Доктор из ниоткуда

1. Разбитое зеркало

Когда председатель совета объявил результаты голосования, Алексей прежде всего заметил, что на его правом ботинке развязался шнурок. Слова, которых он ждал четыре года, продолжали звучать над столом, кто-то уже хлопал, а он думал: сейчас придётся вставать, нельзя наступить.

Он поднялся осторожно. Пожал руку научному руководителю, услышал, что работа состоялась, и ответил что-то подходящее. Лица сидящих в первом ряду выглядели добрыми и немного усталыми. Люди сделали то, ради чего пришли, и теперь им хотелось обедать.

В зал падал майский свет. На последнем подоконнике стоял пластиковый стакан с чайным пакетиком; нитка прилипла к стеклу, и за весь доклад Алексей несколько раз ловил себя на том, что смотрит именно на неё. Теперь всё закончилось. Можно было больше не держать в голове цифры, оговорки, фамилии исследователей, порядок слайдов. Он обнаружил, что без этого порядка в голове ничего не осталось.

— Не торопись уходить, — сказал Вершинин. — Надо посидеть. Заслужил.

Алексей кивнул. Вершинин стоял близко, пах табаком и тем хорошим мылом, которое бывает в чужих ухоженных квартирах. За последние годы он действительно помог Алексею: читал, ругал, однажды нашёл его в ординаторской после неудачного дежурства и молча принёс кофе. Благодарность была. Праздника не было.

У выхода несколько человек сделали общую фотографию. Алексей улыбнулся, когда попросили, и тут же перестал. В телефоне появились сообщения. Мать написала: «Папа бы гордился». Он смотрел на эти три слова, пока экран не погас. Потом набрал: «Всё прошло хорошо».

На лестнице догнал знакомый анестезиолог, хлопнул по плечу и сказал, что теперь пора начинать нормальную жизнь.

— А до сих пор что было?

— Подготовка, — засмеялся тот.

Алексей тоже засмеялся. Смех получился с запозданием.

Катя ждала возле гардероба. Сначала он увидел её пальто, потом руку на воротнике и только после — лицо. Пальто было прежнее, серое; у манжеты сохранялась маленькая зацепка. Он когда-то обещал купить ей другое и потом сердился, когда она об этом напоминала: будто ему нечем было заняться, кроме пальто. Теперь зацепка показалась такой важной, что он невольно замедлил шаг.

Рядом стоял мужчина. Высокий, в тёмной куртке, с зонтом в чехле. По полу от его ботинок тянулись влажные следы. На улице, оказывается, шёл дождь.

— Лёша. Поздравляю.

Катя поцеловала его в щёку. Осторожно, как целуют заболевшего родственника. Он успел ощутить запах её волос и отступил раньше, чем нужно.

Мужчина назвал себя Андреем. Алексей пожал ему руку слишком крепко, сразу заметил это и разжал пальцы.

— Я только на минуту, — сказала Катя. — Хотела лично.

— Ты была на защите?

— В конце. Мы задержались.

Слово «мы» прозвучало просто, без нажима. Алексей посмотрел на её руку. Кольца не было. Он не знал, почему решил проверить именно это; они расстались четыре месяца назад, и даже если бы кольцо появилось, у него не оставалось подходящего вопроса.

Андрей отошёл к двери, давая им поговорить. Сделал это так легко, без демонстративного великодушия, что Алексей почувствовал неприязнь. Ему было бы проще ненавидеть хвастуна.

— Как ты? — спросила Катя.

— Теперь кандидат наук.

Она улыбнулась. Он понял, что ответил грубо.

— Я знаю. Я очень рада.

— Спасибо.

Они помолчали. Из гардероба выдали женщине чужой плащ; та начала объяснять, что её был длиннее. В этой чужой мелкой неприятности оставалась возможность что-нибудь исправить.

— Ты похудел, — сказала Катя.

— Дежурства.

— Ты всегда говорил: дежурства.

Он хотел напомнить, сколько времени занимала диссертация. Что на деньги, которые она называла маленькими, они всё-таки жили. Что он не отдыхал и не искал себе ничего другого. Но каждое такое объяснение уже звучало на их кухне, иногда до двух ночи, и ни одно не приблизило их друг к другу.

— Я, наверное, уеду, — сказал он.

Катя не спросила, из-за неё ли. Только уточнила:

— Куда?

— Пока не знаю.

