Друд – сын пирата

Друд провёл весь день, завернувшись в дерюгу, поджав босые ноги и дрожа от холода. Кок продолжал сидеть на лавке в углу и бормотал по обыкновению. Судя по всему, разум его мутился всё более и более.

– Сатана протащит нас под килем не единожды, – бубнил он. – От ракушек, покрывающих дно его корабля, останутся на спине красные раны. Браси пришёл и сказал: «Темно в преисподней, а я не подниму даже свечки, чтобы согреть вас во мраке и адском холоде». Я сам видел Браси. На спине у него отпечаток руки Бертена, ведь это он столкнул его в воду. Он так и сказал: «Все вы будете прокляты…»

Ближе к вечеру на юге был замечен неизвестный корабль, однако спустившаяся непроглядная ночь скрыла его. Небо грозно рокотало, потом его прорвало дождём. Раскаты грома были такие чудовищные, словно небосвод раскалывался, и куски его падали в бездну моря. Во время одного из них «Теутберга» страшно вздрогнула, послышался сильный треск и тяжёлый грохот, перекрывший рёв волн. Друд решил, что корабль раскололся, открыл дверь и хотел выбежать на палубу. Ледяной ветер пронзил его до костей, обдав с ног до головы дождём. В свете молнии мальчик увидел, как волны перекатываются через палубу. Грот-мачту сорвало и, по–видимому, смыло в море. Падая, она повредила фок-мачту, обломив её верхнюю часть.

Матросы собрались возле обломка. Судя по всему, им кого-то придавило. Друд захлопнул дверь и вернулся обратно. Должно быть, он уснул, так как проснулся от тяжёлых шагов капитана Бертена, лицо которого выражало мрачную решимость. Бросив на мальчика тяжёлый взгляд, капитан налил в оловянную кружку можжевеловой водки и выпил одним махом. Через некоторое время вошли боцман и три матроса.

–Иди сюда, – сказал Бертен мальчику.

Друд быстро вскочил и встал у него за спиной. Некоторое время все молчали. Под потолком с противным визгом мотался фонарь. Наконец боцман начал:

–Бертен, отдай мальчишку. Нет сомнений, это он приносит несчастье. Вспомни, более неудачным был только рейс, на который мы взяли его папашу.

–Рохлан, ты сам знаешь, что всё это бабьи сказки. Мальчишка – это всё, что у нас останется, если мы выберемся из этой передряги, – возразил капитан.

– Ты и сам понимаешь, Бертен, что мы увязли по самые уши. Мачты потеряны, руль повреждён, да ещё двоих придавило. Нас носит по воле волн на неуправляемом корыте. Отдай мальчишку. Если море не успокоится, он, по крайней мере, не выдаст нас, если мы встретим сторожевой корабль.

–Как ты не возьмёшь в толк, Борд, что это наши деньги? Даже если рассуждать как ты и думать, что море гневается, так неужели ты хочешь успокоить его, отправив за борт невинную душу?

–Вот как ты заговорил, Бертен? А ещё недавно у тебя пена шла изо рта при одном упоминании его папаши! Может, ты тоже задумал нас предать? – с угрозой двинулся в сторону капитана боцман.

–Стой, где стоишь, Борд, иначе я размозжу твою глупую башку, – сказал капитан и, вынув из–за пояса пистолеты, щёлкнул курками. – Ты знаешь, как я ненавижу Дирка Терборха. И не хуже меня тебе известно, что в тот раз мы начали с того, что поступили не по-божески. Сначала капитан бросил за борт святые книги, а потом нас проклял пленник из тех, кого мы заставили со связанными руками шагать по доске прямо в море. Так ты хочешь ещё усилить божий гнев?

–Выдай мальчишку, или мы откажемся признавать тебя капитаном, Бертен, – глухо промолвил один из матросов.

