Могила Густава Эрикссона

Господи, что же я за человек такой, во что же я превратился?! И мудрые наставники ответили мне:

– Что ты за человек такой? Ты небритый, истеричный, вечно пьяный мужчина, которого в то же время нельзя не любить, перед которым преклоняешься, полагаешь за честь пожать его руку, потому что он прошёл через такой ад, что и подумать страшно, а человеком всё-таки остался.

– А зачем мне было проходить через этот ад? И зачем мне было оставаться человеком, если я давно уже не человек? Отвечайте, твари!

В ночном автобусе стояла гробовая тишина.

– Эй! Ну не обижайтесь! И что,

И начальник заставы поймёт меня,

И беспечный рыбак простит? *5

Но наставники куда-то исчезли и вопросы остались без ответов. Были только ночная чернота за окном, автобус, летящий со скоростью сто километров в час, страшное желание курить и раз и навсегда принятое решение.

ГЛАВА 5. ЖУРАВЛИ.

На работу я вышел, как до придела сжатая пружина. Уж что-что, а собраться и подать себя в нужном свете я умел всегда. Поэтому ни на утреннем совещании руководителей отдела уголовного розыска у Сергея Ивановича, ни на оперативках моих пяти отделений никто даже поверить не мог, что у меня был инсульт. Своих оболтусов я развёл предельно лаконично, чётко, не повышая голос и абсолютно не реагируя на чудовищный снежный ком проблем и задач, накопившихся в моё отсутствие. После оперативок я совершенно без эмоций и правильно расставив приоритеты запустил механизм решения всей этой байды. А в 12 часов спустился в кадры и выяснил, что выслуга лет у меня – 8-го января 2016 года. Уже через пятнадцать минут с рапортом на пенсию я был на третьем этаже, где располагались кабинеты наших начальника отдела уголовного розыска и заместителя начальника полиции округа по оперативной работе.

Надо отдать должное этим ребятам, разговор у нас был предельно корректный и короткий, рапорт они завизировали. И я их отлично понимаю. Это действительно чертовски неприятно, когда ты хороший профессионал, а кто-то из подчинённых считает тебя подонком, да к тому же ещё и пидорасом. Кто это дал ему такое право, даже если некоторые его считают легендой? Где работа и где человеческие качества? И где между ними связь? Так что не надо путать член с гусиной шеей. К тому же, если у тебя на голове вырастает корона, естественно, что ты считаешь себя самым правильным и самым достойным.

После этого я поднялся к себе на этаж и пошёл к начальнику полиции округа. Сергей Иванович решил, что я пришёл к нему пообщаться после долгого отсутствия. По нему было видно, что он без притворства очень рад меня видеть, что моего возвращения дожидался. Он обстоятельно и участливо полчаса расспрашивал меня, как я этот инсульт словил, да как из него выкарабкивался, почему я так бодро и залихватски выгляжу, да как дела в семье. При этом он сбрасывал вызовы мобильного, звонившего каждые две минуты. Наконец, выполнив по полной программу доброго и заботящегося о своих подчинённых отца-командира, он посмотрел на перевёрнутый лист бумаги, который я всю беседу держал в руках:

– Тебе подписать чего-то надо? Давай, всё что надо подпишу!

Я протянул ему свой рапорт. Что меня всегда восхищало в Сергей Иваныче, так это его способность от спокойного и благодушного состояния резко переходить к нечеловеческому ору. Он глянул мой рапорт, лицо у него побагровело.

– Ты о-ху-ел! – рёв был похож на взлетающий гиперзвуковой истребитель.

Но это была только увертюра к симфонии. Сама же симфония длилась не менее десяти минут и сопровождалась угрожающими пробежками по кабинету. Во время исполнения этого произведения я должен был уяснить всё о себе и обо всех своих родственниках и соплеменниках. Поскольку в молодости Сергей Иванович серьёзно занимался вольной борьбой и самбо, а к пятидесяти пяти годам так же серьёзно растолстел, подобные выступления производили неизгладимое впечатление на оперов и даже на их начальников, тех кто помоложе и хлюпиков. Я же сидел себе спокойненько и ждал, когда этот великолепный концерт, подразумевающий только сольное исполнение, закончится.