Она опустила глаза. Ему показалось, что это жалость, хотя, возможно, она просто выбирала слова.

— Лёша, не принимай сейчас…

— Это по работе.

Он произнёс с такой поспешностью, что оба поняли обратное.

Кто-то позвал его сверху. Вершинин махал у перил: ждали за столом. Алексей кивнул ему и вдруг захотел, чтобы Катя предложила подняться вместе, хотя бы из вежливости. Она поправила шарф.

— Береги себя.

Андрей открыл дверь. Катя вышла, коротко подняв воротник. Чужая ладонь придержала зонт над её головой. Алексей остался возле гардероба, где женщина наконец получила свой плащ и недовольно проверяла карманы.

На общий обед он не пошёл. Написал Вершинину, что плохо себя чувствует. Ответ пришёл сразу: «Позвони вечером». Он не позвонил.

Дома на кухне висел маленький прямоугольник зеркала: раньше Катя смотрелась в него перед выходом. Алексей заметил, что угол отколот. Наверное, давно, но раньше он не видел. В отражении над его плечом темнела пустая полка, с которой Катя забрала чашки.

Он поставил чайник. Достал распечатку вакансий, которую коллега оставил в ординаторской. В ней было много незнакомых названий, обещаний и маленьких цифр. У одного села значилось отдельное жильё. Глухово. Хирург. Вакансия открыта давно.

Алексей прочитал строку несколько раз. Его привлекло даже не слово «дом», а возможность прийти вечером туда, где ни один предмет не будет помнить, как они ссорились.

Он набрал указанный номер. Было поздно, но ему ответили.

— Вы по объявлению? — спросил женский голос.

— Да.

— Стаж есть?

Он назвал стаж, специальность, место работы. О диссертации умолчал: впервые за день она показалась обстоятельством второстепенным.

— Нам очень нужен человек, — сказала женщина. — Я завтра соединю вас с заместителем.

Алексей записал время звонка. Рядом с номером само собой появилось: «Дом».

Чайник давно выключился. Он налил воды в Катину бывшую чашку, единственную, которую она оставила, потому что у ручки была трещина. Посидел над ней, потом пересел на пол и прислонился спиной к тёплой трубе. Наверху двигали мебель. На улице шумели машины, и всякий раз, когда шум стихал, ему слышалось, что в прихожей поворачивается ключ.

2. Дорога в Глухово

От районного автовокзала автобус отправился на семнадцать минут позже. Водитель курил возле открытой двери и ждал женщину, которую остальные называли просто Валей. Никто не возмущался. Алексей с сумкой на коленях смотрел на расписание за грязным стеклом и пытался определить, где кончается задержка и начинается местный порядок.

Валя появилась с двумя пакетами. Водитель забрал один, поставил возле своего сиденья и спросил, купила ли она то, за чем ездила.

— А зачем бы я тогда ехала?

— Ну, поговорить. Людей посмотреть.

В автобусе засмеялись. Валя села через проход от Алексея, прижала пакеты к ногам. В одном что-то звякнуло.

За последними домами дорога стала уже. Асфальт был сухим, а в канавах ещё стояла тёмная вода, на которой плавали ивовые серёжки. По обеим сторонам тянулись поля. Где прошёл трактор, земля лежала жирными, тяжёлыми пластами; в стороне от пашни желтела прошлогодняя трава. Кое-где из неё уже вышли свежие зелёные перья, но из автобуса их можно было заметить только при остановке.

Алексей не спал вторую ночь. Вчера прощался с отделением, складывал вещи в шкафчике, отвечал, что вернётся. Ему говорили, что съездить полезно, что в провинции бывает настоящее дело, что город никуда не денется. Вершинин обнял, потом отстранил и внимательно посмотрел.

«Смотри, чтобы ты туда не лечить самого себя поехал. Это плохая работа для пациентов».

Алексей тогда обиделся. Теперь возвращался к этим словам с раздражением, как возвращаются языком к больному зубу.

В столичной клинике у каждого предмета было место. Даже беспорядок там имел происхождение: кто оставил, почему, когда уберут. В инструментальной звякали лотки, в коридоре катили тележки, за стеклом операционной двигались люди, которых он узнавал по походке в одинаковой одежде. Можно было сказать: «Посмотри, пожалуйста», — и рядом оказывался человек, способный посмотреть.

