Доктор из ниоткуда

5. На час раньше

В шесть сорок под окнами амбулатории уже сидела старуха. На ней было синее пальто с чёрным воротником; рукава она подворачивала внутрь, отчего запястья казались неожиданно тонкими. Приближение Алексея заметила сразу и поднялась.

— Вы к кому?

— Я врач.

— А. Я думала, чинить.

У двери он обнаружил, что ключ, выданный председателем, не подходит. Попробовал второй, третий. Старуха наблюдала с терпением, в котором начинало проступать превосходство человека, давно знающего местные обстоятельства.

— Нина Павловна сейчас придёт.

— Приём с восьми?

— С восьми.

— Вы рано.

— Я не рано. Я вовремя. Рано другие.

Через минуту появилась Нина Павловна. Невысокая, плотная, в пальто на плечах. Халат виднелся снизу, у подола тянулась аккуратно зашитая полоса. Она поздоровалась с Алексеем, затем кивнула старухе.

— Антонина Ильинична, договаривались же.

— Я не стучу.

— Вот и хорошо.

Дверь Нина Павловна открыла своим ключом. Пётр Семёныч, выяснилось, отдал Алексею связку от прежнего кабинета, который теперь занимал архив. Она не удивилась. Повесила пальто, включила свет, поставила чайник.

— Сначала покажу. Потом разберёмся.

В коридоре стояли шесть стульев. На подоконнике лежали пустые карты, придавленные куском кафеля. По потолку шла жёлтая полоса; внизу под ней находилось ведро. Солнечный плакат о профилактике сердечных заболеваний отклеился в углу и выгнулся наружу.

Кабинет был маленький. Стол, кушетка, два шкафа, раковина. На дверце одного шкафа не сходились створки; их стягивали бинтом. Алексей остановился.

— Это временно?

— Что именно?

Он посмотрел на бинт. Нина Павловна развязала его, открыла шкаф.

— Замок сломан. Содержимое вот. Опись там, в папке.

Она показала инструменты, расходные материалы, оборудование. Объясняла ровно, не жалуясь. Что работает. Что работает с условием. Что необходимо согласовать. Что числится в ведомости, но в последние годы здесь никто не видел.

— Заведующая знает?

— Знает.

— И что говорит?

— Чтобы дали заявку.

— Дали?

Нина Павловна вытащила из папки несколько листов. Алексей посмотрел на даты и вернул.

В перевязочной было чище, чем он ожидал. Видно было, что порядок поддерживают руками, без надежды на общее улучшение. Он почувствовал неловкость за собственный первый взгляд: уже успел мысленно обвинить людей в том, что сделал с помещением недостающий бюджет.

— А терапевтический кабинет?

— Здесь же.

— Кто принимает?

Нина Павловна посмотрела на него.

— Я, пока могу. В район направляю. Теперь вы будете.

— Я хирург.

— Это я прочитала.

— Нам по телефону говорили о работе по специальности.

Она закрыла папку.

— Давайте сначала с заведующей поговорите. Я вам за неё ничего не обещаю.

В семь двадцать вернулась Антонина Ильинична. Заглянула в приоткрытую дверь, увидела свет и остановилась, держась за косяк.

— А я только спрошу.

Алексей хотел напомнить про восемь. Потом посмотрел на её руку и предложил сесть.

Она раскладывала вещи долго: очки, платок, пакет с выписками, ещё один пакет, маленький свёрток в бумаге. Медицинские документы выглядели старше её пальто. В одном месте сквозь затёртый сгиб светилась тонкая белая полоска.

— Что беспокоит?

— Давление.

— Какое?

— А вот померьте.

Он уточнял, осматривал, просил назвать лекарства. Она отвечала не на вопросы, а на собственное представление о том, что доктору нужно знать. Про соседку, которая бросила пить таблетки. Про сына, звонившего на Пасху. Про то, как прошлой осенью ездила в район, а её «не нашли в этом вашем компьютере».

— А название помните?

— Белые.

— Они почти все белые.

— Эти маленькие.

Он попросил принести упаковки. Старуха с торжеством раскрыла второй пакет. Коробки оказались здесь, но прежде нужно было выяснить, станет ли он смотреть всерьёз.