Я не раз и не два объяснял своим ребятам, что это огромное везение, что нам достался такой мезозойской эры начальник, который орёт тираннозавром, как мамонт бегает по кабинету, да ещё и подзатыльник может влепить. Зато никогда не сделает подлостей из-под тишка. И с такой же энергией, как орёт, будет выруливать не свои косяки, а то, что ты, между прочим, накосячил. А когда увидит, что на почве хронической переработки ты на грани срыва, сам лично отправит тебя отдыхать, да ещё и побеспокоится потом, пришёл ли ты в себя. А сам не отдыхает вообще уже много лет.

Затихал Сергей Иванович так же неожиданно, как взрывался. Вот так и сейчас он неожиданно застыл посреди кабинета. Я встал и подошёл к нему.

– Товарищ полковник, ну сколько раз Вам можно говорить, ну нельзя так себя изводить, – удар же хватит.

Он был похож на несчастного обиженного ребёнка, который вот-вот разревётся.

– Уже хватил! Ты во всём виноват, – и помолчав полминуты, – Юр, ну что же ты делаешь, на тебе же 80 процентов ОУРа, ты хоть сам это понимаешь?

– Понимаю, поэтому и ухожу.

– Ну ладно был бы ты какой-нибудь хлюпик или пьянь гидролизная. Ты же сыщик от Бога. Шестой год работаешь, и пять лет у нас одни первые места. И всё у тебя получается, за что ты не возьмёшься. Вон Колька Осипов на твоём месте чуть не того… а потом полгода в дурке провалялся. А Ванька Маснев через полтора года сбежал отсюда, как чёрт от ладана. Ну а ты чего?

– Всё хорошее рано или поздно заканчивается, Сергей Иванович, – ответил я, выдержав паузу.

– Ну ты горячку-то не пори. Я понимаю, инсульт – это не дай Бог. Попробуй, поработай, может втянешься, может опять всё хорошо будет?

– Опять всё хорошо? – я не удержался и лошадисто заржал.

Сергей Иванович реально огорчился моему смеху.

– Всё, иди! Рапорт будет у меня. Не подпишу.

– Как угодно, товарищ полковник. Только не вздумайте отправить его генералу Корзинкину, а то Вы меня знаете.

– Это ты мне угрожаешь?

– Ни в коем случае, просто предупреждаю, – и я вышел из кабинета начальника полиции округа.

Я вернулся к себе и до вечера разгребал тот снежный ком, о котором рассказал выше. Или, если вам так удобно, назовите это большой кучей дерьма. Я понятия не имел о том, что после моего визита Сергей Иванович вызывал к себе своего зам по опер и начальника розыска. Девчонки из отделения ИАЗОР, кабинет которых находился рядом с кабинетом начальника полиции, рассказывали потом, что ругань и крики там стояли такие, что в определённый момент они испугались, как бы высшее руководство округа не перебило друг друга.

Сам по себе день прошёл без серьёзных происшествий, и в семь часов я собрал всех своих на подведение неутешительных итогов. Разбойников, автомобилистов и мошенников, у которых на выход ничего не было, я, к их удивлению, отправил по домам. Грабители и квартирники на вечер планировали реализацию и поехали на территорию.

Я остался на этаже в гордом одиночестве, не считая начальника полиции. Достал из сейфа бутылку «Старого Кенигсберга» и закурил. Слушать свой обычный репертуар мне сегодня не хотелось. Я глотнул коньяку из горла, нашёл в интернете лещинковских «Журавлей» и поставил песню на цикл.

Здесь под небом чужим я как гость нежеланный,

Слышу крик журавлей, улетающих вдаль.

Сердцу больно в груди видеть птиц караваны.

Перестаньте рыдать надо мной, журавли! *6

Интуиция меня давно уже не подводила. Шансы на реализацию у грабителей и квартирников были приблизительно одинаковые. Но почему-то я точно знал, что гопникам ничего не грозит, а вот из скокарей сегодня кто-нибудь присядет. И в том, что мои ребята-квартирники сработают нормально, я не сомневался. А вот с закреплением и с раскруткой на эпизоды у них всегда был затык. И придётся мне промозглой ноябрьской ночью пиздовать по ветерку в какой-то из отделов Преображенского куста и там эту ночь коротать в милой кампании людей предположительно абхазской наружности. А уж это, честное слово, лучше делать из своего кабинета, а не из дома, в котором я сегодня до боли хотел оказаться. Не судьба.

Дождик, холод, туман, непогода и слякоть,

Вид унылых людей, вид угрюмой земли.

Сердцу больно в груди, и так хочется плакать.