В Глухове ему обещали оборудованный хирургический кабинет, перевязочную, фельдшера и связь с районом. Слово «оборудованный» он не уточнил. Теперь жалел.

— Надолго? — спросила Валя.

Он не сразу понял, что обращаются к нему.

— Пока по договору.

— В лесничество?

— В амбулаторию.

Она повернулась всем телом.

— Врач?

— Хирург.

С переднего сиденья оглянулся мужчина. Женщина возле окна поджала ноги, словно от этой новости в салоне стало теснее.

— Ну, слава богу, — сказала Валя. — А то у нас одна Нина Павловна на всё.

— Терапевта нет?

— Был.

Она ответила без продолжения. Алексей подождал, потом спросил, давно ли нет.

— Да уж давно, — сказала Валя. — Вы у нас где жить будете?

— Мне сказали, встретят.

— Семёныч?

Он назвал имя. Валя кивнула так, будто разговор закончился удовлетворительно.

Автобус остановился возле развилки. Водитель взял у женщины свёрток, передал мужчине на обочине. Мужчина достал деньги, водитель махнул рукой. Снова поехали.

На следующей остановке никто не вышел, но пожилая пассажирка попросила подождать: у неё застряла молния на сумке. Алексей хотел помочь, она отдёрнула сумку, потом разрешила. Внутри лежала коробка с отверстиями. Из коробки выглянул рыжеватый цыплёнок.

— Осторожнее, — сказала она, хотя он касался только молнии.

Он освободил ткань. Женщина поблагодарила и тут же прикрыла отверстие ладонью: из окна тянуло.

Слева показалась деревня. Три дома с новыми крышами, остальные серые, прижавшиеся к дороге. У ворот стоял мальчик в огромной куртке. Он держал за ошейник собаку, которая рвалась за автобусом. Над огородами поднимался дым; влажная древесина горела тяжело, стелилась по земле.

За деревней начинался длинный спуск. Внизу блеснула вода. Река оказалась меньше своего моста: под опорами текла узкая тёмная лента, берега были широкие, болотистые. В воде стоял столб без провода. На нём сидела ворона.

— Это уже наша? — спросил кто-то.

— А то чья.

Алексей поймал себя на том, что ждёт красивого вида. Ему хотелось увидеть что-нибудь, что оправдает дорогу. Вместо этого за окном появилось кладбище. Оградки шли по склону, некоторые завалились; над свежей могилой ярко зеленел искусственный венок. Возле ворот двое мужчин перекладывали мешки из одной машины в другую.

Он отвернулся.

В телефоне исчезла связь. Потом вернулась одним делением. Мать прислала: «Как доедешь, сразу». Он написал, что скоро. Сообщение повисло серыми часами.

— Здесь местами, — сказала Валя. — Вы потом возле администрации стойте, там ловит.

На пригорке автобус свернул с шоссе. Салон затрясся. Женщина с цыплятами подняла коробку на колени и держала так, будто в ней были яйца. Дорога шла между заборами. Один тянулся долго, из новых зелёных листов, с камерами на кирпичных столбах. За ним виднелся двухэтажный дом.

— Наш благодетель, — негромко сказала Валя.

Алексей решил, что она объясняет кому-то другому, и не спросил.

Автобус остановился у магазина. Двое мужчин посмотрели на него с крыльца. Один жевал семечку, не двигая челюстью; второй заслонил глаза от солнца. По стеклу пробежала тень ветки.

— Вам ещё одну, — сказала Валя.

Через минуту водитель затормозил возле низкого жёлтого здания. Перед ним росли две ели. Вход украшала выцветшая гирлянда, очевидно оставшаяся с зимы. Под табличкой администрации висело объявление о сборе документов на компенсацию за какой-то прошлогодний ущерб.

Алексей встал. Пока снимал сумку, автобус ждал; все молчали, и эта внезапная общая терпеливость заставила его торопиться.

— Ну, работайте, доктор, — сказала Валя.

Он поблагодарил. Спустился, поставил сумку на землю. Дверь закрылась с сухим вздохом.

Некоторое время он стоял, прислушиваясь. У магазина стучало железо. Где-то пилили доску. Водитель коротко посигналил человеку, которого Алексей не видел. Автобус ушёл за поворот, и оказалось, что дорога продолжается без него.

Телефон издал негромкий звук: сообщение матери отправилось. Алексей подумал, что следовало бы написать «приехал», но руки были заняты. Он поднял сумку и пошёл к администрации.

