Доктор из ниоткуда

13. Мальчик, который притих

Мальчика привезли в пятницу. Отец нёс его на руках, хотя ребёнок был уже большой, лет шести. Мать шла следом с курткой и пакетом. В коридоре кто-то начал говорить про очередь, потом посмотрел на лицо отца и замолчал.

Алексей вышел сразу. Мальчик лежал у мужчины на плече, прижав к щеке ладонь. Глаза были открыты. Слишком спокойные.

— Что случилось?

— Живот. С утра. Мы думали, съел чего.

Они приехали из соседнего посёлка. До этого советовались по телефону, давали то, что было дома, ждали. Ребёнок сначала плакал, потом перестал. Перестал — и родители решили, что легче.

Алексей попросил положить его на кушетку. Отец не сразу разжал руки.

— Я аккуратно, — сказал он.

— Знаю. Давайте вместе.

Мальчика звали Егором. На вопрос, где болит, он не показал пальцем, а посмотрел на мать. Та быстро ответила за него. Алексей попросил дать сказать самому.

Мать обиделась, испугалась своей обиды и замолчала.

Осмотр не давал права ждать до понедельника. Алексей проверял, уточнял, возвращался к уже заданным вопросам. Егор отвечал тихо. Иногда не отвечал вовсе, но не капризничал: следил за доктором с терпением, от которого становилось тревожнее.

Алексей позвал Нину Павловну. Пока она связывалась с районом, отец стал рассказывать про вчерашний день рождения. Про салат, мороженое, газировку. В перечислении была надежда: если назвать всё съеденное, найдётся виноватый продукт и можно будет вернуть ребёнка домой с простым запретом.

— Это могло совпасть, — сказал Алексей. — Сейчас нужно в больницу.

Мать спросила, нельзя ли сначала сделать укол. Она понимала опасность не полностью, но уже слышала её в голосах взрослых и хотела немедленного действия, которое можно увидеть.

Алексей объяснил, что облегчить боль нужно, но от поездки в больницу это не избавит. Обезболивание согласовал с дежурным хирургом. Названия болезни пока не произносил: требовались обследование и наблюдение в стационаре.

Дежурный хирург в районе задал несколько вопросов. Алексей ответил, повторил то, что считал существенным. В трубке помолчали, затем сказали присылать без задержки, согласовали дальнейшее. Нина Павловна уже знала время прибытия бригады.

Отец вышел звонить. Сквозь дверь было слышно: «Нет, я не выйду сегодня. Да плевать мне на смену». Он произнёс это внезапно громко и сразу понизил голос.

Егор заметил открытую форточку.

— Там воробей.

Алексей обернулся. На рябине за окном действительно сидела маленькая птица, повернувшись к кабинету боком.

— Вижу.

— Он клюв вытирает.

— После обеда, наверное.

Мальчик едва улыбнулся. Мать прикрыла рот ладонью, чтобы не заплакать. Алексей сделал вид, что не заметил.

В ожидании время распалось на отдельные проверки. Состояние ребёнка, связь, документы, ещё один разговор с отцом. Егор спросил, поедет ли с ним мама. Алексей сказал, что взрослые сейчас решат так, чтобы он не оставался один. Мать сразу наклонилась и пообещала ехать.

— А папа?

— И папа приедет.

Ему этого оказалось достаточно. Он закрыл глаза. Мать встрепенулась, Алексей снова оценил его состояние и остался рядом.

Машина подъехала через тридцать восемь минут. Алексей знал точное время, потому что записывал. Позже родители станут говорить, что скорая пришла почти сразу. В их памяти ожидание сожмётся, зато несколько коротких фраз будут звучать годами.

Передача прошла быстро. Отец пытался благодарить, мешал застегнуть ремень сумки, запутался. Алексей попросил помочь с вещами. Наконец двери закрылись.

Вернувшись, он обнаружил, что в коридоре по-прежнему сидят люди. Кто-то спросил, можно ли теперь со справкой. В голосе была усталость, никакой злости. Человек ждал больше часа и не знал, сколько ещё ему положено понимать чужую беду.

Алексей принял его. Затем остальных. Работал медленнее обычного, перепроверял записи. Нина Павловна предложила сделать перерыв, он покачал головой.

