Доктор из ниоткуда

9. Любовь Романова

Девочка вошла, стараясь не хромать. Из-за этого шла медленно, с неестественно прямой спиной. Мать придерживала её за плечо; девочка всякий раз сбрасывала руку, как только замечала.

— Упала, — сказала женщина.

— Я перепрыгивала.

— Я и говорю.

— Это не то же самое.

Алексей отложил карту.

— Садись. Как зовут?

— Любовь Романова.

— Полностью представилась.

— У вас на двери тоже полностью.

Ей было восемь, почти девять. Уточнение она добавила сама, после паузы, в которой Алексей мог успеть записать неправильный возраст. Колено сильно ободрала, ссадина была грязной. Пришлось поговорить о том, когда это случилось, что делали дома, почему пришли только теперь.

Мать отвечала настороженно. Звали её Мариной. Она стояла у двери с сумкой, в которой виднелся край рабочей формы, и всё время смотрела на часы. Алексей решил, что женщина торопится на работу, но по тому, как она просила дочь сидеть спокойно, чувствовалось другое: ей хотелось избежать упрёка.

— Останьтесь рядом, если ей так легче, — сказал он.

— Мне не легче, — немедленно ответила Люба. — Она говорит: «Не бойся», а я сразу боюсь.

Марина покраснела. Алексей попросил девочку показать, где болит сильнее, объяснил, что сейчас будет делать. Люба слушала внимательно, потом спросила, можно ли не смотреть.

— Конечно.

— А вы смотреть будете?

— Мне придётся.

Она помолчала.

— Ладно.

Пока он занимался коленом, Люба держалась обеими руками за края стула. Не плакала, только дышала громче, чем нужно. Алексей разговаривал с ней, стараясь не превращать разговор в представление.

— Через что перепрыгивала?

— Через канаву.

— Зачем?

— Он сказал, что девочки не могут.

— Кто?

— Уже неважно.

— Перепрыгнула?

Она посмотрела на колено.

— Почти.

Марина улыбнулась впервые за весь приём. Улыбка быстро исчезла, но лицо успело сделаться другим: моложе, мягче, с маленькой ямкой возле губы.

Алексей уточнил документы и дальнейшие действия. Марина всё повторила вслух, словно учила маршрут. Он написал короткую памятку, чтобы не пришлось запоминать.

— Деньги куда? — спросила она.

— Не нужно.

— Я просто не знаю, у вас как.

Он поднял голову. Вопрос прозвучал без скрытого смысла. Она действительно не знала, чего здесь от неё ждут.

— За этот приём платить не нужно.

Марина кивнула. Поправила дочери куртку. Люба не позволила застегнуть верхнюю пуговицу.

У двери девочка остановилась.

— А вы здесь откуда?

— Из города.

— Из какого?

Он назвал.

— Далеко, — сказала она.

— Далеко.

— У нас тоже далеко, если оттуда ехать.

Мать увела её, не дав договорить что-то ещё. Алексей некоторое время смотрел на закрытую дверь, потом взял следующую карту.

Вечером он увидел Любу возле своего дома. Она стояла на корточках у крыльца, поддевала палочкой землю. Издали показалось, что закапывает что-то, и ему почему-то стало тревожно.

— Ты чего здесь?

Она подняла ладонь. В ладони лежали зелёные осколки.

— Кошка порежется.

На утоптанной земле возле ступеньки действительно блестело стекло. Алексей заметил его ещё в день приезда и собирался убрать, но каждый раз проходил мимо. Слова «потом сделаю» успели превратиться в часть двора.

Он принёс совок. Вместе они собрали крупное, затем стали искать мелкие осколки. Люба работала серьёзно. Волосы падали ей на лицо, она сдувала их, не касаясь грязными пальцами.

— Ты рядом живёшь?

Она указала через два огорода.

— Мама знает, что ты здесь?

— Она на смене.

— А дома кто?

— Бабушка.

Он кивнул. Следующий вопрос оказался сложнее. Люба почувствовала его и сама сказала:

— Папа у нас отдельно.

— Понятно.

— Не всё понятно. Просто я не хочу.

