Могила Густава Эрикссона

– Сегодня можно, – ответил я, чтобы помочь ему добраться до предмета беседы. Но он мой намёк словно не заметил.

– Жаль, что супруга твоя на работе. По управлению ходят слухи, что ты женат на первой красавице в Москве.

Я достал из шкафа несколько фото Лануськи и протянул Иванычу.

– Да это же Мила Йовович! Ай да ухарь! Ай да хват! Где ж ты такую нашёл?!

– Никак нет, Мила Йовович отдыхает и нервно курит в сторонке. А где нашёл – там таких больше нет.

– Ну давай за твою супругу, слухи то, оказывается, не преувеличены.

Разговор обещал быть долгим.

– А наши Оксанка с Танькой в него, гада, влюбились, как кошки, только что на крыше не орут!

Оксанка – это майор Изюмова, начальник отделения по мошенничествам в моей ОРЧ, а Танька – это подполковник Строганова, начальник отделения ИАЗОР.

– Наговариваете Вы, Сергей Иванович, на достойных женщин, сдалось им старое говно!

– Влюбились, влюбились! Да только, вижу я, дело их без шансов.

– Точно, шансов получить в мужья старого алкоголика и неудачника, который за всю свою жизнь ничего не заработал, кроме инсульта, у них нет.

– Ну ты это как-то уж очень мрачно о себе…

Тут от наших криков у себя в колыбельке проснулся Кусь-Кусь и, решив поучаствовать в беседе, мякнул.

– Ой, а это кто?

– А это у меня жена недавно окотилась. Вот сыночек маленький. Правда, на меня похож?

Сергей Иванович подошёл к кошачьей колыбельке, где в это время Кусь-Кусь исполнял потягушки, и осторожно погладил его своим большим толстым пальцем по головке.

– Хороший, – он вернулся в кресло, и мы выпили ещё, – А вот ты – плохой руководитель!

Ну, слава Богу! Настоящий разговор начинался.

– Во-первых, это в прошлом. А во-вторых, Вы совершенно правы: руководитель я совсем никудышный. Ребята с третьего этажа ещё добавили бы: своим стилем руководства и вечным пьянством подрывает авторитет руководителя вообще. Ретроград, отрицающий прогрессивные методы работы, зато имеющий обширные связи в уголовной среде. А как человек – мерзавец и негодяй.

– Хватит ёрничать! Ты мне лучше объясни, почему они без тебя раскрывать перестали? Да они без тебя на третий этаж поссать сходить не могут!

Тут надо уточнить, что мужской туалет у нас был расположен на том же этаже, на котором работали два былинных богатыря – наш зам по опер и начальник розыска.

– А что? Очень дисциплинированные ребята. Я всегда им говорил, что на третий этаж – насрать. А вот про поссать на третьем этаже я ничего не говорил.

– Ну что ты за человек?! С тобою же нормальному человеку говорить невозможно!

Я разлил коньяк по стаканам.

– Вот и давайте поговорим, как нормальные люди. Про мой передвинутый дембель Вы, конечно, знаете?

– Конечно. Сочувствую, дурацкая ситуация.

– Да, дурацкая. У дурака и ситуация дурацкая. Теперь вопрос, Сергей Иванович. Что, по моим линиям действительно всё плохо?

– Так плохо, что такого не припомню. Районные отделы встали сразу после Нового Года. Дают одну ерунду, я даже уже орать перестал на селекторах. Твои ничего не раскрывают уже недели три. По первому кварталу будем в глубокой жопе. Так что, считай, год уже провалили. Татарин твой рапорт на пенсию написал. Андрюха Чугунов тоже.

Андрюха Чугунов – это начальник моих грабителей.

– А Андрюха-то куда? Ему же рано, вроде, на пенсию?

– Ты знаешь, оказывается, если вместе с вышкой брать, – у него выслуга уже есть. Да он в бухгалтерию сходил, ему пенсию посчитали – он, видать, такого не ожидал. Сейчас в Восточное Измайлово начальником отдела пытается перейти. Отпустить мне его?

Я представил себе Чугуна, которому насчитали пенсию тысяч семнадцать и мне стало его по-настоящему жалко. От хорошей жизни начальником в Восточное Измайлово, а это был самый разваленный отдел в округе, в котором уже давно не было начальника, не пойдёшь.

