Друд – сын пирата

Наутро заявился судейский чиновник и зачитал имена тех, чьи дела будут рассматриваться в первый день судебной сессии. Вызванные по списку узники собрались и ушли. Процедура эта вызвала у Друда ужас, тем более что он чувствовал себя плохо и весь день не вставал.

Вызванные вернулись под вечер. Восемь человек из них были приговорены к виселице за разбой и грабёж, повлекшие человеческие жертвы. Казнь назначили на послезавтра. Два человека из их числа раскаялись и провели весь следующий день в молитвах с пришедшим утешить их священником. Четверо напились вдрызг, а пятый, молодой парень, возглавлявший шайку, всячески рисовался, изображая, что ему всё нипочём. К этому парню допустили невесту, которая принесла ему новую одежду и рыдала в три ручья. В знак своей вечной любви она подарила ему обручальное кольцо, а второе поклялась не снимать до самой смерти, чтобы хранить верность своему возлюбленному и после того, как его не станет. Вожак шайки поклялся, что умрёт со священным залогом любви на руке, но едва невеста вышла, как он вызвал охранника, потребовал принести ему таз с горячей водой, бритву, а также еды и выпивки на всю стоимость кольца. Остаток вечера разбойник провёл, наряжаясь и прихорашиваясь, а ночь – в пьяном застолье.

К утру приговорённые были угрюмы и бледны. Раскаявшиеся бормотали молитвы. Вожак их нарядился настоящим франтом. Он продолжал шутить и доказывал, что голубой кафтан, принесённый невестой, будет под цвет его физиономии после казни. Когда они ушли, в камере установилась гнетущая тишина.

В полдень раздался звон колоколов на городских церквях. Это был знак, что казнь свершилась. Вечером вёльнер, стоявший на часах, рассказал о ней. Двое разбойников, раскаявшихся накануне, так ослабели духом, что до последней минуты держались за священника, просили у всех прощения, кланяясь с высоты эшафота на все четыре стороны, и всё время крестились. Четверо умерли нераскаянными грешниками. Всеобщий восторг вызвал вожак. Его молодость и прекрасный наряд, а также шутки даже с петлёй на шее, покорили не одно женское сердце. Он попросил не связывать ему руки и даже сам приподнял уголок платка, которым ему завязали глаза, в знак того, что он готов к смерти. Это вызвало такое восхищение публики, что посмотреть на его тело, выставленное в доме палача, собралась целая толпа. Девушки платили два лейра, чтобы поцеловать его.

Через день тюремщик принёс листовку с песней, посвящённой казни вожака грабителей, которую спешно отпечатали в городской типографии и уже распевали по всему Кистолю. Позже она разошлась по всей провинции. Звучала она так:

О чём судачит весь Кистоль?

Куда народ спешит?

О том, что схвачен Борн лихой

Весь город говорит.

Невеста Белл в тюрьму к нему

Бежит, что было сил:

«Мой друг, святой залог любви

Надеть ты позабыл

Пока светилось у тебя

На пальце то кольцо,

То даже малых неудач

Не видел ты в лицо.

Лишь снял – покинула тебя

Удача в тот же час.

Но не разбить любовных уз,

Что связывают нас.

Я не сниму кольцо своё,

И ты своё надень.

Нас смерти ночь не разлучит,

А также казни день.

Я не сниму кольцо своё

До самого конца.

Скитаясь тенью по земле,

Не подниму лица.

Тебе останусь верной я

До гробовой доски,

Пока в могилу не сойду

От горя и тоски.

Я вышила наряд тебе,

чтобы пойти к венцу,

А оказалось, что дарю

К ужасному концу».

Подругу обнял крепко Борн,

В уста поцеловал

И, наклонившись низко к ней,

С улыбкой прошептал:

«Прекрасен голубой наряд,

В нем хоть иди к венцу.

Повесят – также подойдёт

по цвету и к лицу.

С кольцом твоим умру я, Белл,

Прижав его к груди.

Не страшен мне теперь удел,

Грозящий впереди.

Смеясь, взошёл на эшафот,

Всем поклонившись он.

С отвагой встретил смерть свою

Лихой разбойник Борн.

После казни первой партии к повешению были приговорены ещё двенадцать преступников. Двадцать попали на военные галеры, где должны были грести, прикованные цепью к борту, до конца своих дней. Поговаривали, что судья Мэлдон «в ударе».