На столе выросла маленькая аптека. Алексей разобрал назначения, связался с районным коллегой, написал простую памятку крупными буквами. Антонина Ильинична двигала губами, пока читала.

— Это каждый день?

— Да.

— А если хорошо?

Он объяснил ещё раз. Она кивнула. Потом спросила то же самое другими словами. Он объяснил в третий раз и заметил, что Нина Павловна стоит у двери и слушает.

Приём занял почти час. За окном хлопнула калитка. В коридоре закашляли.

— Что вы так рано пришли? — спросил Алексей, возвращая документы.

Антонина Ильинична осторожно разгладила памятку.

— А вдруг вы тоже уедете.

Он хотел ответить, что только приехал, но вчера уже говорил это матери, и теперь фраза показалась ненадёжной.

— Предупредили бы.

— Предыдущая не предупредила. Я пришла, а там записка.

Старуха свернула бумаги, убрала очки. Маленький свёрток остался на столе.

— Вам сахар к чаю. Здесь хороший, кусковой.

— Спасибо, но не надо.

Она забрала его быстро, с облегчением, и от этого Алексей пожалел о своём отказе.

Когда дверь закрылась, Нина Павловна положила перед ним следующую карту.

— Как она?

— Надо наблюдать.

— Ей бы человека поблизости.

— Сын где?

— В городе.

Они оба помолчали. В коридоре стало шумнее. Алексей выглянул и увидел, что все шесть стульев заняты. У стены стояла женщина с ребёнком, возле входа мужчина поддерживал другой рукой локоть.

— Они к хирургу? — спросил он.

Нина Павловна посмотрела на очередь, потом на него.

— Они к доктору.

6. До приезда скорой

Первый ночной вызов пришёл через три дня. Алексей уже начал проваливаться в сон, когда услышал стук. Не звонок, не шаги — сразу стук в дверь, тяжёлый и торопливый. В городе такой звук означал бы беду. Здесь, как выяснилось, он означал ещё и отсутствие другого способа связаться.

На крыльце стоял мальчик. Одна штанина была заправлена в носок, другая нет. Руль велосипеда упирался в перила, колесо продолжало крутиться.

— У мамы началось.

Алексей не понял.

— Что началось?

Мальчик посмотрел на него со страхом, к которому примешалось раздражение.

— Рожает она.

Сон исчез не сразу. Алексей на секунду увидел себя как бы со стороны: стоит босой в дверях, не знает, где лежат штаны, а ребёнок ждёт, что он сейчас сделает всё нужное.

— Адрес. Быстро.

Пока мальчик называл улицу, Алексей натягивал одежду и набирал номер экстренной службы. Связь прерывалась. Он вышел во двор, повторил сведения, уточнил время. Затем позвонил Нине Павловне.

— Я сейчас, — сказала она без вопросов. — Вы идите, я знаю куда.

Дом стоял в низине, за старой школой. На крыльце горела лампочка, вокруг неё метались ночные бабочки. Дверь распахнула женщина с распущенными седыми волосами.

— Господи, спасибо, пришли.

На кухне пахло горячей печью и мокрой тканью. Роженица сидела на краю дивана, упираясь ладонями в клеёнку. Когда Алексей вошёл, подняла голову и сразу спросила:

— Вы умеете?

Он не стал отвечать общим словом. Представился, объяснил, что скорая вызвана, что сейчас нужно оценить состояние. Пока говорил, женщина смотрела ему в лицо, и он понял: она слушает не столько содержание, сколько устойчивость голоса.

Свекровь металась между столом и печью. Предлагала чай, полотенца, что-то вспоминала о своих родах. Мальчик держал телефон, который пищал из-за почти разряженной батареи.

— Поставь заряжать, — сказал Алексей.

— Зарядка у неё.

— Где?

Мальчик указал на сумку под диваном и вдруг отвернулся. Его затрясло.

Алексей присел возле него.

— Посмотри на меня. Мне нужна будет помощь. Возьми фонарь, который стоит у двери. Потом открой ворота, чтобы машина не искала.

Мальчик кивнул. Важность поручения оказалась надёжнее утешения. Он вышел, хлопнув дверью слишком сильно.