На столе осталась Егорова куртка. Мать в спешке сунула её под стул, потом забыла. Алексей поднял, отряхнул. На кармане был пришит кривоватый светоотражающий треугольник. Не фабричный — вырезали из ленты и пришили дома, чтобы ребёнка было заметнее на дороге.

Он повесил куртку на спинку стула. Поступок показался необходимым: нельзя было бросить её в общий шкаф, как ненужную вещь. Нина Павловна нашла номер отца, сообщила, что заберут позже.

В ожидании ответа Алексей перечитал свою запись. Она выглядела сухой, почти бедной по сравнению с тем, сколько времени заняла. Несколько жалоб, результаты осмотра, предпринятое, направление. Ни лица мальчика, ни руки отца, который не мог отпустить. И так должно было быть. Документ предназначался следующему врачу, а не для сохранения Алексеевой тревоги.

Он исправил неточность во времени, поставил подпись и закрыл карту. За окном тот же воробей или другой чистил перья. Алексей поймал себя на желании, чтобы это был тот же. Как будто повторение чего-нибудь спокойного могло помочь удержать хороший исход.

Новости пришли после шести. В районе диагноз уточнили, ребёнку оказывали необходимую помощь. Позднее хирург позвонил ещё раз. Сказал, что успели. Без длинной похвалы, без оценки Алексеевой жизни.

— Хорошо, что не оставили наблюдать дома.

Алексей ответил, убрал телефон и вышел на крыльцо. Ноги казались чужими. Он сел на нижнюю ступеньку, хотя ступенька была грязная, и несколько минут просто дышал.

Нина Павловна вынесла ему воду.

— Вы как?

— Нормально.

— Я вижу.

Он выпил залпом. Вода была тёплой, с привкусом пластика. Хотелось выпить ещё.

С улицы пахло пылью, нагретой травой и чем-то печёным. Возле забора рос лопух; на листе держалась крупная капля после недавнего дождя. Алексей смотрел на неё, пока ветер не качнул стебель. Капля сорвалась, и лист медленно поднялся.

Ему захотелось улыбнуться. Он ещё раз перечитал сообщение из больницы и убрал телефон.

Домой он шёл медленно. Позвонил матери, спросил, чем она занята, и слушал подробный рассказ о покупке картофеля. Не перебивал. Когда мать заметила, что у него хороший голос, сказал:

— Мальчика сегодня вовремя отправили.

Она не стала спрашивать, был ли это подвиг. Сказала, что рада. Этого ему хватило.

14. Хорошая молва

Отец Егора позвонил в субботу. Алексей возился с печью: накануне Геннадий показал, как открывается задвижка, которой он прежде не заметил. Теперь дрова наконец горели, дым уходил куда положено, а сам доктор сидел на полу, покрытый золой, и боялся что-нибудь испортить.

В трубке мужчина говорил слишком громко. Сыну стало лучше, жена оставалась рядом, врачи объяснили дальнейшее. Алексей слушал и пытался оттереть пальцы о тряпку, чтобы не испачкать экран.

— Нам сказали, если бы ещё…

Отец не договорил.

— Сейчас главное, что помощь оказана. Как Егор сам?

— Машинку попросил. Красную. А у нас синяя дома.

В этих сведениях было больше успокоения, чем в длинном описании показателей. Алексей улыбнулся.

— Значит, везите красную.

Мужчина засмеялся, потом спросил, сколько перевести. Алексей отказался. Тот предложил купить что-нибудь нужное, привезти стройматериалы, поговорить со знакомым в районе. Благодарность искала себе выход и всякий раз попадала в привычный расчёт: если помощь важна, она должна дорого стоить.

— Вы сейчас к нему едете?

— Да.

— Вот езжайте. Больше пока ничего не надо.

После разговора Алексей долго сидел перед печью. Огонь занялся ровнее, на обугленной поверхности полена проступили тонкие красные линии. В доме впервые стало не просто менее холодно, а тепло. Можно было не держать плечи поднятыми.

В понедельник на столе стоял пакет яблок. Отец Егора привёз рано, Нина Павловна приняла для всех сотрудников. Под пакетом лежала записка: «Спасибо за сына». Никакой фамилии.

Алексей хотел велеть забрать. Потом посмотрел на фельдшера: та уже отложила два яблока санитарке и поставила чайник. Приём подарка был для неё не намёком на цену, а обычным разделением хорошего.

— В следующий раз не берите, — сказал он.

