- -
- 100%
- +
17. Минута сна
Илья смотрел на Алексея и всё время пытался угадать, больно ли будет дальше. Не задавал вопроса: отец стоял рядом, а перед ним нельзя было бояться без разрешения.
Алексей назвал несколько действий, которые предстояло выполнить, объяснил, что сейчас торопиться незачем. Голос звучал ровно. Снаружи по этому голосу ещё можно было принять его за отдохнувшего человека.
— Мне в районе уже говорили, — сказал Круглов. — Всё у вас по направлениям. Ничего сами не можете.
— Я пока никакого направления не выписал.
— Я вообще.
Это «вообще» означало, что спор не нуждается в ответах. Круглов рассказывал о знакомом, которого долго возили между больницами, о том, сколько денег уходит в систему, о собственном участии в ремонте школы. Алексей слушал, стараясь не слушать. Тема помощи сыну постепенно становилась поводом предъявить весь накопленный счёт.
Василий сидел у шкафа, уперев ладони в колени. Саша ходил по коридору, но не уходил далеко. Они не выглядели спутниками, специально приглашёнными для угрозы. Случайно оказались рядом, поехали вместе, вошли за более уверенным человеком. От этой обыкновенности в кабинете было не безопаснее.
Илья тихо попросил воды. Алексей показал на чистый стакан. Саша налил, подал мальчику, неловко пролил на рукав. Круглов раздражённо отодвинул мокрое полотенце.
— Сидишь как маленький.
Мальчик допил быстро. Алексей заметил у него на запястье след от резинки, старую царапину, маленькое светлое пятно. Эти подробности начали отделяться от осмотра и складываться в бесконечный ряд вещей, которые необходимо было запомнить. Он потерял нить, нашёл снова.
— Мне нужна Нина Павловна, — сказал он. — Я сейчас свяжусь.
Круглов резко двинулся к столу.
— Ты всё-таки издеваешься?
Алексей отступил, освобождая место. Круглов подвинулся следом.
— Если вам не нравится порядок, можно ехать в район. Я подготовлю сведения.
— Я сюда приехал.
— Вижу.
Слово получилось неудачным. Круглов выпрямился. Во взгляде мелькнуло то довольное внимание, с каким люди иногда обнаруживают у другого ошибку, позволяющую больше не сдерживаться.
— Что ты видишь?
Илья потянул отца за рукав здоровой рукой.
— Пап. Пожалуйста.
Круглов сбросил руку.
Алексей почувствовал, как помещение отдаляется. Не кружится — именно отступает, словно он смотрит на него через слишком длинную трубу. Нужно было сесть. Он сел на стул у кушетки и положил пальцы на край столешницы.
В городской клинике он видел уставших врачей. Видел, как люди после тяжёлой ночи ошибаются в простой фразе, забывают, куда положили ручку, сердятся на просьбу повторить. Тогда казалось: ещё несколько лет опыта, и появится способность держаться лучше. Теперь обнаруживалось, что опыт не заменяет сна; он только дольше скрывает, насколько сон уже необходим.
Алексей хотел произнести это вслух. Вместо целого объяснения сказал:
— Я должен передать осмотр коллеге.
Круглов рассмеялся.
— Кому? Здесь же ты один.
В этом он был прав. Именно правота, вырванная из всего остального, делала его голос таким невыносимым.
Телефон лежал экраном вверх. Алексей видел часы, пропущенный вызов от матери, значок почти разряженной батареи. До аппарата нужно было протянуть руку. Он протянул и остановился, не дотянувшись несколько сантиметров: Круглов снова что-то спрашивал.
Саша сказал, что можно доехать до Нины Павловны, это две минуты. Круглов велел стоять спокойно. Василий посмотрел на дверь и откинулся на спинку стула. Никто больше ничего не предложил.
Алексей опустил глаза на карту. Имя подростка было написано полностью. Отчество отцовское, такое же весомое, как присутствие человека рядом. Дата рождения показалась неправильной. Он пересчитал возраст и понял, что всё верно, просто мальчик ещё совсем молод.
— Илья, вы…
Он не закончил вопрос. На мгновение перед глазами возникло окно в дальней комнате. Поле, полоска ив. Очень ясно, почти с ощущением прохладного стекла под ладонью. Затем услышал шум воды, хотя кран был закрыт.
Голова опустилась.