Друда всё ещё не вызывали. Все эти дни он пролежал, страдая от слабости и лихорадки. Болезнь усиливал страх: мальчик думал, что виселицы ему не избежать. Страх за себя, как правило, неотступно преследовал его днём, а ночью он думал о родных. Где теперь отец, в тюрьме или на свободе? Сумел он доказать свою невиновность или нет? Что стало с матерью?

Хуже всего было то, что за Морны, поддерживавшим мальчика все эти дни, приехали товарищи. Они как-то сумели уладить дело о дуэли, так что офицеру не пришлось предстать перед судом. Уезжая, он оставил тюремщикам деньги, чтобы Друд смог заказывать себе еду. Это была очень ценная помощь, потому что, если у узников не было денег, и они не получали помощи от родных, им оставалось только выпрашивать еду у более удачливых соседей или отнимать у более слабых.

Отсутствие своего покровителя Друд почувствовал уже через час после выхода офицера из тюрьмы: Свернишейка и Нехлебайка вытащили из-под него хороший тюфяк.

Мальчика вызвали в суд на десятый, последний день сессии. До здания суда он кое-как доплёлся, благо оно находилось через дорогу. Там Друду пришлось высидеть в душном помещении, до отказа набитом зрителями, несколько часов, так как перед ним рассматривали дела двух грабителей и племянника, отравившего дядюшку из-за наследства. Всех их приговорили к смертной казни. Судья Мэлдон разбирал дела блестяще. Это был цветущий человек лет сорока пяти с неопровержимой логикой суждений и своеобразным юмором, который его клиенты, впрочем, не могли оценить. Сидящую в зале публику так увлекала процедура допроса и ловкость, с какой судья подмечал несуразности в ответах обвиняемых, сталкивал их лоб в лоб, заставляя проговариваться, что не смотря на давку, жару и спёртый воздух, никто и не думал выходить.

Друду очень хотелось пить. Его мучил жар. Сердце, как бешеное, колотилось о рёбра. В глазах темнело. Струйки пота текли по шее и лицу. Каждый вопрос, задаваемый обвиняемым, бросал его в дрожь. Когда приговор племяннику, чьё дело рассматривалось последним перед делом Друда, был оглашён, судья повернул лицо к мальчику и потребовал встать и назвать себя. Друд побледнел, как полотно, встал и рухнул в обморок.

Придя в себя уже в камере, он узнал, что дело его отложено до следующей сессии, которая начнётся через полгода. Всё это время ему предстояло провести в тюрьме.

После окончания сессии порядки в тюрьме смягчились. Оставшихся пятнадцать узников стали выпускать в зарешеченное помещение перед камерой, к которому приходили на них посмотреть за умеренную плату любопытные и зеваки. Иногда охранник выводил нескольких заключённых, скованных одной цепью, в город. Он водил их по улицам, чтобы узники просили милостыню себе на пропитание. Лучше всех подавали Свернишейке и Нехлебайке. Мошенники с надрывом рассказывали о своём трудном детстве и призывали не следовать их дурному примеру. Слушатели рыдали, а сердобольные старушки и женщины наполняли карманы двух друзей пирогами, хлебом и сыром. Серебряную и медную мелочь отдавали охраннику. Некоторые, уверовав в искренность Свернишейки и Нехлебайки, попавших в тюрьму за разбой, дарили им душеспасительные книги о религии. В камере эти трактаты шли для завёртывания в их страницы табака, так как у друзей не было трубок для курения.

Будучи самым сильным и наглым по сравнению с оставшимися узниками, Свернишейка не особенно церемонился с ними. Он отбирал деньги, еду, тюфяки, заставлял выполнять других самые глупые свои прихоти до тех пор, пока в тюрьму не поступил ещё более худший головорез. После того, как он вздул Свернишейку и отобрал все его запасы, последний сделался необыкновенно мягким и услужливым по отношению к остальным.

У коменданта тюрьмы были мать и пять сестёр, которые вместе с семьями охраны проживали на территории заведения, в котором служили их мужья. Будучи от природы женщиной чистоплотной и хозяйственной, мать коменданта приспособилась использовать наиболее тихих и покладистых заключённых для наведения порядка в тюрьме. Их заставляли мести двор, мыть полы и помогать на кухне, где готовилась еда для охраны. Друд, оправившись от болезни, попал в число таких счастливчиков. Кухня, куда его определили, всё-таки представляла собой некоторое разнообразие после камеры, где царили унылая злоба, самодурство чувствовавшего себя хозяином нового головореза и мелкие пакости Свернишейки. Кроме того, на кухне можно было спокойно поесть, а мать коменданта не слыла за скупердяйку. Она даже подарила мальчику старую, но целую рубаху.