Нина Павловна пришла быстро. Уже в прихожей сняла пальто, повесила так аккуратно, будто это был обычный рабочий день, и за несколько минут привела кухню в состояние, в котором можно было действовать. Свекровь перестала метаться. Появилось место для нужного, исчезло всё лишнее.

Машина задерживалась. По телефону повторяли, что бригада едет. Алексей не спорил: водитель не мог приблизиться от его злости. Он уточнял, передавал изменения, оставался возле женщины и старался не думать о том, чего здесь не хватает.

Она крепко держала его за рукав.

— Муж в рейсе, — сказала в коротком промежутке. — Я ему не дозвонилась.

— Позвоните позже.

— Он скажет, что не дождалась.

Нина Павловна посмотрела на неё.

— Скажет — мне пришлёшь. Я ему расскажу про расписание.

Женщина засмеялась и тут же согнулась. Нина Павловна взглянула на Алексея, и он подал ей то, за чем она уже протягивала руку.

Позднее он не мог восстановить эти полтора часа по порядку. Помнил яркую полоску клеёнки на столе, дрожавший свет, лицо мальчика в дверном проёме. Помнил, как свекровь тихо произнесла чьё-то имя и Нина Павловна не велела ей замолчать. Помнил собственное странное спокойствие: страх не исчез, но перестал занимать руки.

Ребёнок закричал сердито и неожиданно громко. Всё остальное на секунду затихло. Даже печь словно перестала потрескивать.

Мальчик у двери сказал: «Ой». Свекровь заплакала. Роженица лежала, закрыв глаза, и повторяла: «Дайте посмотреть».

Когда приехала бригада, Алексей передал сведения и отступил, уступая место. Старшая медик коротко уточнила несколько обстоятельств. Он ответил. От того, насколько буднично это происходило, ему вдруг захотелось сесть.

Нина Павловна подала стул.

— Сейчас поедут, потом посидите.

Женщина на носилках повернула к нему голову. Губы у неё побелели, но взгляд стал спокойнее.

— Алексей, да?

Он кивнул.

— А девочку можно Алексеей?

Свекровь у двери перестала плакать и посмотрела на неё с настоящим возмущением. Алексей растерялся.

— Лучше потом решите. Когда отдохнёте.

— Я давно думала. Просто не знала ещё.

Нина Павловна едва заметно толкнула его локтем: отвечай человеку, не стой столбом. Он пожелал им здоровья. Сразу услышал, как бедно это прозвучало после всего, что было на кухне, но женщина улыбнулась. Ей не требовалась особенная речь; хотелось только успеть сказать о своём облегчении тому, кто ещё через минуту останется позади.

Женщину с ребёнком вынесли. Свекровь бежала рядом с пакетом вещей и всё время спрашивала, взяли ли документы. Мальчик остался возле Алексея. Велосипед лежал в мокрой траве.

— Я не испугался, — сказал он.

— А я испугался.

Тот нахмурился.

— Вы же доктор.

— Поэтому и испугался. Нужно было всё сделать правильно.

Мальчик подумал и кивнул, словно получил серьёзное объяснение, которым можно пользоваться.

На обратном пути Алексей шёл рядом с Ниной Павловной. Восток светлел, огороды ещё лежали в синеве. Сырые листья у заборов пахли сильнее, чем днём. Из одного окна доносилось радио: кто-то уже собирался на работу.

— Вы тут часто так? — спросил он.

— По-разному.

— Я серьёзно.

Она остановилась, поправила сумку на плече.

— И я серьёзно. Бывает неделя тишины. Бывает — всё сразу. Вы только не решайте сейчас, что без вас бы все умерли. Мы ведь и до вас жили.

Он почувствовал укол, хотел возразить. Нина Павловна посмотрела на него без неприязни.

— А сегодня хорошо, что вы были.

Эти слова вернули ему больше, чем длинная похвала. Возле своего дома он поблагодарил её. Она отмахнулась и ушла, тяжело ступая после бессонной ночи.

В доме было холодно. Алексей сел у окна и увидел, что поле покрыто низким прозрачным туманом. Солнце ещё не вышло, но вершины ив уже отделились от темноты. Он хотел позвонить матери, однако посмотрел на часы и передумал.

На столе лежала вчерашняя хлебная корка. Он съел её, не заметив вкуса, и впервые с приезда уснул без желания оказаться в другом месте.