Алексей молча высыпал стекло в старую банку. Люба наблюдала, как он закрывает крышку.

— Вы доктор, а банка у вас под стекло.

— У банок бывают разные специальности.

Она подумала и засмеялась. Смех был негромкий, с удивлением, будто шутка сработала случайно.

Потом села на новую ступеньку, сделанную по Геннадиевым указаниям, и спросила, кто здесь жил раньше. Алексей не знал. Люба объяснила: тётя Шура, только она ей не тётя. Бабушка иногда носила той суп. В доме раньше были часы с птицей, но птица давно не выходила.

— Сейчас нет часов.

— Значит, забрали.

Девочка произнесла это без сожаления. Алексей вдруг увидел дом не как плохое обещание председателя, а как место, где до него кто-то ждал супа, заводил часы, забывал банку на подоконнике. От этой мысли стало теснее и немного теплее.

Он предложил Любе воды. Она отказалась, сказала, что дома такая же. Потом заметила его немытую кружку в сенях и деликатно отвела глаза.

Когда она ушла, он вымыл кружку, подмёл крыльцо и убрал банку с осколками туда, где ребёнок не сможет случайно до неё добраться. Вспомнил, что Люба сама принесла половину этих осколков на голой ладони.

На вечернем поле ветер шёл узкими полосами. Между ними трава стояла неподвижно. Алексей сел у окна, достал телефон и отправил матери обещанную фотографию. В кадр попал угол рамы с облупившейся краской. Он собирался обрезать, потом оставил.

Мать ответила: «Красиво». Через минуту добавила: «И окно вымой снаружи». Он рассмеялся так неожиданно, что мышь под полом затихла.

10. Свой доктор

К концу второй недели Алексей начал узнавать людей по походке в коридоре. Антонина Ильинична шаркала у самой двери и всегда останавливалась на секунду перед тем, как постучать. Мужчина с перевязанным пальцем шёл быстро, громко, как будто хотел доказать, что болезнь не влияет на его хозяйственные способности. Марина переступала осторожно, стараясь не потревожить чужую работу, хотя приходила по записи.

Это знакомство радовало и пугало. В городе пациент мог исчезнуть после выписки и остаться хорошо выполненным случаем. Здесь он продолжал жить напротив, покупать хлеб, стоять у колонки; невозможно было отделить медицинскую карту от человека, который ещё вчера объяснял, как правильно складывать дрова.

Утро начиналось с очереди. Алексей проходил между людьми, отвечал на приветствия и старался не останавливаться. Если останавливался, первая консультация происходила ещё в коридоре, вторая — у дверей, третья требовала вернуться к тем, кто обиделся, что не успел спросить раньше.

Нина Павловна приносила чай и уносила почти нетронутым. Однажды поставила перед ним тарелку и сказала, что приём продолжится через двадцать минут.

— Там ждут.

— Я им сказала.

— А если…

— Если срочное, позову.

Он поел стоя, торопливо. Через семь минут уже был у двери. Нина Павловна посмотрела на часы, но промолчала.

Ему нравилось, что без него не обходятся. Он бы не признался в этом даже Вершинину. Усталость давала удобное объяснение всему: почему не отвечает матери, почему не чинит дом, почему не думает о Кате. Дела заполняли день так плотно, что собственной жизни оставалось только терпеливо переждать за стеной.

В среду пришёл Пётр Семёныч. Заглянул в кабинет, увидел очередь и расцвёл.

— Ну вот. Сразу другое дело.

— Нам нужен терапевт.

— Я говорил. В районе ищут.

— И понятный порядок ночных вызовов.

Председатель поджал губы, понизил голос.

— Алексей Андреевич, люди ж привыкли. Вы пока входите в положение.

Алексей хотел спросить, сколько длится «пока». Снаружи заплакал ребёнок, Нина Павловна позвала, и разговор не состоялся. Пётр Семёныч ушёл с видимым облегчением. Незаконченные разговоры были ему удобнее отказов.

В тот же день Геннадий принёс на перевязку соседа. Сосед начал с извинений за то, что из другого посёлка.

— Гена сказал, здесь нормальный доктор.