Друда очень удивляло, что его выпускают из камеры, поэтому однажды он осмелился спросить у женщин, хлопотавших на кухне, как они не боятся находиться в обществе человека, которого на ближайшей сессии, быть может, приговорят к виселице.

–Это тебя-то? – со смехом спросила одна из сестёр коменданта. – Сразу видно, что ты недавно сбился с истинного пути. Никто тебя не повесит за курицу. Я уверена, что дело обойдётся трёхразовой публичной поркой.

–И это пойдёт тебе на пользу, – заметила мать коменданта. – Подумаешь в следующий раз, следует ли залезать к добрым людям в сарай.

–Не воровал я курицу, – начал было оправдываться Друд, но мать коменданта строго оборвала его:

–Молчи лучше, Дэвид Рудольф. Нужно иметь мужество признавать свои проступки. Если ты искренне раскаешься, я попрошу палача не очень отделывать твою спину, а после, быть может, возьму в услужение. Служить при кухне – совсем не плохой выход для такого оборванца, как ты.

Женщины на кухне не интересовались политикой, поэтому Друд мало знал о том, что творится во внешнем мире. Однако даже из их разговоров следовало, что подвоз товаров из Кёрэй и Гринигина резко снизился, поэтому на рынке резко подскочили цены. Причиной этого была каперская война, которую Южные и Северные провинции развернули против кораблей друг друга.

Друд молча носил дрова, воду и скоблил ножом овощи сначала потому, что труд позволял ему дольше находиться вне камеры, но постепенно он начал оживать и думать о будущем. После того, как мальчик узнал, что, скорее всего, избежит виселицы, её призрак немного побледнел в его воображении. Однако Друд не был уверен, что дело закончится только публичной поркой, после которой его отпустят на все четыре стороны. Так как война разгоралась, то в случае неудачного оборота дел для Южных провинций, судья мог проявить патриотизм и отправить его на военные галеры или в исправительный дом, где изготавливалось парусное полотно для кораблей, и шилась форма для солдат. Мальчик мучительно размышлял, как бы ему выбраться за ворота тюрьмы.

Однажды, когда он чистил на кухне брюкву, жена одного вёльнера сказала ему:

–Эй, парень, иди, вынеси ведро с мусором!

–А куда его нести? – спросил Друд.

–За ворота. Вытряхнешь в сточную канаву – и живо обратно.

–Но меня не выпустят.

–Я крикну сторожу, чтобы выпустил. Только ты веди себя без глупостей, не вздумай бежать. Всё равно тебя схватят. Тогда уж поркой не отделаешься.

Друд с отвращением взял за верёвку мусорное ведро и и пошёл к воротам. Его действительно пропустили. Оказавшись на улице, он сел на корточки и старательно стал вытряхивать содержимое ведра в канаву. Старательность его заключалась в особой тщательности, с которой он стучал по дну ведра, одновременно зорко осматривая улицу. Перед тюрьмой находилась небольшая площадь. Прямо напротив располагалось серое здание суда, а слева, чуть подальше, – постоялый двор. Как раз в этот момент возле двора стоял дилижанс, в который садились пассажиры.

Сердце Друда сжалось от желания бросить проклятое ведро и бежать отсюда, но сделать это днём, на людной улице, не зная дороги, было бы глупостью.

–Эй, тюремная пташка, а ну, лети обратно! – раздался окрик сторожа.

Покраснев под взглядами прохожих, Друд вернулся в тюрьму.

Следующие две недели возможности снова выйти за ворота не представилось. Мать коменданта, узнав, что Друд туда выходил, сурово отчитала жену вёльнера, заставившую его выносить ведро. Мальчик при этом получил свою долю нравоучений и предупреждений о последствиях попытки к бегству. Друд слушал, опустив глаза, с непроницаемым лицом. Тайно он воровал корки хлеба, толок их и хранил крошки в узелке за пазухой.

После ссоры между матерью коменданта и женой вёльнера, получившей выговор, между женщинами словно пробежала кошка. Однако жена вёльнера не решалась открыто перечить матери начальника своего мужа, а исподтишка делала пакости Друду, так как он послужил причиной её неприятностей. Она то и дело обвиняла его в лени, нерасторопности, неуклюжести, цеплялась ко всякому его слову и движению. Молчаливое терпение со стороны мальчика только ещё больше раззадоривало злую бабу.