7. Плечо Геннадия

Геннадий пришёл после обеда, когда Алексей впервые собрался поесть. Он остановился в дверях боком, будто хотел пройти в слишком узкую щель. Правую руку поддерживал левой. На виске блестела полоска пота.

— Тут глупость одна.

Алексей отодвинул чашку.

— Что случилось?

— Слезал. Неудачно.

— Откуда?

— С трактора.

— Падали?

— Да нет. То есть вроде.

Геннадий говорил с досадой на саму необходимость уточнять. Всё случившееся он уже признал несерьёзным, теперь оставалось убедить в этом доктора. Алексей попросил сесть. Тот начал было опускаться, замер, привалился к косяку.

— Давайте помогу.

— Сам.

Через несколько секунд разрешил.

Боль делала Геннадия сердитым. Он отвечал коротко, путал последовательность, утверждал, что рука двигалась, пока «не это самое». Алексей осматривал внимательно, просил не пробовать ничего через силу. Нина Павловна вошла с картой и, едва взглянув, поставила её на край стола.

— Давно?

— Часа два.

— Гена.

— Три.

— С утра, — сказала она Алексею.

Геннадий отвёл глаза.

— Там работа была. Я думал, пройдёт.

В район пришлось звонить. Без нужного обследования Алексей не собирался делать то, чего от него уже ждали. Геннадий услышал про поездку, сразу выпрямился и застонал.

— Мне туда на весь день. Потом обратно как? У меня смена.

— Смену сегодня закончите.

— Кто это сказал?

Алексей посмотрел на его руку. Геннадий понял, но не согласился.

Пока искали транспорт, он успел рассказать, что новый механик ничего не понимает, что трактор старше докторского диплома и что в молодости подобное ему «за минуту ставили». Нина Павловна слушала, раскладывая необходимое.

— В молодости и волосы у тебя были, — сказала она. — Но сейчас надо по-другому.

Он обиделся ненадолго. Потом спросил, можно ли закурить. Алексей запретил. Геннадий вздохнул, как человек, столкнувшийся с последним ограничением.

В район его повёз сосед. Перед уходом Геннадий полез здоровой рукой во внутренний карман, достал мятый пакет. Внутри звякнуло стекло.

— Я так, по-соседски.

Алексей не взял.

— Не нужно.

— Там своё. Не магазинное.

— Мне всё равно нельзя принимать такие подарки.

Геннадий удивился, но пакет убрал.

К вечеру позвонили из района. На снимках перелома не было; вывих вправили там же, после обследования и обезболивания. Алексею передали рекомендации для дальнейшего наблюдения.

На следующий день Геннадий вошёл в амбулаторию с зафиксированной рукой. Принёс выписку, осторожно сел. Алексей проверил состояние руки, сверил назначения, объяснил, когда нужен повторный осмотр и при каких изменениях нельзя ждать. Геннадий слушал, не перебивая.

Позже он будет рассказывать, что ему «раз — и готово». Сейчас под глазами темнели круги после бессонной ночи, и надевать куртку помогала Нина Павловна.

Геннадий смотрел на Алексея с новым выражением. Будто тот до сих пор существовал условно и только теперь предъявил доказательство.

— Хорошо, — сказал он. — Вот это хорошо.

Алексей почувствовал удовольствие и сразу попытался скрыть его деловым вопросом. Слишком долго за последние недели его специальность растворялась в чужих справках, кашле и жалобах на жизнь. Сегодня удалось вовремя распознать травму и добиться помощи там, где её могли оказать. Алексей ещё раз посмотрел на выписку, проверяя результат.

После ухода пациента Нина Павловна открыла форточку. Вошёл тёплый запах дороги. На столе чай успел покрыться тонкой плёнкой.

— Довольны? — спросила она.

— Чем?

Она посмотрела на него поверх очков и не ответила.

Он взял чашку. К еде больше не тянуло; хотелось позвонить кому-нибудь из прежних коллег, рассказать случай и услышать в ответ что-нибудь обыкновенное, профессиональное. Не похвалу. Подтверждение, что он по-прежнему принадлежит к их миру.

Вершинин ответил не сразу.

— Ну как земля обетованная?