Вдруг раздался оглушительный треск. Все кубарем полетели к левой стене. «Теутбергу» отбросило, а затем снова обо что-то ударило. С руганью и проклятиями моряки вскочили на ноги и выбежали наружу. Когда Друд поднялся, он увидел, что старый кок упал со своей лавки и лежит с открытыми глазами. Мальчик выскочил на палубу. Огромная волна накрыла «Теутбергу». От силы обрушившейся воды он ослеп и оглох. Друд махал руками, но зацепиться было не за что. В его открытый, чтобы позвать на помощь, рот заливалась вода. Мальчика кружило, бросало до тех пор, пока он совсем не ошалел и не потерял ориентировку, где верх и где низ. Затем его приподняло и ударило о берег.

6. Друд спасается от мародёров и попадает в тюрьму

Друд поднял голову и сощурился. Был день. Светило солнце. До половины он лежал на прибрежном песке. Прямо перед носом у мальчика возвышался большой чёрный камень. Ноги его находились в воде. На них набегали тихие ласковые волны. Приподняв гудящую голову, справа от себя Друд увидел узкую песчаную косу и высокие меловые скалы.

Внезапно слева от него раздался тупой звук, хруст и слабый вскрик. Друд осторожно выглянул из-за камня и неподалёку от себя увидел матроса с «Теутберги». Над ним склонились два человека, которые обчищали его карманы. Рядом с ними стоял мешок. Сомневаться не приходилось. Это были местные жители, которые, пользуясь древним обычаем «берегового права», присваивали всё, что выбрасывало море. А чтобы не было лишних претензий, убивали спасшихся свидетелей.

Друд лёг щекой на мокрый песок, закрыл глаза и стал молиться о том, чтобы эти двое ушли. Вероятно, мародёры уже видели мальчика, приняли его за мёртвого, но не тронули, не найдя на нём ничего интересного для себя. Возможно, его молитва была услышана. Во всяком случае, к нему они больше не подошли.

Когда стало смеркаться, Друд добрался сначала до меловых скал, а затем пошёл вдоль них. Идти было трудно: обуви у него не было. Вся одежда состояла из штанов и рубашки. Грудь болела от каждого вздоха, голова кружилась, а сердце стучало, как бешеное. Друд часто останавливался и отдыхал. Временами он оглядывался, чтобы убедиться, что сзади никого нет. Береговая коса была пустынна. Даже убитый матрос уже скрылся из глаз.

Дойдя до места, где скалы поворачивали вглубь берега, Друд нашёл углубление и сел передохнуть. Перед ним расстилалась бедная равнина с волнистой поверхностью, кое-где покрытая низким кустарником. Убежище его находилось в тени, и Друд вскоре замёрз. Мальчик поднялся и потащился через равнину. Быстро сгущались сумерки. Вдалеке слева от него зажглись огни, видимо, там было жильё, но Друд не посмел приблизиться к нему. Возможно, там жили мародёры, орудовавшие днём на берегу.

Ночь выдалась лунная. Друд шёл, пока мог, а потом сел на землю и уснул, прислонившись к стволу какого-то дерева. Проснулся мальчик рано от холода. Его била дрожь, а голова раскалывалась. Друд заставил себя подняться и снова поплёлся куда глаза глядят. Пока план у него был один: уйти подальше от побережья. К восходу солнца мальчик вышел на дорогу с глубокими выбоинами от следов телег. В деревьях, росших вдоль дороги, просыпались птицы. Мелкие камушки причиняли боль босым ступням и, когда показалась деревня, Друд охромел на обе ноги.

Улица деревни была пустынна. По обеим сторонам от дороги тянулись белые мазанки под соломенными крышами. Из-за плетней свешивались ветви слив и яблонь. Где-то в центре деревни, если бы она оказалась достаточно большой, а она такой выглядела, должен был находиться постоялый двор. Друд не придумал ничего лучше, как найти постоялый двор и попросить там работы. Однако не успел мальчик сделать нескольких шагов, как из-за плетня на прямо него выскочил какой-то парень, сунул ему в руки квохчущую и вырывающуюся курицу, а затем скрылся за соседним плетнём. Вслед за парнем выбежали два дюжих крестьянина. Они набросились на Друда и принялись дубасить его кулаками, приговаривая:

– Мы отучим тебя воровать у честных людей, подлый воришка!

