- -
- 100%
- +
Он ответил. Женщина покачала головой.
— Отдыхать вам надо.
Он поднял кастрюлю, хотел пошутить про санаторий. Не нашёл интонации, при которой шутка не прозвучала бы упрёком, и пошёл дальше.
У колонки лежал перевёрнутый ящик. Раньше он его не замечал. Поставил кастрюлю сверху, нажал на рычаг. Труба сначала вздохнула, потом выплюнула мутную воду. Нужно было подождать, пока станет прозрачной.
Голова заболела от наклона. Алексей выпрямился, удерживая рычаг ладонью. С дороги открывался вид на магазин. Дверь была открыта. Он мог бы оставить кастрюлю и сходить за хлебом, но у крыльца стоял Круглов.
Тот разговаривал с человеком возле машины. Поворачивался чуть боком, придерживал открытую дверцу. На нём была другая куртка, светлая. В позе не было ни напряжения, ни ожидания неприятностей. Он занимался своим утром.
Алексей отпустил рычаг. Поток оборвался. Круглов засмеялся, мужчина рядом тоже. Отсюда слов не было слышно, и воображение немедленно подставило самые худшие.
Алексей подождал, пока они сядут. Машина поехала прямо мимо. Через боковое стекло на секунду стало видно лицо Круглова. Тот посмотрел вперёд, затем в зеркало. Увидел ли Алексея — непонятно. Ничего не произошло, и именно это вызвало приступ такой ярости, что пришлось поставить кастрюлю на землю.
Ночью в кабинете от него требовали проснуться. Теперь человек, который бил его, ехал по той же улице, и никто не останавливал движение, не выходил спросить, как так можно. Алексей знал, что мир не обязан реагировать мгновенно. Но знание было написано где-то отдельно, на языке, которого тело больше не понимало.
Он снова нажал на рычаг. Вода пошла чистая. Захотелось пить так сильно, что закружилась голова. Кружку оставил дома. Наклонился к струе, подставил ладонь и не смог удержать: вода разлеталась между пальцами, попадала на рукав. Попробовал обеими руками. Удар холодного о повреждённую губу был резким и простым.
Пил, опираясь плечом о трубу. Слышал, как на дороге остановились шаги. Хотел выпрямиться, но прежде пришлось проглотить, вытереть подбородок, отдышаться. Эта короткая задержка показалась ему ужасной: другие уже смотрели, а он ещё не успел снова стать человеком, который не нуждается в жалости.
— Не надо так, — сказала Антонина Ильинична.
Она стояла в своём синем пальто, хотя было тепло. В руках держала небольшую сумку.
— Почему?
— Горло застудите. Вы же знаете.
Алексей посмотрел на неё. На лице была забота, настоящая, но направленная на ту неприятность, которую она умела себе представить. Горло. Простуда. Сквозняк. Для остального у неё не находилось привычного названия.
— Уже не застудил.
Старуха помолчала. Затем спросила, когда он будет принимать. Спохватилась, не договорив:
— Я не тороплю. Просто таблетки…
Он объяснил, где лежит её памятка и к кому обратиться до его возвращения. Говорил автоматически, как раньше. Антонина Ильинична слушала, потом полезла в сумку.
— У меня тут сахар.
Два кусочка, завёрнутые в бумагу. Он узнал свёрток или решил, что узнал. В первый день отказался, а она быстро убрала, с облегчением.
Теперь взял.
— Спасибо.
Антонина Ильинична посмотрела ему в лицо и почему-то испугалась. Начала говорить, что сахар хороший, не сырой, что в сумке всегда чисто. Алексей положил свёрток в карман, поблагодарил ещё раз. Ему хотелось, чтобы она перестала оправдываться за своё маленькое добро.
Старуха ушла. Кастрюля наполнилась почти доверху. Поднять её оказалось легко, нести — трудно: вода раскачивалась, приходилось держать обеими руками перед животом. Через несколько домов он остановился, поставил на пень. На поверхности дрожало отражение проводов.
В окно напротив кто-то отдёрнул занавеску. Алексей поднял голову. Ткань тут же опустилась. Он не знал, наблюдали за ним или просто открывали окно. Теперь любая случайность получала смысл, которого раньше он бы не заметил.
Дома поставил воду возле плиты, вытер руки. Во рту сохранялся привкус железа. Отломил край чёрствого хлеба, намочил, подождал. Сахар оставил на столе, рядом со свёрнутой запиской про шапку.
Ему вдруг стало страшно, что вся дальнейшая жизнь сложится из таких предметов: подарок, который стыдно принять, записка, которой больше нельзя доверять, еда, которую делишь не по голоду, а по страху перед завтрашним днём.
Он сел у окна. Бок ныл, пришлось подложить под локоть свёрнутое полотенце. Врач предупреждал, что восстановление потребует времени; Алексей вспомнил это и всё-таки оставил воду в сенях.
Днём позвонила Нина Павловна. Спросила, как добрался, что дома. Алексей сказал про ведро. Не про магазин, не про колонку, только про ведро. Она пообещала найти другое.