Перестаньте рыдать надо мной, журавли! *6

Да, день сегодня, мягко выражаясь, не сложился. Я хотел сходу моё решение сделать реальностью, а вечером поиграть с сыном. А вместо этого, как порекомендовал мой добрый Сергей Иванович, пробую работать, может ещё и втянусь, может опять всё будет хорошо. Вот только коньяк сегодня какой-то до невозможности жёсткий и курю я сигарету за сигаретой.

Вот всё ближе они, и всё громче рыданья,

Будто скорбную весть они мне принесли.

И откуда же вы, из какого же края

Прилетели сюда на ночлег, журавли? *6

Я лежал в своём кресле спиной к двери, положив ноги на стол. Мне было глубоко индифферентно, что происходит вокруг меня. Я слушал «Журавлей», но эмоций не было совсем, как будто внутри мне всё выжгли. Когда я слегка обернулся, чтобы отхлебнуть из бутылки, я увидел Сергея Ивановича, молча стоявшего в дверях моего кабинета. Он, видно, пошёл домой, да услышал игравшую на полную катушку музыку и решил заглянуть. Был он в своём смешном кожаном пальто, сидевшем на нём, как на бочке. Глаза у него почему-то были мокрые. Он совершенно не собирался спрашивать меня, что это я не иду домой. Знал отлично, змей, что настоящая работа начинается у меня после девяти вечера.

– Ну что ты, падла, себя изводишь?! Изводи, вопросов нет. Хоть сдохни здесь под Лещенко! А меня изводишь чего? Декадент ты хуев!

Я снял ноги со стола. Услышать от Сергея Ивановича слово «декадент» даже в сопровождении такого привычного и родного эпитета «хуев» было забавно и неожиданно.

– Да никого я не извожу, Сергей Иванович. Просто, я так живу.

– Выключай на хер свою шарманку и налей мне грамм сто. Я сейчас приду.

Куда это он пошёл? Вроде домой уже собрался. Посрать, что ли? Я выключил музыку, достал из того же сейфа стаканы, налил ему сто грамм и себе грамм пятьдесят. Потом подумал и налил поровну. Он вернулся через две минуты.

– На тебе твой рапорт. Я подписал. Давай выпьем.

– Прозит, Сергей Иванович.

– Вот ты немчура проклятая, даже выпить по человечески не можешь, за что тебя ребята с третьего этажа и ненавидят.

– Ребята с третьего этажа вообще не пьют. Они считают, что это идёт в разрез с интересами службы и подрывает авторитет руководителя.

– А что такое «прозит»?

– Ну, это что-то вроде «будем здоровы».

– Ну давай, будем здоровы!

Мы выпили и помолчали. Похоже, с Петей Лещенко я переборщил. Совсем довёл старика.

– А не жалко тебе твоих ребят? Что с ними будет?

– А что с ними будет? Чай не дети, все взрослые. Каждый пойдёт своей дорогой, а года через два никто из них обо мне не вспомнит, даже на День Розыска.

– Ну да, ты прав. Но я-то не то имел ввиду. Они же у тебя работают, как часовой механизм, и результат дают.

– Да ну?! А Вы не знаете, что это я тут в девятом часу сижу и «Журавлей» слушаю?

– Что, сегодня реализация будет?

– Будет. У квартирников. Вы что, думали весь этот часовой механизм даёт по четыре задержания в неделю, а потом эти задержания обрастают эпизодами, и всё это само по себе происходит?

– Да ты меня за дурака-то не считай, всё я понимаю. Иначе кто бы тебя такого Ерша здесь терпел? Тебя же и генерал и ребята с третьего этажа порвать готовы. Кстати, когда там всё будет ясно, сколько эпизодов, позвони мне.

– Обязательно позвоню. Тем более, что будет ясно часам к пяти утра.

– А ты не бойся. Думаешь ты один меня ночью будишь? У меня кроме тебя одних начальников райотделов шестнадцать человек. Давай наливай ещё.

Я налил ещё. Мы выпили. Сергей Иванович достал у меня сигарету из пачки и закурил. Видать реально я огорчил старика своим рапортом, курит он в исключительных случаях.

– А я знал, что ты уйдёшь. Ну кто такой кошмар шесть лет выдержит.

– Не шесть лет, Сергей Иванович. Пять лет и два месяца.

– Что будешь делать на пенсии?

– Странствовать.

– Это что, путешествовать что ли?

– Нет, это совсем другое. Буду ходить смотреть на нашу Россию.

– Вот ты, немчура, насмешил меня! Распяли твою Россию, потом убили, потом продали, а теперь заканчивают растаскивать. А людей превратили в блядей.