Речь их была необычной. Друд понимал их слова, но выговор был мягче, а слова тянулись более длинно, чем у него на родине.

–Не брал я вашу курицу, – пытался возражать мальчик. – Это же не я, а другой…

–Ещё и лжёт, юный висельник! – возмутился один крестьянин.

–Я вообще здесь ни при чём, – оправдывался Друд.

–А вот мы отвезём тебя в Кистоль, там вскоре сессия суда начинается, тогда и узнаем, кто при чём. Судья Мэлдон навсегда отучит тебя воровать! – ответил другой крестьянин.

Притомившись выбивать пыль из остатков одежды Друда, крестьяне повалили его на землю и связали ему руки за спиной поясом одного из них. Затем, встряхнув как мешок, мальчика поставили на ноги и с триумфом доставили во двор крестьянского дома.

– Мария! – закричал один из них. – Иди, посмотри. Мы его поймали.

На пороге появилась дородная женщина с ребёнком на руках. Вокруг неё, как цыплята, толпились дети поменьше.

– По-моему, тот был старше, – сказала женщина, критически оглядев Друда.

– Он был заодно с тем. «Стоял на дороге и держал в руках нашу курицу», – сообщил крестьянин.

– И что ты собираешься с ним делать, Нор? – спросила женщина. – В дом и в сарай его не тащи. Не дай Бог, убежит и будет знать, где у нас что.

–Не бойся, Мария, я привяжу его во дворе, а после завтрака съезжу в город и сдам его в тюрьму.

К связанным рукам Друда крестьянин привязал верёвку, другой конец которой закрепил на железном коле, воткнутом в землю, должно быть, для козы. Хозяева скрылись в доме. Друд слышал, как хозяйка наставляла мужа, что ему нужно купить в городе. Между тем дверь приоткрылась, и оттуда выглянул конопатый мальчишка лет шести. Он поглядел на Друда, затем вышел, сел на корточки напротив него на безопасном расстоянии и стал швырять мелкие камушки.

–Перестань, – сказал Друд.

Мальчишка ничего не ответил и продолжил своё занятие.

–Перестань, я сейчас встану, – снова сказал Друд, сидевший на коленях, и сделал вид, что встаёт.

Мальчишка тоже вскочил, но, оценив длину верёвки, вернулся обратно и подобрал камешек побольше.

–Пум! – негромко сказал он, и запустил его Друду в голову.

Это время из дома вышла молодая девушка с корзинкой в руках. Она поймала мальчишку за ухо и спросила, что это он тут делает.

–Отпусти! – взвизгнул он. – Отпусти, постылая, я всё мамке скажу!

–Что такое? Что такое? – сразу возникла в дверях Мария.

– Она мне чуть ухо не оторвала, поганка! – пожаловался сынок и ударил кулачком девушку по ноге. – Я смотрел на вора, а она меня за ухо схватила!

– Нор, опять твоя дочь обижает ребёнка, – сообщила в глубь дома хозяйка.

За спиной её возник муж, кряхтя и почёсывая затылок. Он выглядел смущённым, как провинившийся школьник.

– Миро, зачем ты трогаешь ребёнка? – нехотя спросил он.

– Я не трогаю. Я спрашиваю, зачем он кидает камни в того мальчика, – ответила девушка.

– Врёт, врёт! – завопил мальчишка. – Она мне всё ухо скрутила!

– Нор, я требую, чтобы твоя дочь не прикасалась к ребёнку, – заявила Мария.

– Миро, не трогай ребёнка, – убитым голосом сказал хозяин.

Мальчишка спрятался за юбку матери и показал язык своей сводной сестре.