Однажды вечером, когда на кухне никого не было, взгляд жены вёльнера упал на мусорное ведро. Накануне туда выбросили потроха рыбы, поэтому от ведра шёл тяжёлый смрадный запах.

– Эй, парень, иди, вынеси ведро с мусором! – велела она Друду, решив втайне отомстить своей обидчице, нарушив её запрет.

Друд молча взял ведро и направился к воротам. Сонный сторож его выпустил, едва глянув, кто идёт.

На улице было уже темно, только возле постоялого двора горели огни дилижанса, в который садились последние пассажиры.

Друд поставил ведро и оглянулся. Из двора тюрьмы лился слабый свет фонаря, висевшего перед домом сторожа. Улица была пустынна.

«Сейчас или никогда, – подумал Друд. – В другой раз может не повезти».

Кучер стегнул лошадей. Дилижанс, покачиваясь, покатился по мостовой. В три прыжка Друд нагнал его и вскочил на подножку сзади.

Когда-то Кистоль был замковым городом, но он разросся, и городская стена оказалась в его центре. Новая стена так и не была возведена, поэтому на выезде в данном направлении пропускного пункта не было. Дилижанс беспрепятственно покинул город и покатил по просёлочной дороге.

7.

Друд встречает странного студента

Глубокой ночью дилижанс остановился у постоялого двора в какой-то деревне. Навстречу вышел хозяин с фонарём, чтобы осветить дорогу прибывшим, которые все намеревались заночевать в его заведении. Друд, опасаясь, что его заметят работники, кувыркнулся в кусты, росшие у плетня. Его могли задержать как подозрительного бродягу до выяснения обстоятельств.

Когда движение перед постоялым двором прекратилось, и все люди ушли спать, Друд высунулся из своего убежища, огляделся и прислушался. В темноте смутно виднелись плетни, ветви растущих за ними деревьев и дорога. Сонно шелестели листья, где-то взбрёхивали собаки.

Деревню следовало покинуть до утра. Мальчик не знал её расположения, а потому решил идти по дороге, направляясь в противоположную от города сторону. Он шёл медленнее, чем мог бы, потому что не имел обуви. Когда на востоке стало светлеть, деревня ещё оставалась в поле видимости. По обеим сторонам от дороги раскинулась холмистая равнина. Слева, на крутых склонах балки, рос берёзовый лес. На дне балки покачивалась осока, поэтому Друд решил спуститься в неё и поискать ручей, а затем в лесу обдумать своё положение. Найденный ручеёк оказался слабеньким, он едва сочился между камней. Друд наклонился, заложил волосы за уши и с трудом напился. Когда он поднял голову, то увидел, что от деревни отделилось облачко пыли. Это были конники, скакавшие во весь опор.

Друд заметался на берегу ручья, а затем полез вверх по склону балки, надеясь укрыться среди деревьев. Берёзовый лес весь просвечивался. В высоте неподвижно свисающих ветвей с маленькими резными листочками тенькали птички. Вокруг царили покой и прохлада.

Зацепившись ногой за корень, мальчик растянулся на земле. Лохматые папоротники, покачнувшись, сомкнулись над ним. Несомненно, это было лучшее убежище. Друд ничего не видел, но и его никто не видел.

Стук копыт на дороге быстро приближался. Несколько всадников, отделившись от отряда, спустились в балку. Их лошади фыркали, шумно раздвигая траву.

– Нет здесь никого! – крикнул один всадник.

– Вон в тех зарослях ещё поищи! – ответили ему.

–И здесь нет! – ответил всадник, со свистом рубанув кусты саблей. – Может, он вообще не сюда бежал?

–А куда? Все бегут в Ваноццу. Не на побережье же ему бежать! Поднимись наверх, посмотри там! – посоветовали с дороги.

–Да здесь весь лес светится, – ответил всадник. – Лучше поглядеть с другой стороны.

–Послушайте, – вмешался кто-то ещё, – а с чего вы решили, что он пойдёт в Ваноццу по главной дороге? Здесь есть ещё просёлочная через Коровий ручей. Он может добраться до Лидона, а там сесть на почтовую карету до Ваноццы.

После небольшой словесной перепалки отряд поскакал в сторону Коровьего ручья.