— Земля есть. С остальным пока неясно.

Алексей рассказал про Геннадия. Вершинин уточнил несколько вещей, одобрил порядок действий и заговорил о работе кафедры. Там готовили статью, искали чью-то таблицу. Нужна была копия его расчётов.

Алексей обещал прислать. Разговор закончился быстро. В клинике продолжалась жизнь, в которой отсутствие Алексея требовало главным образом найти файл.

Он положил телефон и почувствовал прежнюю пустоту. Нина Павловна уже ушла. За дверью сидела последняя пациентка, которую он не заметил: молодая женщина с воспалившимся пальцем. Алексей поспешно позвал её, извинился за ожидание.

Женщина удивилась.

— Да я ничего. Мне сказали, вы заняты.

Она смотрела на него с доверием, которого он не заслужил ничем, кроме открытой двери. Алексей придвинул лампу и попросил положить руку на стол.

Алексей задержался в кабинете, когда женщина ушла. На кушетке осталась вмятина, на столе — маленький след от её влажной ладони. Он протёр клеёнку, выключил лампу, затем включил снова: нужно было закончить запись. В городе эти повторные движения раздражали бы. Здесь помогали убедиться, что день всё-таки состоит из выполненных дел.

В коридоре пахло вымытым полом. На шести стульях никто не сидел. Он вдруг представил, что завтра никто не придёт, и почувствовал не облегчение, которого ожидал, а страх. Пришлось остаться у двери, прежде чем выйти: настолько неприятно было это обнаружение.

Вечером возле дома его догнал Геннадий. Принёс доску и рубанок.

— У тебя ступенька гуляет. Не то провалишься.

— Вам нельзя сейчас работать рукой.

— Я расскажу. Сделаешь сам.

Они провозились сорок минут. Геннадий сидел на пне, командовал, сердился, когда Алексей держал инструмент неправильно. К концу тот начал понимать разницу между ровной доской и доской, которая только кажется ровной.

— Ну вот, — сказал Геннадий. — А то доктор, доктор. Учиться тоже надо.

Алексей засмеялся. В этот раз без опоздания. Когда остался один, несколько раз наступил на новую ступеньку, проверяя не прочность, а непривычное ощущение, что кто-то увидел его нужду раньше, чем он успел попросить.

8. Ночь в Заречье

К женщине в Заречье ехали на старой машине, у которой не закрывалось правое окно. Муж Нины Павловны держал руль обеими руками и всякий раз перед ямой говорил: «Сейчас». От этого предупредительного слова тряска становилась почти личной.

— Что с ней? — спросил Алексей.

— Соседка позвонила. Упала. Не встаёт, — ответила Нина Павловна.

— Сознание?

— Говорит. Сама к телефону не может.

Алексей посмотрел на часы. Было без пятнадцати два. Вечером он лёг рано, рассчитывая наверстать сон, но сначала под окнами спорили о заблудившейся козе, потом звонили из района, затем наконец наступила тишина. Он успел уснуть только после полуночи.

Дорога шла через поле. Фары выхватывали мокрые стебли и снова теряли их. Там, куда свет не доставал, стояла темнота, плотная и ровная. В городе ночь обычно имела задний план: освещённые окна, вывески, движущиеся машины. Здесь за пределами фар ничего не подтверждало, что пространство продолжается.

Заречье оказалось несколькими домами у воды. У третьего горела лампа. Соседка ждала на крыльце в вязаной кофте поверх ночной рубашки. При виде Нины Павловны перекрестилась.

— Всё говорю: не лезь одна. Нет, банки ей понадобились.

Женщина лежала у погреба, прикрытая одеялом. Возле ног стояла перевёрнутая табуретка. Из открытого люка тянуло холодом, пахло землёй и яблочной гнилью. Одна банка разбилась; в темноте под столом блестел компот.

Алексей опустился рядом. Поздоровался, спросил имя. Женщина ответила и сразу сказала, что в больницу не поедет.

— Давайте сначала посмотрим.

— Я свою хату не брошу.

Соседка начала спорить. Алексей остановил её. Осмотр занял время. Нужно было понять, что случилось, не причинить дополнительного вреда и дождаться подходящего транспорта. Экстренную службу вызвали ещё по дороге; теперь он передавал уточнения, ловя связь у двери.