– Но это моя Родина. Я не хочу сдохнуть, не узнав её.

– Знаешь, Юр, странный ты человек, не могу я тебя понять.

– А я всю жизнь сам себя понять не могу, так что всё нормально. А странник – это странный человек, не похожий на других.

– Ну давай выпьем ещё за тебя, чтобы у тебя всё сложилось.

Мы выпили и помолчали. Я чётко понимал, что Сергей Иванович что-то хочет сказать, но не решается. Наконец, он плюнул на свой авторитет и спросил:

– А меня тебе не жалко? Ведь эти же два пидораса приведут на твоё место третьего и тогда уж точно меня сожрут.

Вот тут Иваныч душой нисколько не кривил. И его зам по опер, и начальник розыска были не его креатурами, а генерала. И свою ближайшую перспективу после моего ухода он описал довольно-таки точно. Как в воду глядел, через полтора года всё так и вышло. Успокаивать мне его было нечего, на такие вопросы надо отвечать честно.

– Да, они Вас сожрут и выкинут на пенсию. И Вы уедете к себе в Курскую область. И проживёте лет на десять дольше, чем если бы продолжали работать. А жалеть? Как можно жалеть старого 55-тилетнего мужика, полковника? Нет, я Вас совсем не жалею. Люблю, – да, а жалею, – нет.

– А ну тя на хер! Декадент ты, декадент! – видать понравилось ему это слово, – Хороший ты человек, Ершов, только выглядишь неважно, заездили тебя совсем. Ладно, я пошёл. Как будет ясно с эпизодами, звони мне.

И он побрёл к лестнице грузными и усталыми шагами.

Я убрал рапорт, как немыслимую драгоценность, в самую глубину сейфа и снова включил «Журавлей». Но не успел Лещенко пропеть первый куплет, как мой мобильный ожил. Звонил мой Татарин, начальник отделения по раскрытию квартирных краж. Абхазов задержали с поличным на территории Богородки. Я поднял трубку селектора и набрал в дежурку.

– Костя, – сказал я начальнику дежурной смены, – Мне бы машинку до Богородки доскочить.

Костик при всей своей простоте был майор правильный и очень меня уважал.

– Сейчас Владимирыч, всё будет. Спускайся минут через пять.

И я поехал в Богородку.

ГЛАВА 6. НА СВОБОДУ – С ЧИСТОЙ СОВЕСТЬЮ.

Мой приятель-доктор, к сожалению, оказался не только прекрасным специалистом, поставившим меня на ноги, но и ясновидящим. Финишировать действительно было необходимо. «Ресурсик», как он выразился, оказался выработанным полностью. Мне очень не хотелось уходить на пенсию, как какая-нибудь чмордосина. Хотелось решить все скопившиеся, пока я валялся в госпитале, проблемы, нараскрывать побольше, ведь ноябрь и декабрь самое подходящее для этого время. А главное, – закрыть год так, чтобы помнили и не смогли повторить, то есть загнать в суд все уголовные дела, которые можно было загнать.

И вроде бы собрался я не по-детски, выходя на работу, сжал себя в такую пружину и так вытанцовывал в ритме танго… Да только все сжатые пружины рано или поздно ломаются. Организм меня слушаться перестал совсем. Я, как обычно, вставал пол шестого, поспав при хорошем раскладе пять часов, а в семь отправлялся на работу. Но был я похож при этом на живого мертвеца, потому что реально просыпался только к одиннадцати. Мотивировать своих охламонов ором и собственной харизмой тоже получалось плохо, потому что когда я выходил на запроектированную мощность, давленьице у меня скакало до 180-ти. И приходилось резко сбрасывать обороты. Кофе перестало бодрить, а коньяк вдруг превратился в воду, которой много не выпьешь.

Но кое-как до конца я дотянул. Да нет, конечно, не кое-как, а как положено таким героическим парням, как ваш покорный слуга. Знаете, есть такой оперской анекдот, очень короткий и хлёсткий, про недоумков типа меня: «Когда я пришёл работать в уголовный розыск, у меня не было ничего. Теперь, когда я ухожу на пенсию, у меня ничего нет и дёргается глаз». Сергей Иванович, отлично видя моё состояние, даже слова мне не сказал о закрытии года, хотя всех остальных руководителей отдела уголовного розыска сношал так, что было реально страшно. Он знал, толстый хитрый змей, что я всё сделаю сам. Я мог бы уйти в предпенсионный отпуск прямо перед Новым Годом, а пошёл с 14-го января, добив себя окончательно, но загнав в суд всё, что было можно и всё, что нельзя. Проценты раскрываемости по линиям были такие, что после моего ухода никто не только не смог их повторить, но даже не смог к этим процентам приблизиться. Загнанных лошадей пристреливают, не правда ли?

