Полное собрание малой прозы

Словно очнувшись от кошмара, я вошла в наш чистый дом, где в огромном камине горели аккуратно уложенные поленья, дуб поблескивал, а мать спустилась по лестнице в своем пышном платье и безупречно чистом чепце на голове. Однако морщинки на ее лице и суровый голос, подумала я вдруг, быть может, связаны с тем, что она всегда видела то, что сегодня увидела я.

(5)

Май.

Весна означает нечто большее, чем появление зелени, ибо поток жизни, кружащий вокруг Англии, вновь освободился ото льда, и мы на нашем маленьком острове снова чувствуем, как прилив бьется о наши берега. За последнюю неделю или две на дорогах были замечены странные путники: либо паломники и торговцы, либо джентльмены, которые путешествуют группами в Лондон или на север. В это время года разум становится нетерпеливым и полным надежд, хотя тело должно оставаться неподвижным. Ибо по мере того, как прибавляется день, а с запада проникает какой-то новый свет, может показаться, будто над землей распространяется более белый свет, непохожий на обычный, и можно почувствовать, как он касается век, когда гуляешь или сидишь и шьешь.

В разгар весеннего ажиотажа и суматохи, одним ясным майским утром мы увидели человека, который шел по дороге быстрым шагом и размахивал руками, словно с кем-то разговаривая. За спиной у него была огромная сумка, в одной руке он держал толстую пергаментную книгу, периодически заглядывая в нее. Все это время он выкрикивал слова в такт шагам, а голос его становился то громче, то тише, угрожая или жалуясь, пока мы с Джереми прятались за живой изгородью. Однако мужчина все равно заметил нас, снял шляпу и отвесил глубокий поклон, на что я ответила реверансом так чинно, как только могла.

– Госпожа, – сказал он раскатистым, словно летний гром, голосом, – могу я спросить: эта дорога ведет в Лонг-Уинтон?

– Да, он всего в миле отсюда, сэр, – ответила я, а Джереми указал направление палкой.

– Что ж, сэр, – продолжил он, закрыв книгу и как будто вернувшись в реальность, – могу я спросить, есть ли здесь дом, в котором мне будет легче всего продать свои книги? Я проделал долгий путь из Корнуолла, пою песни и пытаюсь продать рукописи, которые у меня с собой. Моя сумка все еще полна ими. Времена нынче не благоприятствуют песням.

И правда, этот человек, несмотря на румяные щеки и крепкое телосложение, одет был так же плохо, как и любой батрак, а ходить в его залатанных сапогах, наверное, сущее мучение. Но чувствовалась в нем какая-то веселость и учтивость, словно прекрасная музыка собственных песен вдохновляла его, делала более возвышенным.

Я потянула брата за руку и сказала:

– Мы сами живем в этом доме, сэр, и с радостью покажем вам дорогу. Я была бы очень рада посмотреть ваши книги.

Веселый огонек в его глазах тут же погас, и он сурово спросил меня:

– Вы умеете читать?

– О, Джоан – настоящий книжный червь, – воскликнул Джереми, начав разговор и потянув меня за собой. – Расскажите нам о своих путешествиях, сэр. Вы бывали в Лондоне? Как вас зовут?

– Меня зовут Ричард, сэр, – улыбнулся путник. – Несомненно, есть и фамилия, но я ее никогда не слышал. Я родом из Гвивиана, что в Корнуолле, и могу спеть вам больше корнуоллских песен, госпожа, чем любой другой житель герцогства. – Он повернулся ко мне и взмахнул рукой, в которой держал книгу. – Вот, например, в этом томике собраны все истории о рыцарях Круглого стола; они написаны рукой самого мастера Энтони [?], а рисунки сделаны монахами из Карн-Бриа. Я дорожу этой книгой больше, чем женой и детьми, ибо у меня их нет; она для меня – еда и вода, потому что я получаю ужин и ночлег за то, что пою из нее сказки; она для меня – конь и посох, ибо благодаря ей я проделал большой путь; и это лучшая из всех спутниц, ибо она всегда может спеть мне что-нибудь новое, и она замолкает, когда я хочу отдохнуть. Подобной книги не сыскать!

Никогда я не слышала, чтобы кто-нибудь говорил так, как он. Его не заботило ни точное выражение собственных мыслей, ни то, понимаем ли мы вообще, о чем он говорит. Но казалось, что произнесенные слова дороги ему, независимо от того, говорит он в шутку или всерьез. Мы дошли до нашего двора, и он приосанился, вытер носовым платком сапоги и попытался быстрыми движениями пальцев привести в порядок свою одежду. Кроме того, он прочистил горло, готовясь петь. Я побежала за матерью, которая медленно подошла и посмотрела на него из верхнего окна, прежде чем пообещала его выслушать.

– У него в сумке полно книг, мама, – убеждала я, – у него есть все Сказания о короле Артуре и Круглом столе; смею надеяться, он сможет рассказать нам, что стало с Еленой, когда ее увез муж. Матушка, давай же послушаем его!

Она посмеялась над моей нетерпеливостью, но велела позвать сэра Джона и была в хорошем настроении, ведь утро стояло чудесное.

Когда мы спустились, Ричард расхаживал взад-вперед, рассказывая моему брату о своих странствиях: как он ударил одного человека по голове, а другому крикнул «ну-ка попробуй», и все они разбежались. Но тут он увидел мою мать и, как принято, снял шляпу.