Алексей смутился, затем разозлился на смущение. Поинтересовался жалобами и слишком быстро перешёл к делу. Позже поймал себя на желании, чтобы Геннадий повторил похвалу при Нине Павловне.

Он ненавидел в себе эту потребность. Защита, статьи, сложные дежурства не избавили от детского ожидания, что кто-нибудь взрослый заметит: старается, может, достоин оставаться рядом. В Глухове взрослого не нашлось. Пришлось искать одобрение у людей, которые зависели от его помощи, и это было несправедливо к ним.

После обеда явилась женщина с огромным пакетом старых снимков. Не больная: хотела, чтобы он посмотрел за мужа. Муж остался дома, потому что «не любит ваши учреждения». Алексей объяснил, почему нужны сам человек и осмотр. Она вздохнула, убрала снимки, затем вынула из кармана телефон.

— А я сейчас позвоню, вы ему скажете.

Он позвонил. Разговор занял ещё пятнадцать минут. Когда закончился, за дверью уже спорили, почему одних принимают так долго.

К вечеру заболела голова. Алексей несколько раз перечитывал одну запись, пока не понял, что пропустил строку. На столе лежало двадцать три карты. В последней не было подписи, он исправил и тут же засомневался, верно ли поставил дату.

— Всё на сегодня, — сказала Нина Павловна.

— Там ещё кто-то.

— Это за лекарствами. Я отдам.

Он не встал. Чувствовал, что если останется ещё на десять минут, день можно будет считать законченным правильно. Непонятно только было, кто должен выдать это разрешение.

По дороге домой остановился у колонки. Вода била с перебоями, от удара на ладони появлялись крошечные пузырьки. Возле забора сидел мужчина в рабочей куртке и курил. Алексей узнал его: встречал у магазина вместе с Сашей, который возил грузы.

— Доктор, — сказал мужчина. — Ну что, лечишь?

— Стараюсь.

— Это главное. Не зазнавайся только.

Слова прозвучали почти добродушно. Алексей спросил, не нужна ли помощь. Мужчина отрицательно мотнул головой, затянулся, выпустил дым через нос.

— Васькой меня зовут. Тут все знают.

Алексей кивнул. Поднял ведро и пошёл. Ему казалось, он тоже постепенно становится человеком, которого здесь все знают. Поначалу именно этого ему хотелось.

Дома на пороге лежала его шапка. Он забыл её в одном из домов после вызова; теперь шапку постирали, высушили и аккуратно свернули. К ней прилагалась записка без подписи: «В следующий раз заходите просто так».

Алексей поднял её. В прочитанном было что-то, чего он давно не получал, — приглашение без болезни. Он долго держал записку, затем положил возле телефона.

Мать позвонила, пока он пытался поставить на место оторвавшуюся щеколду. Алексей ответил не сразу, прижимая дверцу коленом.

— Ты опять занят?

— Уже нет.

Он сел на ступеньку. Рассказал про шапку. Мать выслушала, спросила, тёплая ли теперь вода, привезли ли баллон, как он спит. Ему хотелось услышать про хороших людей, про правильный выбор; она говорила о самых прозаических вещах.

— Здесь я нужен, — сказал он наконец.

Мать помолчала.

— А тебе самому как?

— Я же говорю.

— Я слышу. Просто это не совсем ответ.

Он посмотрел на шапку у себя на коленях. Пальцами нашёл шов, который прежде давил на лоб. После стирки ткань стала мягче.

— Пока не знаю.

— Это уже ответ.

Они поговорили ещё немного. Мать рассказывала о соседке, которая переставила шкаф и перекрыла себе розетку. Алексей неожиданно стал спрашивать подробности. Как переставляла, кто помогал, зачем понадобилось. Ему нравилось слушать о неприятности, которая не требовала диагноза.

После разговора он вырезал ножом маленький деревянный клин и закрепил щеколду. Дверь больше не открывалась сама. Алексей проверил её несколько раз и оставил до выходного.

За окном темнело поле. На дальнем краю трактор делал последний проход. Его огни медленно двигались вдоль леса, останавливались, поворачивали. Алексей смотрел, не зная, что следит за работой Геннадиевой смены.