Нина Павловна кивнула, не соглашаясь и не споря.

К обеду кто-то в коридоре узнал, откуда яблоки. К вечеру историю пересказывали уже с добавлением корзины, коньяка и «конвертика». Алексей услышал последнее случайно, выйдя к умывальнику. Женщина замолчала, затем быстро сказала:

— Да я не в плохом смысле. За такое надо.

Он объяснил, что конверта не было. Она охотно согласилась, но по её лицу было видно: это ничего не меняло. Хорошего врача следовало благодарить так, как она представляла благодарность, и его фактическое поведение являлось обстоятельством второстепенным.

В среду позвонил Вершинин. На этот раз спросил о работе раньше, чем о таблице.

Алексей рассказал про ребёнка. Сначала сдержанно, потом подробнее. Напомнил похожий случай из клиники. Услышал, как сам начинает говорить прежним голосом: быстрее, увереннее, с профессиональными сокращениями, которых в Глухове почти не использовал.

Вершинин слушал внимательно.

— Молодец, что не стал изображать возможности, которых там нет.

Алексей молчал. Он ждал похвалы за то, что увидел, решил, организовал. Получил похвалу за то, чего не сделал.

— Это иногда труднее, — добавил Вершинин, словно понял.

Потом спросил, сколько Алексей спит. Тот ответил уклончиво. Вершинин не засмеялся.

— Ты не путай нужность с бессрочным дежурством.

— Здесь людей нет.

— А ты сколько людей?

Разговор оборвался из-за плохой связи. Алексей некоторое время держал телефон у окна, потом убрал. Внутри осталось раздражение: оттуда легко говорить. Там смены, коллеги, операционные, которые не держатся на бинте вокруг дверцы шкафа.

Он вернулся к работе. Перед разговором с заведующей он открыл прошлую переписку с Вершининым. Там были сообщения, которые теперь выглядели удивительно лёгкими: «Посмотри график», «Файл не открывается», «Зайди завтра». Тогда Алексей тоже уставал, считал, что на нём слишком много, иногда мечтал сбежать от всего. Но у той усталости были адреса. Можно было пойти к одному человеку по поводу дежурства, к другому — по поводу исследования. В Глухове все дороги сходились к нему самому.

Он набрал наставнику ответ на недавний вопрос: «Я один». Посмотрел, стёр. Так можно было написать о любом месте и тем самым закрыть разговор. Вершинин уже спросил, сколько человек Алексей способен заменить, и честный ответ был неприятнее жалобы.

Вечером написал заявку на недостающее, составил список вопросов для заведующей, приложил ночные вызовы. У документа был номер. Это немного успокаивало: жалоба, принявшая форму, казалась меньше похожей на слабость.

Ответ пришёл через два дня. Обращение рассмотрят. Вопросы будут проработаны. До решения попросили обеспечить непрерывность оказания помощи населению.

Алексей прочитал вслух последнее Нине Павловне. Та не подняла головы от журнала.

— Значит, пока по-старому.

— Почему мы это принимаем?

Она посмотрела на него устало.

— Я принимаю людей. С остальным у меня хуже получается.

К вечеру пришёл Пётр Семёныч. Говорил о том, что жители довольны, что из района благодарили, что вот бы вся молодёжь так относилась. Алексей показал ответ.

Председатель читал долго, шевеля губами. Вернул лист.

— Оно же не сразу. Вы пока потерпите. Уже видят, что человек работает.

Алексей не спросил, что изменится после того, как окончательно увидят. Через открытую дверь кто-то позвал его по имени-отчеству. Он встал, и Пётр Семёныч вслед сказал:

— У нас теперь свой доктор.

Фраза согрела. Только дома Алексей попробовал повторить её мысленно и обнаружил, что ударение можно поставить на любое из трёх слов. В зависимости от ударения получалось и признание, и обещание, и требование.

Он сел у окна. За месяц поле стало гуще; земля между всходами уже почти исчезла. По дальнему краю ползла синяя тень от облака. Она накрывала всё подряд, не задерживаясь ни на хорошем доме, ни на плохом.

Алексей достал телефон, хотел написать Вершинину, что понимает. Не написал. Слишком хотелось, чтобы однажды наставник сам признал: здесь всё иначе и старые предостережения не действуют.