– Отпустите, Сергей Иванович. Вы же понимаете, что после моего ухода друзья с третьего этажа его до дурки доведут. А он умница и трудяга. Помните, как он с переломанными рёбрами и со сломанной рукой не на больничном сидел, а своими грабежами руководил. А это Вам ежеминутная работа, это не убойка, где можно месяц сопли жевать, потом в конце месяца раскрыл что-нибудь и – я герой.

– Да, Чугун твой – достойный пассажир, отпущу. Давай за него, – мы выпили.

– Юр, ты же понимаешь, – я не просто так приехал, – Сергей Иванович как-то непозволительно для его статуса быстро захмелел. – Я хотел тебя попросить…

– А давайте я Вам всё сам скажу, – перебил я его. – Вы хотите мне сказать, что до 30-го апреля всё равно придётся дорабатывать. А дела обстоят – швах. Так почему бы мне не выйти из отпуска и не сделать по нескольку эпизодников по моим линиям?

– Ты пойми, это я не приказываю, а прошу, – дело дошло до второй бутылки коньяка. – Причём прошу даже не как друга, а как правильного человека.

– Тогда у меня три условия.

– Какие?

– Первое. Сегодня у нас среда. Выйду я в понедельник. Сами поймите, мне эту отсрочку дембеля надо переварить.

– Понимаю. Дальше?

– Второе. В Главк на совещания три раза в неделю пусть Ваш племянничек ездит, и Вы сами ему это объясните, – двоюродный племянник Сергея Ивановича, Сашка, работал моим замом и начальником отделения по разбоям.

– Не вопрос.

– И третье. Моим друзьям с третьего этажа объясните, что пока я пытаюсь что-то сделать, – пусть они в мои отделения не лезут.

– Это я обещаю. Теперь давай на посошок и я поехал. Знаешь, поеду-ка я домой, имею я право отдохнуть или нет?

Мы выпили на посошок, я проводил до лифта Сергея Ивановича. Сомнений не было, этот человек, если что-то пообещал, свои обещания сдержит. А я?

ГЛАВА 7. ПРОЩАНИЕ С МАТЁРОЙ.

Не подумай чего лишнего, дорогой читатель. Прощание с Матёрой – это от слова «Матёра», а не от погонялова «Матёрая». Ты то, поди, уже представил себе женщину-вамп, красу, грозу и гордость уголовного мира, по кличке «Матёрая», которая сбрасывается с лоджии своего шикарного офиса на 116-м этаже, не в силах пережить расставания со своим любимым подполковником Ершовым, уходящим на покой. А речь то идёт всего лишь о деревне Матёра на одноимённом острове посреди Ангары, которая была затоплена в результате строительства Братской ГЭС. А писатель-«деревенщик» Валентин Распутин в 76-м году написал об этом замечательную повесть.

Вытащив себя невероятными усилиями в понедельник на работу, я обнаружил такое… В общем, Сергей Иванович, многое не договаривал. Положение по моим линиям вовсе не было плохим. Оно было катастрофическим. Я посмотрел статистику и сравнил её с показателями прошлого года, когда мы ещё с начала января рванули с места в карьер. Стало понятно, что таких минусов по итогам 1-го квартала мне бы в обычное время никто не простил. Это было не самое плохое. Сыщики и руководители в моей оперативно-розыскной части готовили полный расход по мастям. После того, как стало ясно, что я действительно ухожу, это было вполне объяснимо. Им предстояли нехилые перемены, а нормальные люди перемен не любят.

Весь мой запал кончился уже в четверг. Я впал в странное полубессознательное состояние. Со стороны я напоминал старуху Дарью Пинигину, главную героиню повести Валентина Распутина. До затопления Матёры остаётся неделя, но в город к сыну старуха Дарья не собирается, а усердно белит свою избу, которую через несколько дней предаст огню санитарная бригада.

Именно в таком состоянии, похожем на затянувшийся тяжёлый сон, я сумел подвигнуть своих разбойников на приём двух вполне нормальных и профессиональных бригад, сам организовал приём четырёх групп скокарей, две из которых оказались эпизодными. А мои любимые автомобилисты, видимо решив сделать мне прощальный подарок, три раза задерживали серьёзных угонщиков. Задержания получились не слишком эпизодные, но резонансные. Вот только от мошенников мне ничего не удалось добиться: из старой гвардии времён 11-го года там почти никого не осталось, а с майором Изюмовой, их начальницей, у меня с декабря отношения совсем разладились. То по нескольку раз в день кофе меня поила со всякими вкусняшками, а теперь мне только хамила и самое ласковое, что от неё можно было услышать, звучало так: «Сам пойди и сделай». Орать на женщин я не умею, бить тоже. Хотя даже если бы и умел, в данном случае это было бы лишним, и я махнул рукой.