Ночью ему приснилось, что он идёт по больничному коридору и не может найти выход. Все двери открываются в его собственный кабинет, за каждым столом сидит он же, только немного старше. Проснулся до будильника. Некоторое время слушал тишину, затем встал готовиться к приёму.

11. Не записывайте

Мужчина вошёл после четырёх. Алексей заметил его ещё в коридоре: тот пропустил женщину с сумкой, затем старика, потом просто отошёл к окну. Когда Нина Павловна спросила фамилию, ответил, что подождёт.

Теперь он стоял в дверях кабинета и держал кепку обеими руками. На нём была хорошая рабочая куртка, выстиранная до белёсых полос на локтях. Волосы возле висков потемнели от пота, хотя день был прохладный.

— Мне бы без неё.

Он показал глазами в сторону коридора. Нина Павловна услышала, положила карту и вышла. Дверь закрыла плотно.

— Садитесь, — сказал Алексей.

Мужчина сел на самый край. Кепку положил на колени, тут же забрал, начал разглаживать козырёк.

— Вы местный?

— Здесь работаю.

— Фамилия?

— А нельзя пока так?

Алексей отодвинул ручку.

— Можно сначала поговорить. Что случилось?

Мужчина посмотрел на раковину. В горлышке крана висела капля; становилась больше, падала, и сразу начинала собираться следующая. Он следил за этим с такой сосредоточенностью, будто пришёл проверить водопровод.

— Срамное место.

Алексей кивнул, не подгоняя.

— Почернел у меня член, — наконец сказал мужчина и закрыл глаза.

Произнёс грубо, почти сердито. Видимо, долго искал слова поприличнее, устал и теперь хотел наказать обоих за сам разговор.

После осмотра Алексей понял, что амбулаторией дело не ограничится. Состояние было запущенным, требовало срочной помощи там, где есть необходимые специалисты и условия. Он осторожно уточнял сроки. Мужчина каждый раз уменьшал их, затем, убедившись, что доктор не начнёт браниться, поправлял себя.

Оказалось, терпел больше недели. Пробовал то, что советовал знакомый. Потом знакомый привёл другого знакомого. Когда стало хуже, решил дождаться выходных, чтобы можно было уехать без объяснений начальнику. Теперь выходные прошли, боль осталась, и понадобилось придумать объяснение уже всем.

— Скорую вызываю, — сказал Алексей.

Мужчина сразу встал. Кепка упала на пол.

— Нет. Вы тут. Что надо, я куплю.

— Здесь нет нужных условий.

— Вы же хирург.

В голосе прозвучало не обвинение, а надежда на должность. Если доктор хирург, значит, достаточно напомнить ему об этом, и он сделает положенное.

Алексей поднял кепку, положил на стул.

— Я хирург. Поэтому и говорю, что нужно в больницу. С этим нельзя ждать.

Мужчина не сел. Лицо его сделалось неподвижным, словно он перестал слушать.

— Жена узнает.

— Она и так видит, что вам плохо.

— Не это узнает.

Он посмотрел на дверь. Алексей заметил в нём уже знакомое движение: человек ищет не выход из болезни, а возможность сохранить прежнюю жизнь, в которой болезни как будто ещё нет.

— Я не знаю, что именно вы ей говорили. Сейчас нам нужно сделать так, чтобы вы получили помощь.

— Потом по всей деревне.

— От меня — нет.

— А оттуда?

На этот вопрос он не мог ответить за всех. Сказал о конфиденциальности, о том, что медицинская информация не предназначена для соседей. Мужчина криво усмехнулся. Его опыт отношений с людьми был длиннее любых разъяснений.

Алексей почувствовал раздражение. Уже вызвал бы бригаду, передал сведения, подготовил направление. Вместо этого сидел и убеждал взрослого человека позволить себе остаться живым. За дверью кашляли; Нина Павловна разговаривала с очередным посетителем. В кабинете становилось душно.

Он встал, открыл форточку и только потом продолжил. Говорил медленнее. Назвал опасность без подробностей, которых мужчина всё равно не услышал бы. Объяснил, что не обещает лёгкого лечения. Что время имеет значение. Что его согласие нужно не доктору для отчёта.

Тот наконец сел. Кепку снова положил на колени.