— Вы хоть едите?
Он посмотрел на хлеб.
— Да.
После паузы добавил:
— Плохо. Нужно купить.
Это была небольшая часть правды, но она всё-таки вышла наружу. Нина Павловна сказала, что вечером зайдёт. Он начал отказываться, остановился и ответил: хорошо.
22. Половина ставки
Вечером Нина Павловна принесла суп в банке и ведро. Ведро было старое, с двумя аккуратными латками на дне. Она поставила его на крыльцо, налила воды из ковша и некоторое время проверяла, не течёт ли.
Алексей стоял рядом. Не пытался помочь: уже понял, что сейчас это будет только мешать.
— Гена залатал, — сказала она. — У него железо хорошее.
Он хотел спросить, знает ли Геннадий о нападении. Не спросил. В деревне, где сообщение успевало дойти до человека раньше него самого, такая осторожность выглядела почти просьбой сохранить последнюю неизвестность.
Суп пришлось есть при ней. Нина Павловна села у окна, рассказала о поездке в район, о пропавших анализах, о том, как муж опять забыл купить хлеб именно тогда, когда она попросила особенно. Говорила нарочно обыкновенно. Алексей был ей благодарен и сердился, что чувствует благодарность за право не обсуждать своё лицо.
Уходя, она сказала, что завтра зайдёт председатель.
— Зачем?
— Бумаги принести.
— Какие?
Она поправила платок.
— Он лучше сам.
Пётр Семёныч пришёл на следующий день после обеда. На этот раз без продуктов, с папкой. Остановился в сенях, как будто боялся, что дом узнает его и предъявит отдельный счёт.
Алексей предложил сесть. Председатель выбрал стул у двери.
Начал с погоды. Дождя не хватало, растения на песчаных местах уже подгорали. Потом спросил про лечение. Затем открыл папку и разложил листы так осторожно, словно от порядка зависело их содержание.
— По амбулатории изменения.
Алексей взял верхний.
В тексте были слова о штатном расписании, нагрузке, пересмотре объёма хирургического приёма. Ни одной фамилии Круглова. Ни одной ночи, после которой следовало бы уменьшить нагрузку. Всё выглядело отдельным хозяйственным решением, давно начавшим путь по кабинетам.
— Полставки? — спросил Алексей.
Пётр Семёныч кивнул.
— Пока так предлагают. По хирургии показатели небольшие.
— Я здесь месяц.
— Там за период считают. Ещё до вас.
— До меня не было хирурга. Вы же сами искали.
Председатель разгладил пустую обложку папки.
— Ищут одно, финансируют другое. Вы знаете как.
Алексей не знал. Точнее, знал достаточно, чтобы не принимать это за ответ, и слишком мало, чтобы немедленно назвать нужного человека.
— Кто решил?
Пётр Семёныч показал подпись. Добавил, что сам только передаёт. В голосе появилось облегчение: нашёлся предел, за которым его уже нельзя было считать участником.
Алексей дочитал. Один лист предлагали вернуть с подписью об ознакомлении, другой касался будущих условий. Он отложил оба.
— Я сначала разберусь.
— Конечно. Никто ж не заставляет. Просто сроки там.
— Какие?
Председатель стал искать, где написано. В результате выяснилось, что часть сроков он помнил со слов, а в комплекте не хватало приложения. Алексей попросил передать, чтобы прислали полностью и объяснили письменно. Пётр Семёныч записал, хотя выглядел так, будто доктор осложняет простое дело.
— А люди куда? — спросил Алексей.
— Помощь останется.
— Чья?
— Будут организовывать.
— До часу я хирург на половину. После часу кто?
Председатель вздохнул.
— Мы же не можем так буквально. Если человек придёт…
Алексей положил ладонь на лист. Пальцы всё ещё чуть дрожали, и ему пришлось прижать их к столу.
— Значит, буквально будет только сумма.
Пётр Семёныч поднял глаза. Спорить не стал. Посидел ещё немного, сказал, что не всё зависит от него, забрал один экземпляр и ушёл.
В доме сохранился запах его табака. Алексей открыл форточку, хотя на улице стало холодно. Посмотрел на цифры, потом открыл приложение банка. Остаток на счёте был мал. Городской платёж прошёл, ещё несколько списаний он пропустил, пока лежал в больнице. Нужно было разобраться, остановить ненужное. Отдельного запаса, который мог бы защитить хотя бы на два месяца, уже не оказалось.
Он позвонил в бухгалтерию. Там говорили быстрее, чем он успевал уточнять. Первая выплата — за фактически отработанное, часть начислений ожидает подтверждения, подъёмные идут отдельно. По будущей нагрузке — к кадровикам. Кадровики отправили к заместителю, заместитель был на совещании.
С каждым разговором положение становилось формально понятнее и практически неразрешимее. Все называли правильную часть большого механизма. Ни одна часть не принимала человека целиком.
Алексей достал договор, положил рядом с новыми листами. Читал медленно, отмечал карандашом. Не хотел больше звонить и спрашивать, как правильно понять сказанное устно. Хотел иметь текст, который не изменится после разговора.