Дождавшись, когда шум утихнет, Друд поднял голову, сел в траве и понял, что он не один, потому что рядом с ним оказался незнакомый молодой человек с бледным веснушчатым лицом и густыми рыжими волосами, перетянутыми сзади лентой. Он сидел на земле, прижавшись спиной к двум сросшимся берёзам. На нём был чуть потёртый чёрный кафтан.

Увидев, что Друд на него смотрит, молодой человек подмигнул и спросил:

–Скрываешься?

–А вы? – спросил, в свою очередь, Друд.

–Я первый задал вопрос. Отвечай.

– Буду я разговаривать с первым встречным!

– Можешь не говорить. Я знаю, что ты скрываешься, иначе, зачем ты сиганул, как заяц, в кусты?

– А что же вы спрятались, если вам нечего бояться?

– Ладно, не сердись. Давай знакомиться. Меня зовут Мельхиор Баллири. Я учусь в Ваноцце, в университете, на медицинском факультете.

– А меня зовут Эберт, – соврал Друд, назвавшись именем отца. – Что вы здесь делаете?

–То же я мог бы спросить у тебя, – засмеялся Мельхиор, поднимаясь и отряхивая с бархатных штанов траву, – но я тебе отвечу. Если ты знаешь, вновь началась война с Северными провинциями. Между тем, излишним патриотизмом у нас никто не страдает. Поэтому наместник повсюду разослал отряды, чтобы хватать всех годных для военной службы. Эти молодчики прицепились ко мне ещё вчера, в гостинице, так что пришлось расшвырять их всех и бежать. По закону они не имеют права хватать меня и насильно отправлять в солдаты, чтобы биться против своих.

–И теперь вы отправляетесь в Ваноццу? – спросил Друд.

–Да, я возвращаюсь домой, а ты?

–Я тоже иду в Ваноццу, – ответил Друд.

Слабо представляя географию Скалла- Веры, он тем не менее помнил, что Ваноцца является столицей провинции. Ещё в тюрьме он думал о том, что если выберется, то отправится в Ваноццу. Офицер Морны упоминал, что это большой порт. Друд надеялся, что сможет наняться на большой корабль и попасть в какую-нибудь нейтральную страну, а оттуда – в Северные провинции.

–А что ты будешь делать в столице? – поинтересовался студент.

–Поищу какую-нибудь службу. Может, наймусь на корабль.

– Должно быть, мечтаешь о дальних странах, – усмехнулся студент. – Только вряд ли тебе повезёт. Сейчас даже торговые корабли конфискуются для ведения военных действий. Ты же не хочешь попасть в военный флот и стрелять в своих?

–Нет, не хочу, – согласился Друд.

–Я заметил, что у тебя очень странный выговор. Откуда ты родом?

–С севера, – ответил Друд, вспомнив предположения коменданта.

–С севера? – удивился Мельхиор. – А из какой местности?

Друд почувствовал, что попался, но тут же нашёлся:

–А зачем вам? Я же не спрашиваю, откуда вы.

– Верно, – засмеялся Мельхиор, – я сам сказал. А почему ты скрылся, когда увидел солдат?

– Лишняя предосторожность не помешает. Вы сами сказали, что они ищут, кого бы забрить в солдаты.

– Это правда. Ну, что ж, прощай, Эберт.

Мельхиор Баллири поднял из травы чёрный кожаный саквояж и надел шляпу. Друд вдруг испугался, что этот человек, вызвавший у него опасения и недоверие в первые минуты знакомства, уйдёт.

–Постойте! – воскликнул он. – Погодите! Позвольте мне идти с вами. Я не знаю дороги.

–Тебе неудобно идти со мной. Ты слышал, меня ищут и на дороге, ведущей в Ваноццу, и на дороге, ведущей в Лидон. Мне придётся пробираться окольными путями.

–Господин Баллири! – снова окликнул его Друд. – Возьмите меня с собой. Вы же не знаете, куда поехали солдаты. Я буду заходить в деревни первым и слушать, не говорят ли о вас. Всё, что хотите, буду делать, только возьмите.

Студент задумался. Видно было, что лишняя обуза ему ни к чему, однако, подумав, он не очень охотно, но всё-таки согласился. Они стали спускаться по противоположной стороне балки. Друд старался не отставать, но босиком это было очень трудно. Путники двинулись прочь от дороги вдоль межей полей. Сначала студент долго молчал, потом стал задавать вопросы. Друд, больше занятый тем, как бы не наступить на камень или острую траву, кое–как отвечал. Он опасался, что если Баллири заметит, как ему больно и трудно идти, то бросит его.