Человеческая память обладает одним очень милосердным свойством. Когда всё совсем тяжко и хреново, воспоминания об этом быстро стираются. Вот и я совершенно не могу вспомнить вторую половину февраля того года, март и апрель. Вместо этого в моей памяти всплывают финальные эпизоды моего любимого фильма о Войне «Железный крест». И представляю я себя не мудрым и человечным фельдфебелем Рольфом Штайнером. Все мои последние месяцы работы слились в один эпизод. 43-й год. Таманская катастрофа достигла своего апогея. Связи с батальонами больше нет. И старенький полковник Брандт, не торопясь, снимает со стены пистолет-пулемёт, надевает каску и выходит из блиндажа. Там он поднимает руку и кричит бегущим мимо него солдатам: «Хальт! Ир вердет мит мир кампфен! (Стойте! Будете сражаться вместе со мной!)» А через три секунды получает свою пулю. В общем,

Не радуйтесь его поражению, люди!

Ибо, хотя весь мир встал и остановил ублюдка,

У суки, его породившей, снова течка. *8

И вот наступило то самое 30-е апреля. Морда у меня осунулась, глаза ввалились и смотрели всегда куда-то мимо собеседника. Давно нестриженные виски окончательно побелели, а упрямо выдвинутый вперёд подбородок зарос жёсткой многодневной щетиной. С физиономии не сползала какая-то мёртвая и застывшая усмешка.

В два часа дня я зашёл к начальнику розыска и сдал ему тубус с ключами от сейфа и кабинета. На вопрос, можно ли ребята-убойщики заберут мой диван, я ответил в свойственной мне доброжелательной интеллигентной манере: «После шести часов хоть друг друга на нём ебите». И в последний раз поднялся к себе. Забирать домой я ничего не собирался. Право же, на кой мне дома маршал Щёлоков? Но вот оставлять врагу мои запасы «Старого Кенигсберга»?! Капитулирен – нихт! Поэтому ещё вчера я пригласил проститься со мной всех моих приятелей-руководителей. Но всем ребятам с третьего этажа было разъяснено: приняв участие в этой безобразной акции, они навсегда станут для своих начальников-соседей по этажу Филиппами Киркоровыми. И в моём кабинете меня ждали пять начальников отделений моей ОРЧ, столько же бутылок коньяка на столе и шесть стограммовых стаканов. Единственное, чего мне по-настоящему хотелось сейчас, – надраться до полного бесчувствия.

– Так, мальчики и девочки! Пьём по полному стакану, за исключением госпожи майорши.

– А чего это я не по полному? – сварливо отозвалась Оксанка. – Я что, не такой же мужик, как вы?

Эта девка пришла ко мне почти два года назад, когда прошлый начальник отделения по мошенничествам и по совместительству мой хороший приятель, Андрюха Румянцев, честно сказал мне: «Всё, Юр, больше не могу – достало выше горла». Оксанка была родом из какого-то посёлка в Орловской области. Работала сначала следователем, потом начальником дознания в районных отделах. По молодости вышла замуж за обычного кобеля и пьянь из нашей системы, родила от него совершенно больного ребёнка, а он её в скором времени бросил. С этим несчастным мальчиком сидела её мать, а Оксанка всё время работала. И ладно бы мужика себе нормального на работе искала. Нет. Работала она, действительно, как каторжная, и толк в своём деле знала. Честно говоря, когда она сменила Румяного, мне даже стало полегче. Ну а от кофе три раза в день со вкусняшками – кто откажется? Была у неё интересная особенность. Сама по себе – она девочка тихая и негрубая. А вот её подопечные, вне зависимости от пола, самый хабалистый народ в криминальном мире. Такова уж особенность мошенников, отжимающих квартиры. Но когда они натыкались на нашу Оксану Владимировну, тут они бледнели и замолкали. Когда Изюмова священнодействовала, становилось понятно – другой такой хабалки нет на свете. Свой материнский инстинкт, придя в ОУР, она пыталась реализовывать на мне. Всё ей казалось, что я несчастный, неухоженный и спивающийся ребёнок. Лютой ненавистью она ненавидела Таньку Строганову, начальника ИАЗОР, которая придерживалась обо мне того же мнения, только ребёнком меня не считала.