Он не успел даже опустить руку на стол. Последнее, что видел, — белый край карты; потом и он исчез.
Ему вспомнилось одно утро с Катей. Она просила не садиться за руль после дежурства, он отвечал, что до дома десять минут. Тогда они поссорились из-за интонации, из-за её слов «ты себя не слышишь», и важное осталось за спором. Сейчас смысл вернулся без спора: он действительно уже плохо слышал собственное состояние. Сигналы были ясными, но каждый можно было переименовать — в усталость, которую надо преодолеть, в долг, в неудобство перед людьми.
Воспоминание мелькнуло и погасло. Алексей не успел сделать из него вывода. Чужие голоса отодвинулись, оставив после себя только ощущение, что он должен ответить немедленно и уже не знает как.
Он ещё слышал голоса. Круглов спрашивал, что происходит. Илья отвечал: «Он устал». Кто-то — кажется, Саша — сказал, что надо подождать. Голос Василия произнёс что-то неразборчивое.
Алексею казалось, что он отвечает им. Объясняет, что через минуту встанет, что нужно позвонить, что нельзя сейчас так близко стоять. На самом деле губы почти не двигались.
Он провалился в короткий сон без образов. Не успел увидеть ни города, ни отца, ни собственной комнаты. Мир просто выключился, оставив на поверхности только руку, лежавшую на столе.
Круглов посмотрел на сына. Мальчик тоже смотрел на него, и в этом взгляде было ожидание самого простого поступка: дать человеку проснуться, позвать другого взрослого, уехать. Круглов не увидел просьбы. Увидел, что при свидетелях его заставили ждать.
Он повторил:
— Ты спишь?
Алексей не ответил.
Саша сделал шаг от двери. Остановился. Василий поднялся со стула, ещё не зная, что сейчас сделает. Молчание в кабинете стало тем коротким промежутком, в котором у каждого оставалась возможность назвать происходящее неправильным.
Не назвал никто.
18. Пол
Первый удар не сразу стал болью. Сначала был звук, резкий, близкий, как хлопок по пустой коробке. Алексей открыл глаза и увидел светильник не там, где тот должен был находиться.
Кто-то держал его за одежду.
— Я тебе говорю.
Он пытался понять, кому адресованы слова. Вопрос о руке мальчика ещё не закончился в голове. Нужно было вернуть кисть на салфетку, посмотреть, что с пальцами, вызвать Нину Павловну. Алексей поднял руку, но её оттолкнули.
Затем стул ушёл из-под него.
На полу оказалось холодно. Плечо ударилось о ножку, во рту появился вкус крови. Он услышал собственный вдох — короткий, нелепый. Никакого подходящего слова для этого звука не было.
Круглов стоял над ним.
— Будешь знать.
Алексей хотел сказать, что это больница. Самое бессмысленное из возможных возражений: место уже ничего не гарантировало. Слова вышли смазанными.
Кто-то схватил его за плечо. Тогда ему показалось, что помогают подняться. Он попробовал опереться, и хватка стала крепче. Не дали ни встать, ни удобно повернуться. Позднее этот момент будет возвращаться чаще самих ударов: короткая надежда на чужую помощь, которую он успел принять за действительность.
Илья закричал.
— Пап, хватит!
Круглов оттолкнул сына. Не сильно, почти не глядя. Мальчик задел край кушетки, снова подался вперёд. Саша перехватил его за локоть.
— Не лезь.
Эти слова Алексей услышал ясно. Они были сказаны не жестоко, а деловито, как можно было бы остановить ребёнка возле работающего инструмента. На одну секунду стало очевидно: взрослые здесь заняты чем-то своим, а вмешательство только мешает.
Он пытался закрыть голову. Халат натянулся на спине, пуговица больно упёрлась в бок. Рука скользила по гладкому полу. Совсем рядом лежала старая скрепка, распрямлённая с одного конца. Алексей смотрел на неё, потому что больше смотреть было некуда.
В детстве он думал, что в минуту опасности человек обязательно вспоминает самое важное. Теперь вспоминалось, что нужно было давно вымести под шкафом. Нина Павловна одна не успевала. Он мог помочь, но всё время находилось другое.
— Вы что…
Он не закончил. Слюна мешала говорить, губа онемела. Не хотелось умолять. Не хотелось, чтобы мальчик это слышал. Само нежелание стало ещё одной бесполезной работой, которую приходилось выполнять на полу.