–Я его не трогаю, – ответила Миро, опустив глаза, но вид у неё при этом был совсем не покорный.

–Посмотрите на неё! – взорвалась хозяйка. – Я к ней всем сердцем, а она волком глядит!

Крестьянин махнул рукой и заявил, что он идёт запрягать. Жена в сопровождении выводка детей последовала за ним в сарай. Миро вошла в дом, а затем быстро вернулась с куском хлеба и плошкой молока. Девушка села рядом с Друдом на корточки и спросила:

– Что ты украл?

–Ничего, – буркнул Друд, отворачиваясь.

–Хочешь есть?

–У меня руки связаны.

–Развязать я тебя не могу, но могу подержать плошку. Пей.

Друду было стыдно, но он припал губами к плошке и стал пить крупными глотками. Молоко текло по его подбородку и лилось по рубашке.

Из сарая, где была лошадь, высунулась и исчезла голова маленькой девочки. Вскоре вслед за ней оттуда показалась хозяйка.

– Нет, ты только посмотри, Нор, она поит воришку! Твоя дочь всех нас пустит по миру. Ну как теперь детям пить из плошки после этого паршивца? – расшумелась она, уперев руки в боки. – Я куска не доедаю, берегу детям, а она висельника поит!

Хозяин, понурив голову, вышел с лошадью и стал запрягать её в телегу. Видя, что он не реагирует, жена завопила ещё громче:

–Люди добрые! И зачем только я вышла замуж за этого растяпу и недотёпу! Видно, суждено моим бедным детям умереть в нищете, ходить с сумой при живом отце!

Закрыв глаза фартуком, жена ушла в дом, а за ней убежал и весь выводок детей. Вскоре изнутри раздался дружный рёв.

– Миро, зачем ты его поила? – виновато спросил отец. – Он же вор.

– Батюшка, может, он от голода, – ответила девушка и бросила кусок хлеба Друду за пазуху.

Отвязав мальчика от кола, хозяин посадил его на телегу и выехал со двора. Лошадь трусила медленно. По дороге встречалось много знакомых, которые останавливали Нора, чтобы поговорить с ним. Всем им непременно рассказывалась история задержания вора, украшенная многочисленными деталями. По мере удаления от дома героизм крестьянина в рассказе нарастал, а злокозненность вора усилилась так значительно, что многие в чертах лица мальчика находили следы закоренелого порока. Сам Друд сидел молча, с опущенными глазами. Он уже мечтал, чтобы они поскорее доехали до тюрьмы.

Наконец телега загремела по городской мостовой. По обеим её сторонам появились многоэтажные каменные дома. Уличные мальчишки, увидев Друда, стали свистеть и бросать в него огрызки. Один даже попытался влезть на телегу, но Нор хлестнул его кнутом. Истошно кричали торговцы. Адвокат в чёрном кафтане, поддерживая треуголку, скакал верхом через лужи.

Нор подъехал к воротам, вделанным в высокую каменную стену, и постучал в них. Переговорив с привратником, он въехал на широкий квадратный двор, с трёх сторон замыкавшийся глухой стеной, а с четвёртой – мрачным двухэтажным зданием. Стражник – вёльнер стащил Друда с телеги и вместе с Нором повёл внутрь здания. В небольшой комнатке с засиженным мухами окошком за столом, заваленным переплетёнными грубым полотном книгами, сидел комендант тюрьмы. Это был сравнительно молодой человек с лысиной, начинавшейся от лба, и длинными сальными волосами, которые росли в нижней части затылка и над ушами. Он старательно сверял какие-то списки.

–Ещё одного привели, ваша милость, – сказал вёльнер, шаркнув ногами и стукнув об пол алебардой.

– Кто это? – весело спросил комендант, кивнув в сторону Друда.

– Вор это, ваша милость. Пойман мной лично на краже моей курицы, – ответил Нор.

– Работы у сессии суда прибавится, – потёр кончики пальцев комендант с явным удовольствием. – Как зовут, сударь? – обратился он к Друду.