15-го января я проснулся без будильника, как обычно, пол шестого. И почапал на тёмную кухню варить себе кофе. И только сварив кофе, я понял, что идти мне никуда не надо, и ВСЁ ЭТО ЗАКОНЧИЛОСЬ. И заплакал. Нет, не пустил скупую мужскую слезу. А заплакал громко и по-бабьи, с причитаниями и завываниями, доведя себя до полной истерики. При этом я разбудил и вусмерть перепугал жену с сыном, а также, подозреваю, соседей сверху и снизу. Покликушествовав минут десять, я свалился спать и проснулся следующий раз уже 16-го января около двух часов дня.

А 18-го января исполнялось восемь лет моему Тимошке. И я сделал сыну оригинальный подарок. Много лет я представлял себе, как пойду на пенсию и буду сидеть в кресле, а на коленях у меня будет мурлыкать котище. Кошек я люблю до придыхания, но разве мог я себе позволить завести кота при моей работе? Ему бы тогда пришлось жить у меня в кабинете и вряд ли бы он там чему хорошему научился. Кошек я больше всего люблю сиамских, бирманских или тайских – они самые маленькие и самые ласковые. И вот к Тимошке на День Рождения приехал месячный тайский котёнок с тигрино раскрашенной мордочкой, который тогда умещался на ладони. Оказавшись на середине комнаты, маленький зверёк сначала не по-детски, утробно и угрожающе, зарычал, потом выгнул спину дугой и боком поскакал на Тимошку. Но, видимо, прикинул шансы и благоразумно решил ретироваться за диван. Ланка полезла его доставать, но он тяпнул её за палец, за что был окрещён Кусь-Кусь. Из-за дивана доносилось угрожающее рычание. Казалось, там спрятался настоящий тигр. Я за шкирку вытащил маленький шерстяной комочек и посадил себе на плечо. Зверёк успокоился и заурчал. Причём надежды мои не были обмануты – урчал он громко, как трактор. И вдруг он вцепился мне в мочку левого уха и стал его сосать, урча и причмокивая.

– Всё, меня не трогать, – заявил я, – Я теперь кормящая кошка-мать.

Всё было очень неплохо в том январе. За исключением одного немаловажного момента. Я совершенно не представлял – а что дальше? За последнее время я доработался до такого состояния, что думать о чём-нибудь активном было органически невозможно. Ещё года два назад я решил для себя, что по накатанной колее, по которой можно идти с зашоренными глазами, я не пойду. О чём всегда мечтают руководители среднего звена подразделений уголовного розыска, выходя на пенсию? Всеми правдами и неправдами, через вторые-третьи, да хоть десятые знакомства получить должность директора или заместителя директора службы безопасности на какой-нибудь не очень маленькой фирме. А что потом? Ну, первые полгода ты Юрий Владимирович, вторые полгода ты Юра, потом ты Юрка, а потом… Все мои знакомцы минимум раз в два года долго и мучительно искали новую работу. Находили не все. Некоторые, кого жизнь ничему не учила, и кто уж очень хотел угодить работодателю, заезжали на длительное государственное содержание. Кто-то, оставшись без работы, деградировал и спивался. Да и в реалиях нового времени, чтобы стать начальником службы безопасности надо было быть пенсионером из всеми уважаемой организации, фээсбешником, а не ментом поганым. И представители уважаемой организации потихоньку закрывали все поляны, хотя у многих из них извилина была всего одна, – она разделяла жопу на две части. Такие перспективы поиска работы меня совсем не устраивали, тем более что к барыгам и коммерсам я всегда относился в соответствии с воровскими понятиями и за людей их не считал.

Появилась у меня, пока я лежал в госпитале, задумка открыть небольшое своё дело. Когда я рассказывал о ней близким, люди от хохота впадали в истерику. А те из них, кому я был небезразличен, объясняли мне, что так бывает, что люди, которым выпали тяжёлые испытания часто становятся неадекватными, их мир состоит из иллюзий, но надо взять себя в руки, посмотреть на всё трезво и пробовать жить дальше.