Василий что-то сказал Круглову. Тот обернулся, ответил резко. Хватка на плече ослабла, Алексей попытался отодвинуться. Пространство не расширилось: шкаф, стул, ноги. У каждого предмета было твёрдое место, только для него места больше не находилось.
Он перестал считать движения. Попробовал сосредоточиться на дыхании. Удар, пауза. Голос, ещё голос. В коридоре зазвонил телефон; короткая знакомая мелодия прозвучала так неуместно, что Алексей едва не рассмеялся. Наверное, мать. Наверное, спросит, как работа.
Телефон замолчал.
Илья плакал уже без слов. Это было слышно по сбившемуся дыханию. Алексей хотел, чтобы его вывели. Не потому, что стыдился, — хотя стыдился тоже, — а потому, что в комнате оставалось хотя бы одно повреждение, которое ещё можно было прекратить.
Саша сказал:
— Коля. Всё.
Илья сказал это громче. Круглов тяжело выдохнул, поправил куртку.
— Алкаш. На работе спит.
Слова уже готовили объяснение. Алексей понял это с пугающей ясностью: ещё до того, как он сможет встать, у случившегося появится версия, в которой его можно будет не жалеть.
Круглов поднял полотенце. Велел сыну идти. Илья смотрел на Алексея и не двигался. Отец повторил громче.
Кто-то поставил на стол упавший стакан. Кто-то выключил лампу. Маленькие хозяйственные действия вдруг окружили насилие, придали ему вид завершённого посещения. Как будто осталось только убедиться, что ничего не забыли.
Алексей слышал шаги. Последним у двери задержался Саша.
— Ты…
Пауза.
Алексей ждал продолжения. Хотя бы вопроса. Хотя бы воды.
Дверь закрылась.
Некоторое время он лежал, различая звуки машины снаружи. Хлопок, двигатель, ещё один хлопок. Потом шорох шин и тишина. Деревня не перестала жить: за забором переговаривались, где-то лаяла собака. Просто ни один из этих звуков не предполагал, что нужно войти.
Он попытался подняться на локте. Голова ответила тяжёлым толчком. Перед глазами потемнело, и он снова опустился. Нужно было вызвать помощь. Телефон находился на столе. Стол оказался высотой с целую стену.
Алексей пополз к ножке. Держался за неё, попробовал подтянуться. Рука сорвалась. Боль пришла сразу во все места, которые до этого существовали отдельно.
У самого пола пахло хлорным средством, старой древесиной и пылью. Днём он не замечал этого запаха: жил выше, у стола, на уровне чужих лиц. Теперь видел изнанку шкафа, следы колёс от передвинутой кушетки, тёмную нитку, приставшую к плинтусу. Кабинет оказался другим помещением, не предназначенным для врача.
На стене висел лист с правилами для посетителей. Нижний угол был виден между ножкой стула и ведром. Алексей мог прочитать обрывок: «…уважительно относиться…» Он закрыл глаза раньше, чем закончил. Не было сил ни на горькую усмешку, ни на вывод, который позднее сам напросится в память.
Он лёг на бок. Закрыл глаза. Не для сна: хотел, чтобы перестала двигаться комната.
На мгновение показалось, что его зовут по имени. Не по имени-отчеству, не «доктор», а просто Лёша. Он узнал голос, хотя не мог бы сказать чей. Попробовал ответить. Вместо ответа вышел негромкий стон.
Свет в коридоре проникал под дверь узкой полосой. Алексей смотрел на неё, пока не исчезла разница между тем, что он видит, и тем, что только помнит.
Потом не стало и полосы.
19. Утро чужого лица
Очнулся он от холода. Щека лежала на полу, одна рука затекла под грудью. Вначале казалось, что прошло несколько минут. Потом увидел окно: за матовым стеклом было бело.
Он не помнил, как оказался на другом боку. Не знал, сколько лежал без сознания и сколько спал. Голова болела так, будто боль занимала всё пространство черепа и не оставляла места для последовательной мысли.
Вставал долго. Сначала на четвереньки, затем опираясь на стул. Мир наклонялся вместе с ним. На полу оставалось пятно, которое он не хотел рассматривать. Возле шкафа валялась кепка — не его. Алексей смотрел на неё с тупым удивлением: кто-то что-то забыл.
У раковины нашёл зеркало.