–Я не вор, – сказал Друд. – Я шёл мимо…

–И курица прыгнула тебе в мешок! – докончил комендант.

–Не было никакого мешка, – возразил мальчик.

–Он в руках держал, ваша милость, – вставил крестьянин.

– Ещё лучше!

– Это парень, который украл, мне сунул…

–Хорошо, сударь, суд разберётся. Так как тебя звать?

–Дэвид.

–А дальше?

–Рудольф.

–Так, Дэвид Рудольф. Сколько лет?

–Пятнадцать.

–До виселицы уже дорос. Откуда родом? С севера, судя по выговору?

–Из Мирлауда. Наш корабль разбился прошлой ночью…

–Из Мирдауда? А почему не с Луны?

–Я говорю правду.

–Юноша, судья Мэлдон не любит лгунов. Это надо же придумать – корабль из Мирлауда! Да уже лет восемь сюда не заходил ни один корабль из Мирлауда!

–Корабль шёл из Кёрэй, это я…

–Теперь у него корабль шёл из Кёрэй! Мой мальчик, Кёрэй и Мирлауд находятся в разных местах!

–Я знаю, я только не знаю, где я нахожусь.

– Ещё лучше! – расхохотался комендант – Ты находишься, сударь, в городской тюрьме Кистоля.

– Я имел в виду провинцию.

–Провинция наша называется Скалла- Вера. Нет, этот парень мне определённо нравится! Линбурн, – обратился комендант к вёльнеру, – проводите этого господина в общую камеру, а мы пока составим протокол о происшествии.

Вёльнер взял мальчика за шиворот и решительно потащил в глубь тюремного здания. Сначала они шли по коридору, а потом свернули на лестницу, ведущую вниз. На площадке, перекрытой решёткой, сидел другой вёльнер. При свете шипящего и роняющего искры факела он, сидя на табуретке, раскладывал на бочке, заменявшей ему стол, карты. Откуда–то из подвала раздавалось пьяное пение.

– Что это они расшумелись? – спросил вёльнер, приведший Друда, охранника.

– Отмечают завтрашнее открытие судебной сессии. Теперь же война. Никакой каторги не будет, ссылки тоже. За исключением тех, кого пошлют в исправительные дома, остальные отправятся на виселицу, – ответил охранник.

– В исправительные дома попадают только женщины дурного поведения и малолетки, – заметил Линбурн.

–То-то и оно, – согласился охранник, – а у нас тут все отпетые, за исключением офицера. А это ещё кто? – кивнул он в сторону Друда.

–Попался на краже курицы. Лжёт, как дышит. Закоренелый. Я думаю, его опознает много свидетелей.

– Ничего, судья Мэлдон и не таких обламывал.

Охранник встал, открыл, гремя ключами, решётку, и они прошли ещё один коридор со сводчатым потолком. Коридор был глухой, из красного кирпича. В конце его находилась обитая железом дверь с зарешеченным окошком. Пока охранник отпирал её, Линбурн развязал мальчику руки.

–Вашего полку прибыло! – крикнул охранник, вталкивая нового узника.

Общая камера представляла собой огромное помещение со сводчатыми потолками, опиравшимися на квадратные полуколонны. Вдоль стен тянулись глухие арки. Свет падал из маленьких окошек, находившихся под потолком. Углы общей камеры были завешены тряпками, за которыми некоторые узники устроили себе нечто вроде отдельного жилья. На каменном полу лежали то охапка гнилой соломы, то продавленный тюфяк.

На оборванного и голодного Друда мало кто обратил внимание. Сидевшая в одном из углов довольно большая компания, распивавшая вино, была сильно навеселе, однако какой-то безобразного вида субъект закричал:

–Тюремщик, принеси нам вина, хлеба и сыра! Мы будем пить за здоровье судьи!

–Деньги вперёд, господа, вы же знаете, – снисходительно ответил охранник.