3. Ключ под ковриком

У Петра Семёныча в кабинете пахло бумагой, пылью и крепким чаем. На подоконнике рос лук в пластиковом контейнере. За столом сидела женщина в очках и громко объясняла кому-то по телефону, что принести справку и принести ту же справку с печатью — не одно и то же.

— Вы доктор? — спросила она, прикрыв трубку.

Алексей кивнул.

— Семёныч сейчас. Он за кладбищем, на трубе. Вы пока сядьте.

Он выбрал стул, поставил рядом сумку. Женщина продолжила разговор. В нём фигурировали район, бухгалтерия и родственник, который «всегда занят, когда нужно самому». Алексей смотрел на портрет в рамке и пытался не слушать.

Пётр Семёныч вошёл минут через десять. Невысокий, с сухим лицом и аккуратной седой бородкой. На рукаве куртки прилип репей. Он поздоровался так радостно, что Алексей на секунду почувствовал себя не приглашённым специалистом, а родственником, приехавшим выручать.

— Ну наконец-то. Доехали благополучно?

— Да.

— А я боюсь, дорога там. Хоть чаю налейте человеку.

Женщина уже доставала чашку. Алексей отказался, потом понял, что очень хочет пить, и согласился. Чай был сладкий, хотя сахара он не просил.

Председателем Петра Семёныча звали все. Должность давно называлась иначе, колхоз больше не существовал, но прежнее слово пережило и хозяйство, и несколько административных перемен. Сам Пётр Семёныч поправлял только в документах.

— Народ у нас хороший, — сказал он. — Непростой, конечно. А где простой?

Алексей поставил чашку.

— Мне бы сначала жильё посмотреть. И амбулаторию.

— Жильё рядом. Сейчас пройдёмся. Нина Павловна завтра с утра всё покажет. Она там хозяйка.

— Заведующая?

— Фельдшер. Заведующая в районе.

Алексей хотел уточнить, но Пётр Семёныч уже подхватил его сумку. Донёс до двери, там выяснилось, что она тяжелее, чем показалось, и вернул с извиняющейся улыбкой.

На улице было тепло. Земля возле стен успела просохнуть и треснула мелкими многоугольниками. От водостока тянулась ещё мокрая полоса. У калитки администрации росли нарциссы, наклонённые в одну сторону.

— Вы с семьёй? — спросил председатель.

— Один.

— Пока?

— Один.

Пётр Семёныч кивнул и больше не спрашивал.

Они прошли мимо магазина. Из двери вышел мужчина в чистой стёганой куртке, увидел председателя, остановился. Пётр Семёныч заметно выпрямился.

— Алексей Андреевич, наш новый доктор.

Мужчина протянул руку, не вполне сняв перчатку.

— Хорошее дело. Докторов нам давно пора. Николай Круглов.

Рукопожатие было коротким. Круглов посмотрел на сумку.

— С концами?

— Работать приехал.

— Ну и правильно. Тут народ отзывчивый. Как к нему, так и он.

Пётр Семёныч засмеялся, хотя шутки не было. Круглов пошёл к машине. Новая чёрная машина стояла наискось, перекрывая часть прохода; женщина с ведром обходила её по грязи.

За магазином дорога стала тише. На заборе сох ковёр. Его нижний край был вытерт до основы, а в середине ещё различались красные цветы. Под ковром сидела кошка и тщательно облизывала грудь.

Дом находился в последнем проулке. Пётр Семёныч издали показал рукой, как показывают человеку вещь, которую заранее просили не оценивать строго.

Сруб потемнел. Между брёвнами местами выступал серый мох. На крыльце одна доска поднялась ребром; председатель машинально наступил на неё, прежде чем пропустить Алексея. Под водостоком выросла тонкая рябина.

— Временное жильё, — сказал он. — Потом вопрос решим. Тут документы есть, но старые.

Ключ лежал под резиновым ковриком. Коврик прилип к доскам. Пётр Семёныч поддел край ботинком и поднял маленький ключ с проволочным кольцом.

— У нас спокойно.

В замок он попал не сразу. Дверь открылась внутрь с таким звуком, будто от стены отрывали широкую мокрую тряпку.

Алексей вошёл. Пахло сырым деревом, старой одеждой и мышами. Занавеска на окне шевельнулась, хотя сквозняка он не почувствовал. В углу стояла кровать с продавленной сеткой. На столе — пустая банка, два стакана, пепельница из крышки.