Я посмотрел на Изюмову оценивающе и налил ей тоже полный стакан. Больше всех переживал по поводу моего ухода мой первый заместитель и начальник разбойного отделения, Сашка.

– Владимирыч, ну на хер ты так сделал! Ну зачем тебе на пенсию? Ты же на пенсии через полгода сдохнешь! Что тебе плохо, что ли, с нами было?! Выжал нас всех, как лимон, и сам теперь на пенсию, подыхать! К чёрту тебя, я к тебе даже на похороны не приду! Ты хоть представляешь, что тут теперь третий этаж исполнит?!

Я решил, что этот поток сознания надо прервать:

– О! Отличный тост, Санёк! За похороны!

Сашка был единственным человеком из пяти, которого не я взял, а мне впарили. Он работал тогда начальником розыска в Перово, а у меня уже давно не было начальника разбойного отделения, и я задолбался работать за себя и за того парня. А Сашка был двоюродным племянником Сергея Ивановича, и однажды начальник полиции заявил, что нашёл мне зама. Поскольку кандидатура была не вполне однозначная, он попросил меня:

– Возьми его и научи всему тому, что сам умеешь.

Отказать единственному из четырёх начальников, с которым у меня нормальные отношения, было неудобно. Я правда предупредил, что учитель я – тот ещё. Но Сашку взял. Кстати, как свободный художник, раскрывающий сложные разбои с использованием всяких передовых методик, он меня вполне устраивал. А вот как начальник он был… Нового типа, что ли. Заносчивый и со всеми признаками будущего большого самодура. Я ему при близком общении сразу не понравился. Не было во мне, по его мнению, всего того, что должно быть в начальнике. Наверное, я ему представлялся этаким фельдфебелем Штайнером, которого по недоразумению произвели в гауптманы.

Отношения, мягко говоря, не сложились, и он с милой непосредственностью, столь приветствуемой в нашей системе, стал бегать стучать на меня на третий этаж. Но пацаны с третьего этажа были хорошими операми, они и без Сашки знали, что я мразь, пьянь, вообще не наш человек, панибратски и слишком лояльно общаюсь с личным составом и поддерживаю отношении со всякими ворами. А вот замышляю ли я что-то против них или нет, – этого они от Сашки добиться не могли. Постепенно у них возникло подозрение, а не засланный ли казачок? И перестали они привечать Сашку.

Ещё смешнее закончилась Сашкина попытка стучать на меня Сергею Ивановичу. Однажды он зашёл к дядюшке и сообщил ему, что работать со мной невозможно, потому что я всё время пью и допился уже до того, что при этом не пьянею. Сергей Иванович в тот день находился в благодушном настроении, поэтому ответил племянничку тягуче и даже с юмором:

– А ты попробуй, повези на себе пять основных линий – все насильственные преступления имущественной направленности, все ненасильственные преступления имущественной направленности – в общем, почти весь отдел уголовного розыска на себе повези. Да держи по всем этим пяти линиям первые места по городу много лет. Да живи на работе и домой никогда не ходи. А я на тебя погляжу, запьёшь ты, али нет? Ты научись так работать, а потом ходи жаловаться на человека, который тебя учит.

Но Сашка не унимался:

– А чему он меня учит? Панибратству с операми? Он то с ними лается до хрипа, то проповеди им читает, как батюшка, то обнимается с ними, то оплеухи им раздаёт, то упрашивает их, чтобы они раскрывали. Мне что, этому позорищу учиться?

Благодушное настроение Сергея Ивановича улетучивалось на глазах, но он всё-таки счёл нужным поучить родственничка уму-разуму.

– У него оперов тридцать пять человек и вас, руководителей-долбоёбов, – пятеро. И нужно всех заставить работать. Знаешь, что я тебе за Ерша скажу? Он к любому из вас находит личный подход. А как он это делает, меня не интересует. Для меня важно только то, что люди у него работают на износ, сутками, и результат дают. Результат, за который потом мне не стыдно отчитываться. А вот жаловаться на него, что ко мне, что на третий этаж, они что-то не бегают. Вот за тебя, Сань, я волнуюсь. Ты или меняйся давай, или со своими на шибко опасные операции не ходи, – с твоими способностями и пулю в спину схлопотать можно.