Сначала увидел только один глаз. Второй заплыл. Под губой засохла кровь, на щеке шла тёмная полоса, волосы слиплись у виска. Он узнал себя не сразу, и от этого испугался сильнее, чем от боли.
Наклонился ближе. Человек в зеркале тоже наклонился. Несомненное сходство движений оставалось единственным доказательством, что это он.
Алексей открыл кран. Вода побежала холодная, затем стала едва тёплой. Он подставил ладонь, осторожно коснулся лица. Боль от прикосновения была ясной, местной. Её оказалось легче переносить, чем общее ощущение, что случившееся невозможно убрать водой.
На столе лежал телефон. Заряд закончился. Подключил к розетке, ждал, пока появится знак. Из коридора донёсся скрип входной двери.
Нина Павловна остановилась на пороге.
Он увидел, как изменилось её лицо. Не испугалась напоказ, не всплеснула руками. Просто исчезло всё необязательное.
— Сядьте.
— Я сейчас…
— Алексей. Сядьте.
Она вызвала помощь, задала вопросы, оценила состояние. Голос был низкий и сердитый. Алексей отвечал, стараясь произносить слова нормально. Почему-то больше всего боялся показаться пьяным: чужое объяснение уже успело поселиться в нём.
— Кто?
Он назвал.
Нина Павловна закрыла глаза на секунду. Потом продолжила то, что нужно было делать. Не стала спрашивать, зачем он спорил и почему не ушёл. Позднее Алексей поймёт, какое облегчение было в отсутствии этих вопросов.
В коридоре появились люди. Сначала Антонина Ильинична, затем мужчина с документами, ещё двое. Они не знали, что приёма не будет. Нина Павловна вышла, коротко объяснила, попросила разойтись.
Никто не закричал. От этого было хуже. Алексей слышал приглушённые голоса, маленькие паузы, осторожное «что же это». Люди переводили событие в разговор, прежде чем он сам успел осознать, что с ним произошло.
Кто-то заглянул через стекло. Алексей отвернулся. Движение отдало болью в шее.
Ему захотелось извиниться перед очередью. Мысль была чудовищно нелепой, но упорной: люди пришли, не получили помощи, значит, он опять не справился. Нина Павловна принесла его куртку и не дала встать без поддержки.
У машины стояло несколько человек. Один предложил помочь, потом отступил, когда медики сказали, что справятся. Старуха перекрестилась. Алексей смотрел на серую землю у порога и старался не узнавать обувь.
В районе его осмотрели. Провели необходимое обследование, оставили под наблюдением. Дежурный врач назвал повреждения, спросил об обстоятельствах. Алексей повторил. Произнести фамилию оказалось труднее всего: называя виновника, он как будто подтверждал, что насилие произошло не с кем-то безымянным, а с ним самим.
В палате напротив лежал мужчина после операции. Он увидел халат в Алексеевой сумке и спросил, тоже ли тот медик.
Алексей кивнул. Сосед оживился, начал показывать выписку, жаловаться на ночные боли, спрашивать, всё ли правильно делают. Алексей взял лист, прочитал первую строку и вдруг вернул.
— Я сейчас не могу. Спросите лечащего, пожалуйста.
Мужчина удивился, затем извинился. Убрал бумаги. Несколько минут Алексей ждал продолжения: упрёка, обиды, привычного «вы же доктор». Продолжения не было. Сосед достал телефон и написал кому-то сообщение.
Позднее к нему подошла медсестра, оставила чистую наволочку. Спросила, есть ли вещи на смену. Алексей ответил, что нет. Она сказала, где можно попросить, и пошла дальше, не превращая его нужду в большое событие.
Он долго смотрел на наволочку. Белая, грубоватая ткань, складка посередине, больничная отметка у шва. Всё, что требовалось, — взять и воспользоваться. Не отблагодарить сверх положенного, не объяснить, почему оказался здесь без вещей.
К вечеру Алексей всё-таки попросил помочь. Произнёс короткую фразу санитарке, получил нужное. Никакого унижения не произошло. Унижение оставалось в другом месте, с другими людьми, и от принятой помощи не становилось ни больше, ни меньше.
Это различие удавалось удерживать недолго. Как только в коридоре слышались мужские голоса, он снова прислушивался, напрягал плечи, ждал. Но несколько спокойных минут уже случились, и отменить их задним числом было нельзя.