— Тут хозяйка умерла, — объяснил председатель. — Всё вывезли. Остальное можете убрать.

— Давно?

— Что давно?

— Умерла.

Пётр Семёныч провёл ладонью по столу и посмотрел на пыль.

— Года три. Я точнее подниму.

На кухне был умывальник, маленькая плита, печь. Алексей щёлкнул выключателем. Лампочка не загорелась.

— Электрик посмотрит, — быстро сказал председатель. — Там ничего сложного.

— А вода?

— Колонка на улице. Хорошая вода. Все берут.

Он говорил всё бодрее. Словно с каждым недостатком в доме ему приходилось увеличивать собственную жизнерадостность.

В чулане нашлись полки с наклеенными полосками бумаги. На одной было выведено: «Чистое», на другой — «Для дачи». Дачи у хозяйки, вероятно, не было; может быть, так она называла огород. Алексей коснулся края полки. Там, где много лет стояли сложенные вещи, древесина сохранила светлый прямоугольник.

— Родные забирали? — спросил он.

— Соседка помогла разобрать, — ответил председатель. — Что хорошее, в район отвезли. Нуждающимся.

Алексей не стал спрашивать, кто определял хорошее. Пётр Семёныч уже прикрыл дверь чулана.

Алексей подошёл к раковине. Из слива торчала сухая былинка. Под раковиной лежал детский ботинок без шнурка, такой маленький, что непонятно было, зачем его оставили.

— Жить можно? — спросил он.

Председатель посмотрел на него почти с испугом.

— Жили же.

Они вернулись в прихожую. Пётр Семёныч назвал телефон электрика, время открытия магазина, показал, где поворачивать к амбулатории. Каждый ответ был полезен и ничего не исправлял.

Перед уходом он задержался у двери.

— Вы не смотрите, что с первого раза так. Обживаетесь. Молодой человек, руки есть.

Алексей кивнул. Ему хотелось, чтобы председатель ушёл. Ещё сильнее хотелось попросить его остаться хотя бы на пять минут.

Калитка скрипнула. Шаги отдалились. Дом стал слышен целиком: где-то тикало, капало, шуршало под полом. Алексей положил ключ на стол и не сразу разжал пальцы на ремне сумки.

Потом вернулся на крыльцо, поднял коврик и вытряхнул из него песок. Под доской темнел гвоздь. Он нашёл в сарае молоток, вбил гвоздь и снова вошёл. Маленькая работа дала право ещё ненадолго не думать о большой ошибке.

4. Одно окно

До вечера он занимался вещами. Это позволяло не называть происходящее жизнью.

Сначала вымыл кухонный стол. Вода сразу стала серой, на тряпке осталось что-то жирное, пахнущее старым табаком. Он вылил таз под забор, принёс ещё ведро из колонки. Дужка резала пальцы. У колонки пришлось пропустить женщину с двумя большими вёдрами: она подошла после него, но так решительно поставила их под кран, что Алексей растерялся. Женщина набрала воду, спросила, не новый ли он доктор, и пожелала успехов.

Успехи в первый день состояли в том, что удалось найти чистую кастрюлю и открыть форточку. Фрамуга застряла; Алексей давил на неё плечом, опасаясь разбить стекло. В щель посыпались сухие мухи. Он смёл их в совок и долго смотрел на пыльный комочек: в городской квартире такие количества смерти оставались незаметными.

В магазине купил хлеб, яйца, сыр и спички. Продавщица пересчитала деньги два раза. На вопрос о баллоне к плите сказала, что этим занимается «мужик с синим прицепом». Как зовут мужика, она не помнила или не хотела говорить.

Когда Алексей вернулся, в доме стало холоднее. Солнце ушло с этой стороны. В углу на обоях выступил тёмный узор, похожий на плохо напечатанную карту. Он отодвинул кровать от стены и услышал под полом быстрый сухой шорох.

— Ну здравствуйте, — сказал вслух.

В собственном голосе было столько ненужной бодрости, что он замолчал.

К вечеру появились дела, с которыми нельзя было разобраться сразу. Печь не удавалось растопить: дым пошёл в комнату. Он открыл дверь, вынес стул на крыльцо и сидел там, пока изба проветривалась. За огородами гудел трактор. Возле соседнего дома женщина шлёпала мокрый половик о забор, всякий раз выпрямляясь с усилием. Через несколько дворов плакал ребёнок, затем кто-то начал его уговаривать сердитым голосом.