И тут Сашка, который поначалу очень хотел занять моё место, полагая что именно туда стекаются сокровища Эльдорадо, решил пойти с козырей:

– А тебя, дядь, он при операх называет тупой жирной жабой…

То ли Сергею Ивановичу не понравился образ, то ли понимал он прекрасно, что это не моя реплика, а может быть просто лучше меня знал цену своему племянничку… Но кончился стук-стук для Сашки пренеприятнейшим образом: Иваныч с размаху съездил ему с правой по физии. Когда я увидел своего первого зама, шкандыбающего от кабинета начальника полиции с разбитой рожей, я реально всполошился:

– Сань, что случилось?!

– Не знаю, Владимирыч, как ты с ним столько лет работаешь! Сказал, что если до следующего месяца мы не раскроем нападение на банк на 1-й Парковой, он меня вообще убьёт.

– Во беда-то, Сань! Придётся раскрывать!

Вот так мы и работали с моим первым заместителем душа в душу. Но вернёмся к моим проводам. После того, как мы выпили за мои похороны, я решил Сашке сделать алаверды:

– Сань, ты знаешь, я лицемерить не люблю. И не авторитет я для тебя. И всё же я тебе пожелаю – будь человеком. Задатки к этому у каждого из нас есть, главное их не похоронить. И вот ещё что, и это запомни. Я ухожу, и старик твой один остаётся. Ты береги Сергея Ивановича и стань ему хоть какой-то поддержкой.

Тут в разговор неожиданно вклинился Чугун:

– Прикольный ты пассажир, Владимирыч. Вон как о нашем Сергее Ивановиче заботишься, всё жалеешь его. Он то тебя что-то не очень сильно пожалел, когда ты после инсульта вышел, а мы год закрывали. Я всё тогда со своими пацанами спорил, долбанёт тебя второй раз или нет.

– И на кого ты ставил?

– Честно? На тебя, ты же у нас и не в таких портах грузился.

– И каковы были ставки?

– Один к семи, так что я на тебе приподнялся. И после того, как эта блуда с коэффициентами случилась, не очень-то он тебя пожалел. Зато у него теперь показатели туда-сюда. А у тебя видок под дембель классный, – в гроб краше кладут.

Любил Чугун рубить правду-матку. И не было у него сдерживающих моментов, политесов и представлений о том, что повредит карьере, а что не повредит. Ещё он любил свою работу и гордился, что он начальник отделения по борьбе с грабежами. Плевать ему было, что это, пожалуй, самая муторная и тяжёлая линия, а ребята с третьего этажа считают, что он как руководитель не состоялся. Тут у них была полная взаимность – он тоже считал, что они как руководители окружного уголовного розыска не состоялись.

Был он помладше меня лет на семь, хорошо владел новыми методиками, всеми этими биллингами-шмиллингами, умел грамотно отсмотреть камеры, но больше склонялся к тем способам, которыми работали сыщики моего поколения. А ещё он был фанатом и было у него чувство долга, что для ребят его поколения – скорее исключение из правил. И задержания возглавлял со сломанными рёбрами, и ответственность за свои косяки никогда и ни на кого не перекладывал. А вот что больше всего меня в нём поразило ещё в первый год нашей совместной работы. Жизнь он вёл трудную, на грани нервного истощения и срыва. Но при этом умел понимать, что у кого-то она может быть ещё труднее и сложнее. И свою работу на меня никогда не перекладывал, даже скорее, наоборот, пытался меня разгрузить. Мы никогда не вели с ним задушевных разговоров за жизнь, но именно этот худощавый парнишка с постоянно воспалёнными от недосыпа глазами реально был мне третьим плечом. И хотя были мы с ним до невозможности непохожи, подозреваю, что на третьем этаже его сильно не любили потому, что лет через пять из него должен был вырасти второй Ершов.

– Знаешь, Андрюх, всё ты, конечно, правильно говоришь, – ответил я. – И в гроб краше кладут, и никто меня никогда особенно не жалел. Может, потому что я об этом особо не просил? А потом, если бы жалели меня, мне бы тогда пришлось жалеть вас. А у меня ведь принцип какой? Когда эти подчинённые передохнут, мы на их место наберём новых.

Шутка явно не удалась. Мои орлы возмутились, а на лице Татарина читалось аж благородное негодование. Одна только орлица ни на что не реагировала и молча цедила коньяк.

– Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие! – решил разрядить напряжение Володька, мой любимый второй зам.