Компания зашевелилась. Лохматые, оборванные люди расползлись, как крабы, бормоча и икая. С проклятьями и божбой нужная сумма была собрана и отдана охраннику.

– Сударь, если у вас есть деньги, – зашептал Линбурн мальчику, – вы можете отдать их мне, а потом заказывать на них всё, что вам нужно. Так будет сохраннее, ведь эти бродяги всё у вас отнимут.

–У меня нет денег, – ответил мальчик.

– Ну, как знаете, – сразу изменившись в лице, с презрением сказал тюремщик.

Дверь захлопнулась. Друд остался среди узников. Он огляделся. В камере находилось не менее шестидесяти человек. Один из них резко отличался от испитых, порочных и измождённых физиономий других обитателей. Это был молодой офицер, светловолосый, с небольшими усиками. Он сидел на каменной лавке, вделанной в стену, вытянув одну ногу. Его мундир, обшитая серебряным галуном треуголка и новые чёрные ботфорты выделялись среди одеяний остальных узников. Пространство вокруг него было пустым. Друд направился туда, сел у стены, обхватил руками колени и уткнулся в них лицом. Он не заметил, что офицер удивлённо и с недовольством посмотрел на него. Душу мальчика начало охватывать отчаяние. Он вдруг остро почувствовал свою малость и одиночество в окружающем мире. Ещё недавно он был сыном крупного судовладельца, а теперь он оказался никем. Судьба занесла его далеко от дома, бросила на самое дно.

«Неужели отец и правда был пиратом? – думал Друд. – Неужели Бог наказывает его через меня? Или он наказывает меня за жестокость к нему?»

При мысли о родителях одиночество мальчика стало почти осязаемым. Горе разверзлось внутри него, как пропасть. Страх за них, мысли об их и его собственной судьбе вызвали такие сильные спазмы мышц, что он чуть не застонал.

– Эй ты, – услышал Друд над головой, – деньги есть?

Он поднял голову и увидел тщедушное существо неопределённого возраста с испитым, плохо выбритым лицом. На нём была шляпа без полей, кафтан неясной породы и обувь, не позволявшая даже предположить, чем она была раньше – сапогами или башмаками.

–Нет денег, – сказал мальчик.

–Лучше отдай, поделим поровну, – сказало существо довольно нагло.

–Нет денег, – раздражённо отозвался Друд.

–Свернишейка, этот юнец мне грубит, – позвало существо кого-то на помощь.

К Друду подошёл человек высокого роста с довольно цветущей физиономией и длинными руками, кисти которых были непомерно большими. Было ему лет тридцать.

–Что же это мы, сударь? – обратился Свернишейка к мальчику. – Зачем сироту обижаем?

–Какого сироту? – спросил Друд.

–Друга моего, Нехлебайку. Нехорошо.

–Не трогал я его. Он денег просил, а у меня нет.

–А ты получше поищи, сударь мой. Небось, где-нибудь завалялся лейр – другой, – придвинулся к нему Свернишейка.

–Нет у меня денег.

–А вот мы проверим.

Не успел Друд опомниться, как Нехлебайка прижал к полу его ноги, а Свернишейка обхватил мальчика, точно спрут, так что он не мог пошевелиться. В одно мгновение великан ощупал его одежду и, не найдя ничего, несказанно удивился.

– И правда ничего, – недоумённо сказал он, надкусывая кусок хлеба, вытащенный из-за пазухи у мальчика.

– Эй вы, а ну, пошли вон отсюда! – повелительно сказал двум друзьям офицер.

– Уходим, сударь, уходим, – примирительно сказал Свернишейка, кланяясь.

Друд перевернулся лицом вниз, закрыв лицо и сжавшись в комок. Внутри словно оборвалась сильно натянутая струна. Беззвучные слёзы, словно вода, лились из глаз против его воли.

В это время пришёл тюремщик с вином и закуской для пирующей компании. Офицер подошел к нему, тоже заказал еды и ещё один тюфяк. Вернувшись, он склонился над Друдом:

–Ложись, братец, на мою постель.

