехоту того времени. Были в ней генералы, полковники, майоры и капитаны. Причём к тому времени это были уже совсем не только иноземцы. Достаточно вспомнить, что в солдатском полку полковника фон Гутцена одной из рот командовал капитан Иван Петрович Савёлов, тот самый Савёлов, который в 1674 году станет одним из самых значимых Московских Патриархов – Патриархом Иоакимом.

А что поляки? А поляки просто доблестно сдались после первого же приступа. И это была далеко не самая славная победа новой русской армии, которую практически полностью уничтожил своими потешными, в прямом и переносном смысле, реформами Петруша Бесноватый. Об этой армии не знает обыватель, её славные победы не помнят иногда даже историки. Но даже самые скромные победы этой армии, такие, как победа под Смоленском в 1654 году, вряд ли стоит сравнивать с победой под Полтавой, когда измотанные двухмесячными переходами и не жравшие ничего четыре дня шведы, у которых боеприпасы были только для двух орудий, и которые в ходе этой фееричной войны стали догадываться, что фамилия их короля не Пфальц-Цвайбрюккен, а Ебанько, сдались Петруше в плен.

Кстати, незадолго до Полтавской битвы, в мае 1708 года, в казематах Королевского бастиона томился генеральный судья Войска Запорожского Василий Леонтьевич Кочубей. Да, да, тот самый «богат и славен Кочубей». И тут не могу удержаться от воздушного лобызания моему любимому Петруше Великому. Василий Леонтьевич был казаком очень влиятельным и представлял ту часть старшины, которая хотела быть «русскими», а не «руськимы». Узнав о готовящейся измене Мазепы, Кочубей известил об этом Петра. Но, как известно, пидорас пидорасу друг, товарищ и… и всё такое. Поэтому Петруша гнусному навету не поверил и благоволил себе подобному Мазепе до самого конца. А Василия Леонтьевича в Королевском бастионе жестоко пытали Гаврила Головкин и Петя Шафиров. Конечно, после пыток Кочубей признал, что был не прав. Тогда Головкин с Шафировым сказали ему «ты больше не вор». Шучу. Времена тогда были попроще. Поэтому отвезли Кочубея в Белую Церковь и там отрубили голову.

А ещё на Королевском бастионе в августе 1812 года обрели вечный покой два генерала – доблестный командир Сибирской драгунской бригады, коренной сибиряк, уроженец Бийского острога, генерал-майор Антон Антонович де Скалон и не менее доблестный командир 3-й пехотной дивизии 1-го корпуса Великой Армии дивизионный генерал Сезар-Шарль-Этьен Гюден, о котором Наполеон сказал: «Гюден давно бы уже получил жезл маршала, если бы можно было раздавать эти жезлы всем, кто их заслужил». Вечная память героям!

Я поднялся на пятый равелин, откуда солдаты обескровленных дивизий Паскевича и Капцевича три дня выбивали штыками наступавшую со стороны Красного отборную французскую пехоту маршала Нея. Высоко над равелином распростёр крылья бронзовый орёл, венчающий обелиск Софийского пехотного полка. А напротив него высоко в нереально ярком небе кружил огромный сокол и его перья переливались на солнце.

У меня оставалось ещё два с половиной часа до сумерек, и я пошагал по внешней стороне южных и восточных стен Смоленской крепости. По странному стечению обстоятельств, лучше всего стены и башни сохранились с восточной стороны, и именно там можно в полной мере оценить всю красоту «каменного ожерелья России». С холмов, на которых Фёдор Конь возводил своё детище, за счёт огромного перепада высот открываются фантастические по красоте виды на Восточное предместье. Надо отдать должное полякам, которые на протяжение двухсот лет предпочитали штурмовать Смоленск со стороны Восточного предместья. Вояки они, конечно, ещё те, за исключением солдат Понятовского, заваливших в августе 1812 года все эти холмы и овраги своими телами, но чувство прекрасного у них, безусловно, было развито.

Когда я переходил через Днепр, солнце уже садилось, и в его лучах Никольская часовня была похожа на сказочный пряничный домик.

Уже в темноте я добрёл до Привокзальной площади и взял билет на ночной автобус до Москвы. До автобуса оставался час, и я уныло курил возле вокзала, а внутри нарастало ощущение – праздник окончен. Меньше, чем через неделю мне надо было выходить на работу, с работы мне звонили всё чаще и чаще, и состояние моего здоровья звонящих уже совершенно не интересовало.

Я чувствовал себя, как сын кухарки, которому позволили вместе с барскими детьми посмотреть на Рождественскую ёлку. Вот она огромная и высокая стоит в бальной зале, усыпанная гирляндами, игрушками и огнями. Под ней лежат диковинные рождественские подарки, о которых кухаркин сын не может и мечтать. А теперь ему придётся вернуться на грязную кухню, и завтра будет Рождество и мать подарит ему калачик.

Мне стало нестерпимо грустно, я купил на вокзале бутылку «Старого Кёнигсберга», открыл её и сделал большой глоток.

ГЛАВА 4. ПУТЬ ДОМОЙ.