Заявление написал позже, когда смог дольше сидеть. Рука дрожала. Первый лист испортил: начал объяснять, сколько работал и почему заснул. На втором описал действия, которые помнил. Не оправдания, а события.
Врач помог получить медицинские документы. Медсестра спросила, есть ли родственники. Алексей назвал мать, затем попросил пока не звонить. Та посмотрела внимательно, но спорить не стала.
Поздно вечером он всё-таки набрал её номер. Не решился сказать. Объяснил, что остаётся в районе по работе, связь будет плохая. Мать спросила, не заболел ли он.
— Устал.
После разговора стало стыдно. Лгать ей ради того, чтобы уберечь, оказалось почти неотличимо от лжи ради собственного достоинства. Он лежал, слушая шаги в коридоре, и не находил сил позвонить снова.
Ночью в палату заглянул санитар. Обычный незнакомый человек, проверил окно, поправил занавеску. Прежде чем выйти, спросил, принести ли воды.
Алексей кивнул.
Стакан стоял на тумбочке. В нём отражался верхний свет. Он пил мелкими глотками, стараясь не задеть губу, и вдруг понял, что всё это время ждал именно такого вопроса. Не как избили. Не за что. Не что теперь будет. Есть ли вода.
От понимания стало так тяжело, что он повернулся к стене и дождался, пока санитар уйдёт. Только после этого позволил лицу сморщиться от слёз.
20. Хлеб
Из района его выписали через несколько дней. Врач объяснил дальнейшее наблюдение, ограничения и признаки, при которых нужно обращаться без промедления. Алексей слушал внимательно, хотя многое знал сам. Теперь собственное знание казалось ненадёжным: слишком легко было подчинить его желанию поскорее оказаться вне чужого взгляда.
За ним приехал Пётр Семёныч. Алексей сначала хотел отказаться, потом посмотрел на тяжёлую сумку и согласился.
Машина пахла картофелем, пылью и сладким освежителем. Председатель ехал осторожно, объезжал ямы, всякий раз предупреждал: «Тут». На хорошем участке долго не говорил.
— Нехорошо вышло, — наконец произнёс он.
Алексей смотрел в окно.
— Я с Николаем разговаривал.
Председатель подождал. Не получив вопроса, продолжил:
— Он за сына. Нервы. Сам не свой был.
Алексей повернулся. Пётр Семёныч сразу поднял ладонь, не отрывая второй от руля.
— Я не оправдываю. Боже сохрани.
— А что делаете?
Председатель начал объяснять, потом остановился. Поворот прошли молча. За стеклом тянулось поле; молодая рожь стала выше, цвет изменился на тёмный, прохладный. Среди ровных всходов белела широкая колея, где долго стояла вода.
— Вам сейчас надо поправиться, — сказал Пётр Семёныч.
Алексей не спросил, после какого полного выздоровления с ним можно будет поговорить иначе.
Дома было душно. Пока он отсутствовал, потеплело; закрытые комнаты сохранили влагу и запах старого дерева. На столе стояла кастрюля, забытая перед вызовом. Алексей открыл, тут же закрыл и вынес во двор.
Пётр Семёныч предложил помочь. Он отказался. В благодарности председателю за дорогу смешивалось столько злости, что любое следующее добро казалось дополнительной обязанностью молчать.
— Если что, звоните.
— Хорошо.
Калитка скрипнула. Машина ушла.
Сначала Алексей сел на кровать и решил никуда не идти. Через час встал: голод напомнил о себе с такой простотой, что стало немного легче. Нужно было купить хлеб, яйца, что-нибудь, что можно разогреть без долгой готовки.
Деньги лежали в кармане куртки. Он пересчитал. На карте оставалось чуть больше, но к вечеру должен был пройти городской платёж, и трогать остаток не хотелось. Первая нормальная выплата ещё не пришла. Подъёмные тоже существовали пока в виде обещания и подписанных бумаг.
До магазина было пять минут. Алексей шёл дольше. На солнце кружилась голова, приходилось останавливаться. У колонки женщина наполняла ведро, заметила его, спросила, выписали ли. Он кивнул. Она сказала: «Ну и слава богу» — и вернулась к крану.
На магазине висела бумага: «Учёт».
Алексей потянул дверь. Заперто. Внутри кто-то ходил между полками, отодвигал ящики. Он постучал негромко.
К стеклу подошла Зоя Круглова. На ней был фартук с яркой рекламной надписью. Посмотрела на Алексея, затем на бумагу, которую он тоже видел.