– Спасибо, Вовка, как всегда – всё разложил по полкам! А по поводу жалости и по поводу Сергея Ивановича, я тебе вот что скажу Андрюха. Был такой великий немецкий писатель – Эрих Мария Ремарк. Он всё о себе писал, о Первой Мировой, о друзьях своих, о любви, о природе нацизма, о борьбе с ним…

– Я, кстати, после церковно-приходской школы ещё чуть-чуть учился, Владимирыч, – смешно отпарировал Чугун. – Кто такой Ремарк, знаю. «Три товарища» и «На Западном фронте без перемен» читал.

– Так вот, однажды тот самый Эрих Мария сказал: «Возлюби ближнего своего».

– Владимирыч, это не Ремарк сказал, – перебил меня Татарин, вот взял моду постоянно меня перебивать. – Это Господь наш Спаситель сказал.

– Понимаешь, Татарин, Господь наш Спаситель сказал это две тысячи лет назад. Он не только это сказал, а вообще много всего. Ему две тысячи лет назад такие вещи просто было говорить. А вот Ремарку повторить эти слова в середине XX века было ох, как непросто! Да и нам времена не самые хорошие достались. Поэтому я и предпочитаю цитировать Ремарка.

– Ты сначала святотатствуешь, а потом спрашиваешь, за что это тебя Бог так наказывает, – Татарина не просто было сбить. – Вот ты советуешь Чугуну возлюбить ближнего своего, а чего ж ты ребят с третьего этажа не возлюбил?

– Я пытался. Честно пытался. Но… Пацан не смог. Ладно, хватит философии! Давайте выпьем ещё!

В последнее время спорить с Татарином я не мог. Сдружились мы давно, ещё с тех времён, когда я работал в окружном БОПе, а он вечно временно исполнял обязанности начальника розыска в Метрогородке. Сблизило нас, пожалуй, то, что у обоих судьба была не хромая, а как-то замысловато изломанная. Началось у Татарина это ещё во время срочки в армии, когда он по полной хлебнул с дагами и чехами, которых в его части было слишком много. Не знаю, чем им так не нравился московский единоверец, но кончилось всё тем, что Татарин пошёл и принял православие. И стал неофитом. И, как все неофиты, был он в вере крепок, если не сказать фанатичен. Естественно, когда об этом узнали его родители, нормальные и добрые московские татары, они, мягко выражаясь, были не вполне довольны.

Ещё в первые годы работы в ментовской произошёл у Татарина эпизод, здорово искалечивший его психику. Был он по молодости назначен в конвой, а арестованный попался слишком шустрый и попытался бежать. Причём на полном серьёзе, отправив Татарина в нокдаун. Тот выстрелил, как и было положено. Попал и убил. Прокуратура признала применение оружия правомерным. Вот только сам Татарин так от этого никогда и не оправился. Убийство – это как навык езды на велосипеде. Один раз получилось – всю жизнь умеешь. У Татарина всё было не так. Я к нему в душу не лез, но, когда он раскрывался, – было страшно. Во всяком случае, все его религиозные сентенции не имели ничего общего ни с ханжеством, ни с фарисейством, ни с лицемерием.

По сути, всю свою жизнь он занимался богоискательством и покаянием. Впрочем, иногда естество человека находится в непримиримом конфликте с окружающей его реальностью. Поэтому богоискательство и покаяние частенько не мешало Татарину мутить стрёмные темы на грани блуды.

А ещё он всегда искал свою идеальную женщину. Ему это было несложно – парень он видный, девки падали направо и налево штабелями. Жаль только, что идеал по определению недостижим. И семейная жизнь у Татарина не складывалась. Было у него две бывших жены, утративших статус идеала, и двое замечательных мальчишек, оставшихся в этих распавшихся семьях.

Когда я перетаскивал Татарина к себе, отдел собственной безопасности округа в лице своего начальника дал короткий вердикт: «Через мой труп». Я поскакал в окружной ОСБ и часа полтора демонстрировал свои недюжинные дипломатические способности. До этого случая мне казалось, что я могу уговорить даже Дьявола отпустить адвокатов в рай. Но тут потерпел полное фиаско. И пошёл ва-банк. Раз имеется формулировка «через мой труп», так я готов доказать, что труп – это не самое страшное. Начальник ОСБ был старым опером с трезвой самооценкой и, в отличие от моих друзей с третьего этажа, без мании величия. Кто я такой, он представлял хорошо. Поэтому предпочёл перевод Татарина согласовать.