— Только фамилию никому.

Алексей записал данные. Вызвал помощь, связался с дежурным коллегой. Нина Павловна вошла, ничего не спросила, помогла подготовиться к передаче пациента. Мужчина смотрел на неё с ужасом, но она была настолько занята делом, что понемногу перестал прятать лицо.

Пока ждали, он неожиданно заговорил о бензине. О том, что в районе дороже, а качество хуже. Алексей отвечал коротко, понимая: это единственное безопасное пространство, которое у человека сейчас осталось.

У машины мужчина задержал его за рукав.

— Я ж не думал, что так.

— Знаю.

— Все думают, что дурак.

Алексей хотел сказать, что никто так не думает. Вовремя остановился.

— Вы приехали. Сейчас это главное.

Когда скорая уехала, он вернулся в кабинет и сел на низкий табурет у шкафа. Не было сил идти к столу. На полу лежал комочек земли с чужого сапога. Ему захотелось убрать его немедленно: если пол станет чистым, возможно, удастся перестать видеть всё остальное.

Нина Павловна принесла хлеб с маслом.

— Остальных я на завтра.

— Он ведь ходил, — сказал Алексей. — На работу. В магазин. Здоровался.

— Конечно.

— С этим.

Она поставила тарелку.

— И боялся. Каждый раз, когда здоровался.

Алексей посмотрел на неё. В его отвращении к случившемуся вдруг обнаружилась удобная слепота: он видел нелепость поведения, но не хотел видеть страх, который делал это поведение возможным.

Он вымыл руки ещё раз. Слишком горячей водой. Потом стоял, опираясь ладонями на край раковины, и смотрел, как новая капля собирается на кране.

Дома пахло непросохшей древесиной. За стеной шуршала мышь. Алексей подошёл к окну, но поле не помогло: зелень казалась влажной, тяжёлой, словно всё, что он видел днём, разрослось и заняло землю до самого леса.

Он закрыл форточку. На столе лежала записка про шапку. «В следующий раз заходите просто так». Алексей перевернул её. Не хотел, чтобы добрые слова в этот вечер требовали от него ответа.

12. Машины у крыльца

Первую незнакомую машину Алексей увидел во вторник. Она стояла перед амбулаторией, слишком чистая для местной дороги. Водитель, женщина лет сорока, обошла лужу и сразу направилась к нему.

— Вы Алексей Андреевич?

— Да.

— Нам вас рекомендовали.

Он хотел спросить кто, но она уже рассказывала. У её матери плохо заживала рана, в городе посоветовали ещё показаться специалисту, а знакомая жила в соседнем посёлке и знала человека, которому здесь очень помогли. Каждая новая подробность делала первоначальный совет увереннее.

— Мы из района. Записаться не знали как.

— Сначала в регистратуру. Нина Павловна объяснит.

Женщина посмотрела на дверь, где никакой регистратуры не было. Алексей понял, что сказал по старой привычке, и сам провёл её в коридор.

К полудню приехали ещё двое. Один действительно нуждался в хирургическом осмотре. Второй хотел «полную проверку организма» и удивился, что здесь не делают всё сразу. Он разглядывал облупленную стену с видом покупателя, которому обещали иной товар.

— А почему к вам тогда едут?

Алексей почувствовал злость и ответил, что не занимается рекламой. Человек обиделся. Нина Павловна позже сказала, что можно было объяснить спокойнее.

— Он меня спрашивает, как будто я услугу продал.

— А вы отвечаете, как будто он условия в районе определяет.

Спорить Алексей не стал. С каждым днём становилось труднее различать чужое невежество и настоящее пренебрежение. На обоих он уже реагировал одинаково.

В четверг приехал мужчина из Москвы. Об этом сообщили ещё до его появления: сначала женщина в очереди, потом Геннадий, зашедший уточнить назначение, затем Пётр Семёныч по телефону. Алексей спросил председателя, не требуется ли сопровождение официальной делегации. Тот не понял шутки и предложил помочь.

Москвич оказался обычным усталым человеком с рюкзаком. Жил у сестры на даче, узнал про доктора, решил прийти. Когда Нина Павловна сказала подождать, спокойно сел и достал книгу. Вся торжественность существовала без его участия.