Глухово входило в вечер. За заборами стирали, готовили ужин, чинили, договаривались о завтрашнем дне. Никто не знал, что новый врач сидит на крыльце и боится войти в собственный дом.

Он поужинал на кухне. Сыр нагрелся в сумке и стал мягким. Хлеб крошился. Алексей разложил на столе дипломы, переложил в папку и спрятал обратно. Доставать их здесь было всё равно что предъявлять хорошую характеристику дождю.

В дальней комнате висела плотная занавеска. До сих пор он не открывал её: казалось, там будет тот же забор, мокрый огород и чужое окно. Перекладина держалась на одном гвозде. Алексей приподнял ткань, она оторвалась вместе с тонкой струйкой пыли.

За окном было поле.

Он сразу подошёл ближе. От дома склон уходил к полосе ив; за ними угадывался ручей, а дальше земля снова поднималась к лесу. В молодой зелени ещё виднелась чёрная почва. По меже стояла прошлогодняя сухая трава, и низкое солнце просвечивало её насквозь, превращая каждую былинку в отдельную тонкую вещь.

Небо над лесом было светлым, почти бесцветным. Одно большое облако оставалось тёмным сверху и белым у нижнего края. Алексей смотрел, как в нём медленно исчезает складка, затем перестал различать, исчезла ли она на самом деле или только сместилась вместе с его взглядом.

Он принёс стул. Сел, положил ладони на колени. В стекле отражалось его лицо, но, если чуть наклониться, отражение пропадало, и оставалась земля, которой не нужно было знать, зачем он приехал.

В институте он привык сравнивать. Кто раньше защитился, кто получил ставку, кому доверили сложную операцию. Даже у чужой удачи он искал дату и размер, чтобы понять своё положение. Здесь сравнить было не с чем. Лес не выглядел успешнее поля. Вода в канаве не нуждалась в продвижении.

Он закрыл глаза. Сразу увидел Катю у гардероба. Открыл — перед ним снова лежал склон, и от этого стало легче, хотя ненадолго.

Ночью дом проснулся. Затрещала балка. Под полом что-то перекатилось, остановилось, побежало снова. Один раз Алексей встал с фонариком, осмотрел порог и заглянул за печь. Там лежала косточка от сливы, слипшаяся с пылью. Мышь показываться не стала.

Телефон поймал связь у самого окна. Мать позвонила первой.

— Ну как там?

Он хотел сказать: ужасно. Представил, как она сидит на своей кухне, прижав трубку плечом, как начнёт предлагать приехать или перевести деньги. Он не имел сил принимать её тревогу вместе со своей.

— Пока обустраиваюсь.

— Дом тёплый?

— Будет.

— Это как?

— Печь надо научиться топить. Завтра спрошу.

Она помолчала.

— Лёша, ты не обязан оставаться, если не подходит.

Он почувствовал злость. В этих словах ему слышалась возможность неудачи, которую мать считала реальной.

— Я только приехал.

— Я понимаю.

— Тогда зачем сразу?

Она сказала, что не сразу, просто он далеко. Они попрощались не поссорившись, но хуже, чем могли. Алексей положил телефон экраном вниз.

В темноте поле исчезло. Окно стало зеркалом. Теперь в нём сидел он сам, и отодвинуться так, чтобы не видеть, было невозможно. Он выключил фонарик.

Постепенно из черноты выступило небо. Где-то за лесом прояснилось, появилась полоска лунного света. На меже побелели травы. Вода возле ив отразила свет неровным коротким штрихом.

Алексей вспомнил, как отец учил его слушать ветер. Не называть направление, не определять погоду, а просто слышать. Ему тогда было девять; он скучал и хотел домой, к телевизору. Отец сказал: «Ты всё время ждёшь чего-нибудь поважнее». Алексей обиделся, а к вечеру забыл. Теперь слова вернулись с голосом, настолько точным, что пришлось сжать зубы.

Отец умер утром. Не так, как умирают в историях, приготовив слова: ночью ещё спрашивал, не потеряет ли сын практику из-за поездки, а утром Алексей приехал и застал на тумбочке чужую чистую чашку. С тех пор ему всегда казалось, что он опоздал не на несколько часов, а в какую-то важную часть жизни, где можно было что-нибудь изменить.