На подоконнике лежало последнее яблоко. Он разрезал его отцовским ножом, заметил внутри маленькое тёмное пятно и аккуратно вырезал. Остальное было сладким. Он доел, вымыл нож и лёг, не сняв рабочий будильник на выходной.

15. Тридцать пять часов

В четверг в семь утра у амбулатории уже стояла машина с включённым двигателем. Водитель курил возле капота и торопил не словами, а всем телом: отступал, подходил, заглядывал в дверь.

На ферме рабочий упал с лестницы. Скорую вызвали, но ждали. Алексей взял сумку, попросил Нину Павловну предупредить очередь и поехал. Пока ехали, водитель рассказывал о неисправной лестнице. Она давно была плохая, все знали. Это «все знали» звучало почти как доказательство, что случившегося нельзя было предвидеть.

Передали пострадавшего бригаде к девяти. Алексей вернулся, не успел вымыть руки — в дверь просунули карту. Женщина просила только подпись. За ней мужчина хотел узнать, не вредно ли работать с больной спиной. Дальше шёл обычный приём, в котором каждый отдельный случай можно было назвать небольшим, а вместе они занимали всё время.

В час Алексей ел суп из кружки. Нина Павловна принесла из дома, предупредила, что горячий. Он обжёг язык, поставил и забыл. Через двадцать минут нашёл кружку холодной и выпил остаток почти залпом.

Днём нужно было связаться с районом по двум пациентам. Связь была хорошая, свободного врача не было. Алексей оставлял номер, перезванивал, открывал карты снова. Между звонками принял ребёнка с занозой и старика, который хотел показать шов. Старик здоровался каждый раз, когда входил, и Алексей дважды ответил так, будто видел его впервые.

К пяти Нина Павловна предложила закрывать.

— Я ещё записи закончу.

— Закончите завтра.

— Забуду подробности.

Она не спорила. Сама тоже осталась: нужно было пересчитать остатки, приготовить кабинет на утро. В половине восьмого ушла, оставив ему бутерброд и строгую записку: «Съесть».

Алексей съел. Потом позвонила женщина из Заречья. Не та, что упала: другая. С мужем стало плохо, экстренную службу вызвали, можно ли доктору пока приехать. Он уточнил обстоятельства и поехал на той же машине, которая утром стояла у амбулатории.

Ночь растянулась. Возвращение, короткая попытка лечь, новый звонок. На этот раз подросток обжёг руку. Алексей принял в перевязочной, связался с дежурным коллегой, организовал дальнейшее. Мать подростка плакала и обвиняла себя в том, что оставила кастрюлю не на той конфорке. Он слушал, отвечал, затем заметил: повторяет одну фразу в третий раз.

В четыре утра вернулся домой. На кровати лежала неубранная одежда. Сгрёб её на стул, сел, всё ещё держа телефон. Проснулся оттого, что тот выскользнул из пальцев. Прошло двадцать минут.

Сна больше не было. Тело проваливалось вниз, а мысли продолжали ходить по коридору, открывать карты, искать забытое. Алексей умылся, побрился холодной водой. На щеке осталось небольшое красное пятно: дважды провёл по одному месту.

В семь у дверей уже ждали.

Нина Павловна посмотрела на него и сразу велела садиться.

— Вы ночью где были?

Он рассказал. Коротко, без жалоб. Она взяла телефон, позвонила заведующей. Та была занята, обещала перезвонить. Позднее попросила «потихоньку закончить приём»: заменить сегодня некем.

Алексей слышал разговор. Часть его хотела, чтобы Нина Павловна возмутилась сильнее. Другая заранее стыдилась предстоящего отказа: в коридоре люди, кто-то приехал далеко, у каждого своя причина не ждать.

Он открыл кабинет.

К полудню исчезло чувство голода. Потом и времени. Оставались отдельные действия: попросить повернуться, уточнить, записать, вымыть руки. Между ними появлялись короткие провалы. На секунду он переставал помнить, что собирался сказать, затем находил фразу, и внешне ничего не менялось.

Однажды назвал пациентку чужим именем. Извинился. Она обрадовалась: её приняли за женщину моложе. Алексей засмеялся вместе с ней и почувствовал ужас от того, что ошибка обернулась маленькой удачей.

Между пациентами Алексей обнаружил, что держит две карты сразу. Верхняя принадлежала женщине, уже ушедшей. Нижняя — мужчине, который сидел перед ним. Он остановился, убрал одну и проверил вторую заново.