Алексей осмотрел его, объяснил дальнейший порядок. Мужчина задавал точные вопросы, записывал ответы в телефон. В конце спросил:

— Вы после большой клиники?

— Работал в городе.

— Видно.

Похвала понравилась Алексею до такой степени, что он немедленно перестал доверять человеку. Стал говорить суше. Москвич не заметил или не подал вида.

— Вы здесь надолго?

— По договору.

— Я почему спрашиваю: сестре потом тоже надо будет.

Вот и всё. Не оценка судьбы, не признание таланта. Человеку нужен был понятный адрес, куда можно привести сестру.

После обеда Нина Павловна показала ему сообщение в районной группе. Чья-то знакомая благодарила врача из Глухова. Описание было восторженным, неточным. Роды на дому превратились в спасение «почти в чистом поле». Геннадиева травма — в историю о руке, которую хотели отнять, но молодой хирург не позволил. Алексей прочитал дважды.

— Этого не было.

— Знаю.

— Надо исправить.

— Исправьте.

Он написал женщине. Вежливо попросил убрать недостоверные подробности. Ответила через час: что же плохого, она от души, люди должны знать хорошее. Он объяснил ещё раз. Несколько фраз удалили, но под сообщением уже появились новые комментарии. Кто-то записывал адрес. Кто-то писал, что настоящие врачи ещё остались.

Алексей положил телефон экраном вниз.

Ему было приятно. Именно это мучило сильнее всего. Ошибки в рассказе раздражали, а образ, который из них получался, не хотелось разрушать до конца. В нём он был тем, кем ещё только надеялся стать: человеком, чьё присутствие меняет исход.

К вечеру Пётр Семёныч пришёл с маленьким пакетом чая.

— До Москвы дошло. Вот что значит кадры.

— До соседней дачи, — сказал Алексей.

Председатель рассмеялся, решив, что доктор скромничает.

— Надо в районную газету. У нас корреспондент хороший, девочка.

— Не надо.

— Почему? Не про вас лично. Про медицину на селе.

Алексей посмотрел на потолок. Ведро под протечкой оставалось на месте. Председатель проследил за его взглядом и быстро пообещал узнать насчёт материалов.

Снимок всё-таки сделали без него. Через день Алексей увидел в газете фотографию фасада амбулатории, сделанную несколько лет назад: на крыльце стоял другой врач. Подпись сообщала, что медицинская помощь в Глухове становится доступнее.

Он принёс газету Нине Павловне. Та посмотрела и сказала, что на фотографии покойный Иван Никитич, очень хороший человек. Помолчала, поправила край листа.

— Дверь тогда ещё не перекосило.

Они стояли над газетой вдвоём, и Алексей вдруг засмеялся. Не потому, что было смешно. Иначе пришлось бы всерьёз обсуждать, сколько живого труда помещается в чужую радостную подпись.

На следующий день Валя из автобуса встретила его у колонки. В руках держала пустой бидон.

— Слышала, понаехали к вам. Нашим теперь не попасть.

— Принимаем по порядку. Срочных отдельно.

— Я не про срочных. Я вообще.

Алексей перестал набирать воду.

— Если человек приехал из соседнего села, ему куда?

Валя подумала. Начала объяснять, что сама не против, лишь бы своих не обделяли. Собственная справедливость представлялась ей вполне естественной: доктор поселился у них, значит, его время тоже должно было стать частью местного хозяйства.

— Вы же не здешняя родились? — спросил Алексей.

— При чём тут.

Он хотел продолжить и остановился. Усталость делала каждую беседу маленьким судебным заседанием, где хотелось выиграть, даже если другой человек пришёл только за водой.

Валя дождалась, пока он уберёт ведро. Нажала на рычаг колонки.

— Вы не обижайтесь. Я ж по-доброму.

Он кивнул. По дороге домой думал о том, как часто человеку приходится соглашаться с намерением, чтобы не спорить о последствиях. Бидон у Вали был тяжёлый, ручка явно резала пальцы. Он обернулся, предложил донести. Она отказалась, потом разрешила. До её калитки шли молча.