В конце января я стал перечитывать «Братьев Карамазовых», и, поскольку никакой уверенности в завтрашнем дне не было, то представлял себя отставным штабс-капитаном Снегирёвым, то ставил на место Илюшечки своего Тимошку. Думаю, все те, кто знал меня несгибаемым и железным, хотя и слегка заржавелым от коньяка, сильно бы удивились, узнав, что я – плакса.

А ровно за месяц до окончания моего предпенсионного отпуска, 7-го февраля, случилась беда бедучая. Утром мне позвонила Танюшка из отдела кадров и, тысячу раз извиняясь, сообщила мне радостную весть. Оказалось, выслугу лет они мне посчитали правильно, но изменились правила подсчёта БОПовских коэффициентов и коэффициентов, которые шли у меня за командировку в Гудермес. Объяснять долго, но выслуга сдвинулась с 8-го января на 30-е апреля. Подумаешь, ерунда. Ну, выйдете из отпуска 7-го марта, ну, посидите полтора месяца у себя в кабинете, Вы у нас заслуженный старый руководитель, никто Вам и слова не скажет. Ах, право же, пустяки. Так за что же Вы его утюгом по голове? Как то, знаете ли, веера под рукой не случилось.

Я прикинул, что теперь мне от выхода из отпуска до дембеля на недельку меньше, чем от выхода из госпиталя до 8-го января. Да, опять по пятницам пойдут свидания и слёзы горькие моей родни. Если уж вечно сжатая пружина сломалась, о какой, к чёрту, стрессоустойчивости можно говорить. Жена была на работе, сын в школе. Котёнок мирно курлыкал в своей колыбельке и на моё «А мне-то каково?!» только пискнул и лизнул меня в нос своим шершавым язычком. Погода была морозная, но солнечная, и я решил пойти слегка пройтись. Недалеко от моего дома находится Преображенское кладбище. Я зашёл к Святому Николе, поставил свечку и помолился на тему «Если только можно, Авве Отче, чашу эту мимо пронеси». *7

Я люблю твой замысел упрямый

И играть согласен эту роль.

Но сейчас идёт другая драма,

И на этот раз меня уволь. *7

Потом сообразил, что поздняк метаться, и долго бродил по кладбищу, осматривая заснеженные старообрядческие могилы и присматривая местечко для себя. Не сказать, что домой я вернулся умиротворённым, но успокоиться мне удалось. Жизнь прожить – не поле перейти.

Я сел в своё любимое кресло, взял «Братьев Карамазовых» – я подходил к кульминации романа – и открыл бутылку «Старого Кенигсберга». С самого начала отпуска я к коньяку не прикладывался, но сегодня повод был. Но «Великого Инквизитора» мне дочитать не дали, раздался звонок в дверь. Чудно! Вроде на сегодня аудиенций не планировалось. Кого это чёрт принёс?

Чёрт принёс Сергея Ивановича. Он держал в руках два пакета, в одном угадывались фрукты, а в другом позвякивали две бутылки коньяка. Учитывая, что никогда в жизни он у меня дома не был, да и кто я такой, чтобы в мою скорбную обитель заруливал лично начальник полиции округа, цель его визита читалась русским по белому. Всё на этом свете объяснимо и прогнозируемо, нужно только уметь анализировать события. Впрочем, я ничуть не расстроился, даже наоборот – уж больно мне хотелось растворить мою бедучую беду в разговоре.

– Можно к тебе в гости?

– Не можно, Сергей Иванович, а нужно! Прошу.

Я прикинул, что Иваныч с его фигурой вряд ли развернётся на моей семиметровой кухне, и расставил фрукты, коньяк и стаканы на журнальном столике в большой комнате. Усадил начальника полиции в кресло, сел напротив и разлил коньяк по стаканам. По логике событий разговор должен был начинать он. А он молчал. Я отметил, что мне редко приходилось наблюдать его таким усталым: лицо было осунувшимся, под глазами – сине-зелёные пятна. Наконец, он сказал:

– Рад тебя видеть, Ёрш! Как ты там говоришь, «прозит»?

– Прозит, Сергей Иванович.

– Я тебе благодарен, что ты так год закрыл. Были у меня сомнения, сдюжишь – нет.

Издалека начинает. Интересно. Раньше он всегда начинал с главного, а сейчас вон как заходит. Видать, дела хреново обстоят.

– Ты в себя то пришёл? Как себя чувствуешь?

– Да, так себе. Между нами, до конца дотянул на честном слове и на одном крыле.

– Понятное дело. Я, видишь, коньяка натащил, а тебе пить то не вредно?