Вечером мать предложила перевести денег. Он не просил, она сама услышала по паузам. Алексей почти отказался. Потом посмотрел на ведро с латками.
— Немного, — сказал он.
Мать спросила сколько. Он назвал сумму меньше необходимой. Она перевела больше. Ничего не сказала о гордости, не потребовала рассказа взамен. От этого ему стало легче и больнее одновременно.
Он купил в магазине крупу, яйца и хлеб. На этот раз дверь была открыта, Зоя молча пробила покупки. Алексей расплатился, забрал сдачу. Ни победы, ни нового оскорбления не произошло. Просто получилось поесть.
Дома съел два яйца с хлебом. Бумаги лежали на другом краю стола, и он всё время поглядывал на них. Прежде ему казалось, что нужность защищает. Если людей много, если работа видна, если без него некому — значит, у него есть место.
Теперь место пересчитали на бумаге. Половина должности, целый поток больных, ни одного человека, готового назвать вслух разницу.
23. Первая карта
В амбулаторию он вернулся в понедельник. Нетрудоспособность закончилась, дальнейшее наблюдение было согласовано, но тело ещё не поверило ни одному документу. Стоило быстро повернуть голову — внутри тяжело откликалось. Алексей шёл медленно и раздражался на каждый собственный осторожный шаг.
Возле дверей стояли люди. При его появлении несколько человек замолчали. Женщина, которую он узнал по воспалённому пальцу, улыбнулась сочувственно и тут же перестала: не поняла, прилично ли улыбаться.
— С выздоровлением, — сказал кто-то.
Алексей поблагодарил. Пока отпирал кабинет, ключ звякнул о замок. Звук показался громче голосов.
Внутри всё стояло на прежнем месте. Стул, с которого он упал, Нина Павловна убрала к стене. Вместо него принесла другой. Пол был вымыт, пятен не осталось. От чистоты стало не легче: собственная память выглядела теперь единственной неисправностью помещения.
На столе лежали карты. Верхняя принадлежала Антонине Ильиничне. Алексей перевернул, потом вернул обратно. Нельзя было выбирать начало по тому, какое лицо легче выдержать.
Нина Павловна принесла чай.
— Без спешки. Я время людям сказала.
— Спасибо.
— Если станет хуже, сразу говорите.
Он кивнул. Она задержалась, словно хотела добавить ещё что-то, но ограничилась тем, что подвинула стакан дальше от края.
Антонина Ильинична вошла осторожно, будто в доме был покойник. Села, положила сумку на колени. Смотреть на его лицо не решалась и потому смотрела постоянно, быстрыми короткими взглядами.
— Как вы? — спросила.
Алексей ответил. Затем спросил о ней. С каждым привычным вопросом появлялась возможность спрятаться в работу.
Таблетки она принимала не совсем так, как было написано. Соседка подсказала, что одну можно убрать, если давление «не чувствуешь». Алексей повторил прежнее объяснение и услышал собственную резкость. Старуха сжала ручку сумки.
— Я ж не нарочно.
— Понимаю.
Но голос говорил другое: сколько можно. Он заметил это, остановился, посмотрел в карту. Там была его первая памятка — крупные ровные буквы, ещё не уставшие от повторения.
— Давайте ещё раз вместе, — сказал он тише.
Они разобрали назначения. Старуха кивала, не спорила. Именно покорность неожиданно разозлила: почему с теми, кто говорит громко, она спорить боится, а с бумажкой, которую врач писал сорок минут, спорит легко?
Алексей отогнал эту мысль, но ответил Антонине Ильиничне резче, чем хотел.
Вторым пришёл мужчина со спиной. Хотел справку без полноценного осмотра: ему «только подтвердить». Алексей объяснил, что подпись не выдают вместо осмотра. Мужчина вздохнул, расстегнул куртку.
— Вы чего нервный такой?
Комната на секунду стала другой. Алексей почувствовал, как потеют ладони, и с усилием оставил их на столе.
— Я задаю необходимые вопросы.
— Я ничего не говорю.
Мужчина действительно уже замолчал. Но Алексей продолжал слышать фразу, и ему приходилось отдельно удерживаться от ответа, которого пациент пока не заслужил.
К полудню он устал сильнее, чем за обычный день. Не от количества людей. Каждый вход требовал сначала проверить: безопасно ли. Каждый мужской голос с резкой интонацией заставлял следить за дверью. Прежде врач смотрел на руки пациента, чтобы понять жалобу. Теперь Алексей замечал, не сжимаются ли кулаки.
Нина Павловна позвала его в коридор. Привела к окну, спросила, нужен ли перерыв.
— У меня лицо такое?
— У вас человек перед вами. Он не виноват.
Алексей отшатнулся от этих слов, как от упрёка. Потом понял: она говорит о молодом парне, которому он минуту назад ответил слишком резко.
— Я знаю.
— Знать мало. Я тоже знаю. И всё равно иногда срываюсь.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.