— Запутались? — спросил мужчина без злости.

— Уточняю.

Алексей отложил ручку, вышел к раковине, умылся. Вода стекала за воротник. От прохлады стало легче; он вытер лицо и вернулся в кабинет.

На обратном пути увидел Нину Павловну у телефона. Та повторяла кому-то, что замена нужна сегодня. Не на следующей неделе, не после согласования — сегодня. От голоса, которым она это говорила, хотелось отвернуться: в нём было то, чего Алексей не мог позволить себе сам, — право на настойчивую просьбу.

Он вернулся в кабинет. Мужчина ждал, рассматривая плакат. Спросил, всё ли нормально. Алексей сказал да, затем поправился:

— Я устал. Сейчас внимательно ещё раз посмотрим.

Пациент кивнул. Не обиделся, не ушёл, не перестал доверять. Эта маленькая возможность сказать правду осталась незамеченной самим Алексеем: он уже позвал Нину Павловну сверить запись.

В два Нина Павловна закрыла дверь. Поставила перед ним чай, села напротив.

— Так нельзя.

— Двадцать минут, и последних закончим.

— Я не про сегодняшний день.

Он отвёл глаза. На чайной поверхности плавала маленькая пылинка. Снять её можно было ложкой, но ложка лежала слишком далеко.

Они договорились: плановый приём закончат, дальше только то, что нельзя отложить. Алексей написал объявление. Через полчаса кто-то оторвал его, потому что дверь открывалась и бумага мешала держаться за ручку.

К пяти разобрали очередь. Нина Павловна оставалась ещё час, потом должна была уйти: муж ждал, дома были свои дела, которых она никогда не перечисляла подробно. Алексей сказал, что допишет документы и ляжет в ординаторской. Домой идти не хотелось — слишком много отдельных действий между ним и сном.

Она принесла чистую простыню.

— Дверь закройте. Телефон пусть лежит, на срочное ответите. Остальных завтра.

Он кивнул. Сел на кушетку, снял халат и тут же снова надел: в комнате было прохладно. В коридоре хлопнула входная дверь. Он посмотрел на часы. Шесть вечера. С четверга, с семи утра, прошло тридцать пять часов, если не считать короткого сна с телефоном в руке.

Он успел подумать, что в клинике после такого нужно было бы передать смену. Здесь передавать было некому, и эта мысль уже не вызвала даже злости.

Алексей лёг. Под щекой простыня пахла стиральным порошком и утюгом. Где-то на улице ребёнок звал собаку, растягивая кличку на три слога. Он хотел снять ботинки, но для этого требовалось снова сесть.

Глаза закрылись раньше, чем решение было принято.

16. Люди без очереди

Сначала он услышал смех. Не голос, не слова, а короткий смех человека, заранее уверенного, что происходящее принадлежит ему.

Алексей открыл глаза. На мгновение решил, что находится в городской ординаторской и смеётся кто-то из знакомых. Потом увидел потолок с жёлтым пятном и вспомнил.

В коридоре стучали каблуки.

Он успел сесть, когда дверь распахнулась. Край ударился о стену; этот звук несколько секунд продолжал существовать отдельно от всего остального.

Круглов вошёл первым. Алексей вспомнил, что так и не запер входную дверь: собирался встать на минуту позже и сразу уснул. Ключ оставался на столе, возле недопитого чая. Теперь исправлять это было поздно. Круглов остановился посреди комнаты. В чистой куртке, пахнущей машиной и дорогим табаком. Следом — сын, подросток в серой толстовке, прижимавший руку к груди. Рука была перевязана полотенцем. За ними появились двое: Василий и Саша. Алексей узнал обоих, однако имена не сразу соединились с лицами.

— Доктор, подъём.

Круглов произнёс весело. Не грубо, как мог бы кричать пьяный человек, а с хозяйской уверенностью. Ему казалось, что он удачно разряжает обстановку.

Алексей встал. Пол слегка качнулся, потом вернулся на место.

— Что случилось?

Сын открыл рот, но отец ответил раньше:

— Руку располосовал. В гараже. Глянь.

— Садитесь в кабинет. Сейчас посмотрю.

Алексей прошёл к раковине. Пока мыл руки, увидел отражение Круглова в маленьком зеркале: тот стоял за спиной, оглядывал помещение. Словно прикидывал, насколько здесь правильно расходуют его налоги.