— Закрыто.
— Хлеб можно?
— Учёт.
— Мне только…
Он остановился. Голос звучал просительно, и это оказалось хуже самого отказа.
Зоя приподняла плечи, вернулась к прилавку. В глубине магазина сидела Марина, что-то записывала в тетрадь. Она не подняла головы.
Алексей ещё несколько секунд стоял у двери. Ему хотелось убедиться, что причина действительно в учёте. Найти правило, по которому отказ касается всех, а значит, не имеет отношения к его лицу. Потом заметил, что мужчина с крыльца смотрит на него слишком внимательно, и пошёл.
Маленький ларёк у остановки не работал. На ставне висел выцветший замок, под ним застряла прошлогодняя листовка. Алексей обошёл, прочитал расписание. Ни одна строчка не объясняла, когда здесь откроют.
У остановки прошла знакомая женщина с двумя пакетами. Узнала, притормозила.
— Вам бы покушать нормально. После больницы надо.
Он хотел попросить хлеба. Одно обыкновенное слово, ничего невозможного. Женщина стояла рядом, из пакета выглядывал длинный батон. Алексей уже открыл рот, но она продолжила рассказывать о родственнике, который после травмы долго не вставал. Совет занял несколько минут. Еда оставалась в её пакете чужой, купленной домой, и он так и не нашёл способа перейти от разговора о питании к просьбе поесть.
Она ушла, пожелав беречь себя. Алексей смотрел ей вслед без злости. Чужая растерянность легко принимает форму полезного совета. Он и сам делал так сотни раз: объяснял человеку, что нужно, не проверяя, есть ли у него возможность это получить.
На обратном пути зашёл к амбулатории. Нина Павловна была в районе, на согласованном приёме по своим делам. На двери висело объявление с её номером. Алексей увидел собственную фамилию в строке о временной нетрудоспособности. Слово было длинным, безличным, ничего не сообщало о полу и чужом ботинке.
Он не позвонил. Не хотел, чтобы Нина Павловна среди своих забот искала ему еду. Это объяснение выглядело благородно и удобно скрывало стыд.
Дома нашёл пакет, с которым приехал в Глухово. На дне лежала половина батона. Корка затвердела, но плесени не было. Он долго рассматривал, потом срезал край, разломил мякиш и поставил воду.
Пока чайник нагревался, хлеб становился мягче от его пальцев. Алексей понял, что собирается съесть всё сразу, и насильно отложил половину. Непонятно было зачем: завтра магазин, наверное, откроют. Но слово «наверное» за несколько дней потеряло прежнюю надёжность.
Он сел у окна. Поле лежало в солнце, за межой качались белые цветы. Соседская кошка шла вдоль забора, осторожно выбирая, куда поставить лапы. Всё выглядело так, будто он отсутствовал не несколько дней, а целую жизнь, которая никому здесь не понадобилась.
Чай был слишком горячим для повреждённой губы. Алексей ждал, ломал хлеб на мелкие кусочки. Телефон лежал рядом. Можно было позвонить матери, товарищу, кому-нибудь из прежнего отделения. Сказать прямо: мне плохо, я не справляюсь, мне нужна помощь.
Он придвинул телефон, включил экран. Там сохранялось её последнее сообщение: «Как у тебя сегодня?»
Алексей набрал: «Дома. Отдыхаю». Посмотрел на хлеб, стёр второе слово. Отправил только первое.
21. Железная вода
Утром он обнаружил, что в ведре пусто. Наклонил сильнее, по дну прошла тонкая струйка и исчезла в ржавом пятне возле шва. Пока он лежал в больнице, ведро потекло. Прежде стояло целое или тоже текло, но медленнее, — Алексей не помнил.
Пришлось искать другую посуду. В сенях нашёл пластиковую канистру. Пахла чем-то сладким и химическим. Он понюхал ещё раз, поставил обратно. Большая кастрюля осталась во дворе после вчерашней уборки. Алексей вымыл её остатками воды из чайника и понёс к колонке.
Небо затянуло, но дождя не было. Сухой ветер гнал по дороге мелкую пыль. В кювете белели срезанные стебли, за заборами капуста стояла в сизом налёте, и на каждом листе у самой земли лежал круг грязи. Женщина напротив подвязывала помидоры. Увидела Алексея, выпрямилась, спросила, как здоровье.