Пострадавшая следила за каждым его движением. Когда он попросил не вставать, рассердилась.

— Я не собираюсь. Я бы встала — тебя не звали.

— Хорошо, тогда мы друг друга поняли.

Она посмотрела на него внимательнее. В углу от капель гулко звенело ведро. Где-то под подушкой без конца пищал дешёвый телефон.

— Дочь, — объяснила соседка. — Я ей сказала, она теперь всё звонит.

Алексей попросил трубку. Дочь сразу заговорила быстро и громко: почему мать лежит на полу, почему её не подняли, что это за доктор, где скорая. Он отвечал спокойно, повторял необходимые сведения. На середине разговора услышал в трубке детский плач.

— Вы далеко? — спросил он.

— В четырёхстах километрах. Я не могу сейчас…

Голос сломался. Алексей перестал воспринимать вопросы как обвинение.

— Мы с ней. Помощь едет. Когда передадим бригаде, сообщим.

— Пожалуйста, не оставляйте.

Он пообещал не оставлять до передачи. Ему захотелось сказать больше, но это уже было бы обещание не о его возможностях, а о чужом желании услышать невозможное.

Ждали долго. Нина Павловна устроилась на маленьком стуле. Алексей то стоял, то присаживался; поясница затекла. Женщина периодически спрашивала, сколько времени. Соседка отвечала раньше, чем он успевал посмотреть на часы, и каждый раз прибавляла к реальному времени десять минут.

— Чего ты меня старишь? — сказала пострадавшая.

Они засмеялись. Потом снова замолчали.

В кухне было видно, как устроена жизнь человека, старающегося никого не беспокоить. Запасы разложены по небольшим банкам. Таблетки подписаны чужой рукой. Возле выключателя — бумажка с телефонами, на которой самая нужная цифра стёрлась от частых прикосновений. На табуретке лежал пакет приготовленных для дочери вещей: выстиранное полотенце, варенье, какие-то детские носки. Женщина, которая не могла подняться с пола, собиралась кого-то снабжать.

Алексей сидел рядом и чувствовал раздражение. На неё — за погреб. На дочь — за расстояние. На себя — за бессмысленность первых двух чувств. Хотелось, чтобы существовал человек, которому можно передать ответственность за весь этот дом, а не только за отдельную травму.

Скорая приехала уже под утро. Передав сведения, Алексей вышел на крыльцо. Река была скрыта туманом. Слышалось, как по воде коротко бьёт рыба или падает что-то с ветки. Холод прошёл под рубашку, и он задрожал.

Нина Павловна вышла следом, проверяя содержимое сумки.

— Слишком поздно звали, — сказал Алексей.

— Соседка её часов в одиннадцать нашла.

— Почему ждали?

— Она надеялась, что отлежится.

Он хотел выругаться, но удержался.

Возле машины ждал муж Нины Павловны. Он не спрашивал, почему так долго. Протянул ей из термоса крышку с чаем; прежде чем взять, она вытерла руки о платок.

— Ты пил? — спросила.

— Пил.

— Врёшь. Ты мне оставил.

Он пожал плечами. Нина Павловна сделала два глотка, вернула. Муж допил, стряхнул остаток в траву и молча открыл ей дверцу.

Алексею предложили хлеб с сыром. Бутерброды завернули в старую чистую салфетку, на которой сохранилась дырка от утюга. Он хотел отказаться: казалось неудобным есть чужое, пока женщина едет в больницу. Потом понял нелепость этого стыда и взял.

— Домой ей кто смотреть придёт? — спросила Нина Павловна.

Соседка ответила, что присмотрит, только ключ надо снять с гвоздя за печью. Они обсудили кур, кошку и закрытый погреб. Серьёзная часть помощи завершилась, но жизнь не поместилась в машину скорой; остаток требовалось распределить между теми, кто оставался.

Алексей ел, слушая, как женщины договариваются. Вспомнил Катю: она тоже спрашивала, ел ли он, а он отвечал на ходу, не снимая пальто. Ему казалось, что она отвлекает от важного. Теперь незнакомый мужчина, всю ночь просидевший за рулём, молча прикручивал крышку к термосу, и это движение почему-то оказалось трудно выдержать.