Василий сел на край стула. Саша остался возле двери, руки в карманах. Подросток вошёл последним и остановился, не зная, на какой стул можно сесть.

— Илья, — сказал Круглов. — Чего ты.

Мальчик сел на кушетку.

Алексей попросил рассказать самому. Подросток объяснял быстро: возился в гараже, задел острый край, промыл, перевязали. Был напуган, но больше боялся отца, чем руки. На вопрос о времени назвал точнее, чем Круглов.

Алексей начал осмотр. Полотенце сняли осторожно. Немедленной угрозы он не увидел, но торопиться не собирался: нужно было оценить всё необходимое и решить дальнейшее. В голове тяжело, неровно двигались привычные вопросы.

Круглов стоял рядом.

— Ну?

— Сейчас.

— Ты чего там ищешь? Зашей, и поехали.

Алексей поднял глаза.

— Сначала осмотр. Потом скажу, что нужно.

Круглов усмехнулся и посмотрел на Василия. Тот улыбнулся в ответ. Не потому, что было смешно: на короткую секунду между ними требовалось подтвердить общий порядок вещей.

Илья потянулся за полотенцем. Алексей попросил не трогать.

— Я Нину Павловну вызову, — сказал он.

Круглов посмотрел на часы.

— Мы ждать ещё будем?

— Она рядом живёт. Мне нужна помощь.

— А сам чего? Не умеешь?

Алексей взял телефон. Вызов не прошёл. Попробовал снова. В другой день это заняло бы несколько секунд и не потребовало бы усилий; сейчас каждая попытка была отдельной работой, которую нужно было удержать от начала до конца.

Саша предложил сходить. Круглов остановил его взглядом.

— Доктор разберётся.

Илья тихо сказал, что подождёт. Отец велел не вмешиваться. Алексей положил телефон на стол и посмотрел на Круглова уже прямо.

— Я отработал больше суток. Мне нужно, чтобы вы не мешали. Сыну помощь будет оказана.

На слове «отработал» в нём появилась надежда: сейчас другой взрослый человек поймёт простое обстоятельство. Круглов услышал другое — попытку поставить условие.

— Все работают.

— Я не сравниваю.

— А зачем говоришь?

Василий перестал улыбаться. Саша повернул голову к коридору. Комната сделалась маленькой не из-за количества людей, а из-за того, что ни один не собирался освободить в ней место для другого.

Алексей снова подошёл к мальчику. Попросил пошевелить пальцами, уточнил ощущения, продолжил осмотр. Он ещё мог работать, если двигаться медленно, соблюдать порядок и не спорить. Но чужой голос постоянно вклинивался между вопросом и ответом.

— Вон в городе хирурги до утра режут, и ничего, — сказал Круглов.

Алексей не ответил.

— Я с главным поговорю. Он объяснит, как у вас тут устроено.

— Поговорите.

Слово вышло тише, чем Алексей хотел. Тем хуже: Круглову послышалось пренебрежение.

— Ты мне не тычь своим отдыхом.

— Я вас ни о чём таком не просил.

Илья зажмурился. Рана почти не беспокоила его в эту минуту; он следил за голосами и ждал, когда взрослые прекратят делать происходящее опасным.

Круглов подошёл ближе. Алексей почувствовал запах его табака, увидел маленькую сухую трещину на нижней губе. Эта незначительная подробность почему-то осталась в памяти точнее лица.

— Как вылечишь, так и поспишь, — сказал Круглов.

Он произнёс без крика. В этом было самое тяжёлое: не вспышка, не случайная грубость, а искренняя уверенность, что распоряжение вполне разумно.

Алексей посмотрел на стоявший возле стены телефон. До него было два шага. Можно было ещё раз позвонить, попросить коллегу, назвать происходящее своим именем. Вместо этого он повернулся к мальчику.

— Давайте продолжим.

Снаружи проехала машина. Её свет скользнул по стеклу, выделил пыль у рамы. Алексей вспомнил закрытый дом, кружку на столе, стул возле окна. Всё находилось в нескольких минутах ходьбы.

Илья кивнул с облегчением, приняв это за конец конфликта. Алексей тоже хотел так думать. На столе под ярким светом белела чистая салфетка; в самом её центре лежал маленький рыжий волосок. Он хотел убрать его, отвлёкся на вопрос и забыл, для чего поднял руку.