– Стало быть, ты с севера? – снова начал студент.

–Да, с севера, – ответил Друд, почти не солгав: его родной Мирлауд находился на севере от Скалла- Веры.

– Судя по выговору, из местности Глэн- Ферри или Глэн-Карлайл.

–Примерно оттуда.

–Ты родился в деревне?

–Да, –сказал Друд, радуясь, что хоть тут он скажет правду.

–Она была ближе к Глэн- Ферри или Глэн-Карлайлу?

–Не знаю. По-моему, одинаково от обоих.

–Как зовут твою мать?

–Кассандринэ.

– А отца?

– Эберт.

– Он крестьянин?

– У него корабли.

– Корабли? Наверно, лодка?

– Ну да, лодка.

– Значит, он рыбак?

– Вроде того.

– Как же ты очутился на юге, Эберт? Родители, наверно, волнуются.

Друд чуть не сказал, что они умерли, но тут же осёкся, подумав, что слова его могут осуществиться на самом деле, поэтому он только буркнул:

– Не думаю.

Студент ускорил шаги, Друд начал отставать. Он чувствовал, что Мельхиор не очень к нему расположен, однако продолжал идти за ним.

Когда солнце было уже высоко, путники расположились под высоким деревом и перекусили. Увидев корку, которую Друд накануне стянул на кухне, студент выделил ему из своих запасов сыра. Всё время, пока они ели, Друд чувствовал, что за ним наблюдают.

После обеда путники вышли на дорогу, по обеим сторонам которой поднимались крутые склоны, покрытые густой травой и кустами шиповника. Наверху рос берёзовый лес. Мельхиор сказал, что идти по дороге – безумие, а потому он пойдёт лесом. Друд сразу понял, что с его болевшими и гудевшими ногами туда не подняться и ответил, что останется на дороге. Когда фигура студента скрылась в зарослях шиповника, мальчик побрёл вперёд один. Несколько раз он поднимал голову, но никого не увидел. Дойдя до места, где лес кончался, Друд оглядел деревья и позвал Мельхиора. Ответом ему было только стрекотание кузнечиков. Всё стало ясно. Мельхиор отвёл его подальше от дороги, где он мог нарваться на солдат и рассказать о своём спутнике, а затем бросил. Друд остался один, в незнакомом месте, без денег и помощи. Усталость и боль словно навалились на него. Мальчик сел на пыльную траву, закрыл глаза и обхватил руками голову. Горечь заполнила его сердце. Ему захотелось умереть.

Между тем. Мельхиор Баллири не исчез. Он стоял, скрывшись в густом подлеске, придерживая рукой ветку рябины, и наблюдал, что будет делать его спутник. На лице его отражалась борьба чувств: Баллири то сердился на Друда, зачем он ему встретился, то ощущал угрызения совести, что оставил его беспомощным на дороге. Наконец, он махнул рукой и спустился вниз.

– Ну, что ты, Эберт? – как ни в чём не, бывало, спросил студент. – Что загрустил?

Мальчик поднял на него глаза. Ему было стыдно признаться в своих подозрениях, что студент хотел его бросить, поэтому он сказал:

–У меня болят ноги. Дальше я идти не могу.

Мельхиор присел на корточки и присвистнул, увидев, как сильно сбиты и стёрты его ступни. Он достал из саквояжа шейный платок, разорвал его на две части и перевязал Друду ноги.

– Пойдём потихоньку, здесь нельзя оставаться, – сказал студент, помогая ему подняться.

Теперь они шли значительно тише. Друд молчал, только лицо его иногда болезненно передёргивалось. Баллири был мрачен. Когда начало смеркаться, их нагнала крестьянская телега.

–Хозяин! – окликнул сидевшего в телеге крестьянина студент. – Далеко ли имение Загорки?

– Загорки? – удивился тот. – Отродясь не слышал, чтобы в окрестностях было такое имение.

– Ну, как же? – продолжил студент. – Мы вылезли из почтовой кареты на Свином подворье, потому что нам сказали, что если мы пойдём по этой дороге, то непременно к вечеру попадём в Загорки.

– А кто же хозяин этих самых Загорок? – спросил крестьянин.

– Отставной полковник Фиборс Лентон. Разве вы не слышали о таком? – в свою очередь удивился студент. – У него ещё имение под Ваноццей. А недавно он купил Загорки. Я – учитель его детей, а это – пастух из прежнего имения. Хозяин велел нам явиться в Загорки, а управляющий объяснил, как туда добраться.