С местом в автобусе мне повезло. Я сел с правой стороны у окна и наивно понадеялся, что удастся задремать. Не тут-то было. На место слева от меня весело плюхнулась деваха, с первого взгляда напомнившая мне Оксану Пушкину. Такое же кукольное и хищное личико, намазанное толстым слоем тонального крема. А уже поверх этого тонального крема шли слои штукатурки. Волосы, изуродованные химикатами до такой степени, что стали как у куклы Барби. При том, что нам уже было хорошо к сорока пяти, прикид на нас был, как на девочке, наконец-то вырвавшейся из-под строгого отцовского контроля. А ещё от неё безбожно воняло очень дорогим по меркам Смоленска парфюмом, а у меня от этого начинается астма – не астма, боль в щитовидке – не боль, а так, что-то среднее.

А надо вам сказать, что касается женщин, – я очень похож на старого Зебба Стампа из «Всадника без головы». Ну, помните: «Терпеть не могу лошадей, конечно, кроме моей Старушки».

Неестественным тоном, то специально понижая, то повышая голос, киборг, усевшийся слева от меня, произнёс:

– Ой, здравствуйте, интересный мужчина! А Вы в Москву едете?

Мне очень хотелось ответить: «Нет, в Усть-Перепиздюйск». Но я сдержался и усталым тоном, не подразумевающим продолжения диалога, ответил:

– В Москву.

Киборг не успокоился:

– А Вы в Москву по делу или к любимой?

Ну, тут уж я понял, что попал, и терять мне было уже нечего.

– По делу, к любимой. Изменяет мне, падла. Вот вальнуть её хочу.

– Как страшно! Ой, какой Вы интересный мужчина-а!

Я очень не люблю, когда растягивают гласные. Это привилегия только моей Лануськи. К тому же мне совсем не хотелось быть интересным мужчиной, а хотелось допить коньяк и заснуть. И чтобы мои впечатления о Смоленске никто не мутил своим нечистым рылом. Поэтому меньше всего мне хотелось говорить.

– Слушайте, а у меня любимый тоже – така-а-я дря-а-нь! Может Вы мне что-то посоветуете?

Я умоляюще посмотрел на свою собеседницу, достал из внутреннего кармана куртки заветную бутылку, открыл её и протянул ей.

– Выпьешь?

Это было похоже с моей стороны на просьбу пощадить. Но киборг всё понял по-другому.

– Ой, а мы что, будем пить коньяк прямо в автобусе?

На третий ответ у меня сил уже не было. Я сделал хороший глоток и, в свойственной мне куртуазной манере сказал:

– Ты рот закрой, красючка.

В этой фразе не было ничего злобного или обидного. В переводе на русский литературной она звучала бы примерно так: «Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальных…» Но неожиданно именно эта фраза меня и спасла.

– Ой, какой же Вы хам, мужчина!

С этими словами киборг, слава Богу, отсел от меня и исчез в глубине автобуса.

И я остался один на один с темнотой за окном и своими мыслями, уже чётко понимая, что мне не уснуть. Настроение было изрядно подпорчено, коньяк его не исправлял. Мы уже проезжали Ярцево. За окном автобуса мелькнула освещённая вывеска «Аптека». В голове бомбой разорвалось

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи ещё хоть четверть века –

Всё будет так. Исхода нет. *3

Ну, четверть века мне точно не грозила. И мой новый приятель, заведующий отделением, об этом упоминал. А, главное, перед глазами был пример моего лучшего друга, Витьки Булынина, умершего в июле прошлого года и не дотянувшего до пятидесяти четырёх. Витька ушёл на пенсию из другого округа приблизительно с такой же должности, как у меня, и установил абсолютный рекорд среди коллег: умер на третий день по выходу в отставку.

Да и что ждёт меня до того момента, как ребята из трупоперевозки выволокут то, что от меня останется, из прокуренного кабинета, в котором, кстати, пытался застрелиться мой предшественник, Коля Осипов? Роскошная жизнь. Каждую осень наблюдать за цветом яблок на моей любимой яблоне. Каждый день слушать немецкие марши, потом – письма с границы между светом и тенью, потом – слезливые песенки Круга, а уж под конец, как знак победы настоящего солдата над смертью, «Лили Марлен». И ведь понимаю я, что молодые опера из моей ОРЧ просто уссываются над этой эклектикой. Сергей Иванович всё это терпит вовсе не из-за первых мест по городу по линиям министерского контроля, а потому что жаль ему меня. И не дурак он совсем, видит – человек чужую роль играет, а своей-то жизни нет у него. В общем,

      Пролетает бездарно беспутная жизнь,

      Не живу я на свете, а маюсь. *4

И никакая я не легенда, чем всегда себя утешал. Забудут эту вонючую легенду сразу после того, как зароют. И семьи у меня уже, считай, нет. Просто жена у меня необыкновенно порядочный человек, и её моральные принципы не позволяют ей бросить законченного неудачника.

А такого Смоленска, как сегодня, где я летал на волнах солнечного ветра, дивился чудесам, беседовал с добрым и мудрым князем Романом Ростиславовичем, с гениальными резчиками и иконописцами Трусицким и Дурницким, с очень простым и самоотверженным генералом Дохтуровым и со всеми остальными людьми, которые действительно были легендами и наполнили эту землю глубоким смыслом, так вот такого Смоленска, или Пскова, или Изборска у меня больше не будет. Потому что мой замечательный образ жизни такие странствия делает невозможными. Точка.