Постель его состояла из набитого соломой высокого тюфяка, который, по сравнению с тем, чем владели окружающие узники, был почти роскошным ложем.

Когда тюремщик принёс заказ, офицер, расположившись на новом тюфяке, предложил Друду поесть с ним.

– Расскажи–ка, братец, как тебя зовут, и как ты сюда попал, – попросил он.

Друд рассказал. Офицер слушал его внимательно, но не поверил. Он подумал, что Друд – матрос с корабля, промышлявшего контрабандой, который разбился у берегов Скалла-Веры. По его мнению, выжив после кораблекрушения, Друд решил найти себе пропитание путём кражи курицы. Этому мнению способствовал крайне жалкий вид мальчика и его затруднённая от переживаемой обиды речь.

Самого офицера звали Иннокентиас Морны. Он сказал, что служит в полку, который несколько месяцев назад стоял в Кистоле, а теперь переведён в местечко возле столицы провинции – города Ваноццы. За то время, пока полк располагался здесь, Морны познакомился с сыном одного местного помещика. Неделю назад полк отправился на новые квартиры, а за два дня до этого офицер и помещичий сынок поссорились и договорились разрешить свой спор на шпагах. Узнав, что полк уходит до даты, назначенной для поединка, противник офицера стал распускать слухи, что Морны испугался и бежит. Офицер не мог спустить такого и, притворившись с помощью товарищей, что получил из дома тревожное письмо, добился от начальства разрешения на отлучку, после чего вернулся в Кистоль и уведомил об этом своего оскорбителя. Они уговорились встретиться в безлюдном месте за городом, но едва поединок начался, как появились вёльнеры и арестовали всех участников под предлогом, что дуэли запрещены законом. Морны не сомневался, что вмешательство вёльнеров организовал его соперник, потому что не успели они очутиться в тюремном здании, как заявился его отец – помещик и представил в качестве доказательства невиновности своего сына письмо, где офицер уведомлял соперника о своем приезде и желании встретиться. Выходило, что Морны заманил несмышлёного юношу в безлюдное место, где чуть не убил. Помещичьего сынка тут же отпустили, а офицера посадили под арест. Впрочем, он успел отдать распоряжения своему денщику, который сразу поскакал в полк. Теперь Морны со дня на день ждал, что товарищи ему помогут.

Иннокентиас Морны, проведя четыре дня среди подонков общества, рассказал о своём деле Друду потому, что проникся сочувствием к его тяжёлому положению, и потому, что вид его и речь всё-таки отличались от остальных обитателей камеры в лучшую сторону. Офицер расспросил мальчика о Мирлауде, где никогда не бывал, и пришёл к выводу, что до своего водворения на корабль тот жил в деревне и, возможно, был помощником лесничего. Судя по тому, что мальчик хорошо знал повадки зверей и науку о силках, ружьях и прочем охотничьем снаряжении, но при этом плохо отзывался о лесничем, Морны подумал, что выгнали его за браконьерство. причём это произошло недавно, так как в описании морской части приключений у парня были провалы в знаниях, касавшихся корабля. Ещё больше офицера укрепило в мысли о неправдивости рассказа Друда то, что он не смог описать Анистину, уверяя, что он находился в трюме, не смог говорить по-гречески, хотя должен был учить этот язык в школе, написал камнем на земляном полу камеры название порта Дьюри-Гентон с ошибкой. В общем, Морны решил, что имеет дело с юношей, который имел хороших воспитателей, но сбился с пути. Однако он не подал вида, оставив Друда в уверенности, что доверяет ему. Мальчик не замечал сдержанности офицера, так как был рад встретить человека, согласившегося его выслушать. Ночь прошла относительно спокойно. Нервы мальчика были так напряжены, что он долго не мог сомкнуть глаз, слушая, как храпят, стонут и бормочут во сне обитатели камеры.