– Дочь сказала мне, что вы приехали из чужих краев и умеете петь. Мы всего лишь деревенские жители и поэтому, боюсь, очень мало знакомы с легендами о других краях. Но мы готовы слушать. Спойте нам что-нибудь о вашей земле, а потом, если пожелаете, разделите с нами трапезу, и мы с удовольствием послушаем новости из ваших краев.

Мать присела на скамью под дубом, и сэр Джон, пыхтя, встал возле нее. Она велела Джереми открыть ворота и впустить любого из наших людей, кто захочет послушать. Они входили робко, но с любопытством, и стояли, глядя с разинутыми ртами на мастера Ричарда, который снова взмахнул перед ними шляпой.

Он встал на небольшую кочку, поросшую травой, и высоким мелодичным голосом начал историю о сэре Тристраме и леди Изольде47.

Он перестал улыбаться и смотрел мимо нас прямым, неподвижным взглядом, словно черпая слова из какого-то видения, стоявшего перед глазами. По мере того как рассказ становился все более напряженным, голос усиливался, кулаки сжимались, он делал шаг вперед и вытягивал руки, а потом, когда влюбленные расстались, он, казалось, увидел, как Леди удаляется от него, и взгляд его устремился вдаль, пока видение не растаяло, а руки не опустились. Затем Тристрама ранят в Бретани48, и он слышит, что Принцесса плывет к нему по морю.

Но я не могу объяснить, почему мне показалось, будто воздух был полон рыцарей и дам, они ходили среди нас рука об руку, бормоча и не замечая живых, а затем из тополей и буковых деревьев выплывали серые фигуры со сверкающими драгоценными камнями, и утро вдруг наполнилось шепотом, вздохами и причитаниями влюбленных.

Но тут голос смолк, и все эти фигуры исчезли, унеслись по небу на запад, где они и обитают. А когда я открыла глаза, мужчина, серая стена и люди у ворот будто всплыли из каких-то глубин и осели на поверхности, и остались там, ясные и холодные.

– Бедняжки! – сказала моя мать.

Тем временем Ричард был похож на человека, у которого что-то выскользнуло из рук и который теперь хватал пустой воздух. Он взглянул на нас, и у меня возникло желание протянуть руку и успокоить его, сказать, что он в безопасности. Но тут Ричард опомнился и улыбнулся, словно у него действительно был повод для радости.

Он увидел толпу у ворот и затянул веселую песенку о смуглой девушке и ее возлюбленном, а люди ухмылялись и притопывали. Затем моя мать велела нам идти к столу и усадила мистера Ричарда по правую руку от себя.

Он ел так, будто прежде питался шиповником и боярышником, а воду пил из ручья. Когда мясо унесли, он торжественно открыл сумку и выложил на стол разные вещи. Чего там только не было: и застежки, и броши, и ожерелья из бус, а еще множество листов пергамента, сшитых вместе, хотя ни один из них не совпадал по размеру с его книгой. И тогда, увидев в моих глазах живой интерес, он вложил мне в руки драгоценный том и велел рассмотреть рисунки. Это и правда была изумительная работа: заглавные буквы обрамляли ярко-голубое небо и золотые одеяния, а посреди текста имелись широкие цветные рисунки, изображавшие процессию принцев и принцесс, и города с церквями на крутых скалах, и синее море, разбивающееся под ними. Они были подобны маленьким зеркалам, отражавшим те образы, которые я видела проплывающими в воздухе, но здесь они были увековечены.

– А вы когда-нибудь видели подобные зрелища? – спросила я его.

– Они открываются тем, кто ищет, – загадочно ответил он, забрав у меня рукопись, перевязав обложку и спрятав за пазухой.

Снаружи рукопись была пожелтевшей и потрепанной, словно миссал любого благочестивого священника, но внутри блистательные дамы и рыцари двигались под непрекращающуюся мелодию прекрасных слов. В своем плаще он спрятал целый волшебный мир.

Мы предложили ему ночлег и не только, если он останется и споет еще. Однако он прислушивался к нашим мольбам не больше, чем сова в зарослях плюща, и он лишь сказал: «Я должен идти своей дорогой». К рассвету он покинул дом, а нам показалось, будто необычная птица на мгновение села на нашу крышу, а потом полетела дальше.

(6)

Летнее солнцестояние.

Наступает неделя, а может, всего один день, когда год достигает своей наивысшей точки; какое-то время он будет балансировать в этом положении, словно в величественном созерцании, а затем медленно спустится, как монарх со своего трона, и сам окутается тьмой.

Но цифры – скользкая, ненадежная вещь!

В данный момент у меня такое чувство, будто я взмыла в безмятежную высь, на могучую спину мира. Мир в стране и процветание нашего маленького уголка – ведь мой отец и братья сейчас дома – вот что составляет мое счастье; взгляд беспрепятственно скользит с гладкого небесного купола на крышу нашего дома, и они словно единое целое.

Таким образом, было решено, что летнее солнцестояние – самое подходящее время для нашего паломничества к святилищу Пресвятой Богородицы в Уолсингеме49, тем более что в этом году мне предстоит за многое ее поблагодарить и помолиться о большем. Моя свадьба с сэром Эмиасом назначена на двадцатый день декабря, и мы заняты приготовлениями. Поэтому вчера я отправилась в путь на рассвете и пошла пешком, дабы показать, что я смиренно иду к святыне. А долгий путь – это, несомненно, лучшая подготовка к молитве.

Пусть душа будет бодрой, как вскормленная пшеницей лошадь; пускай она встает на дыбы и мчится, пускай швыряет вас из стороны в сторону. Ничто не удержит ее на дороге, и она понесется по росистым лугам, сминая копытами тысячи нежных цветов.

Но день становится жарче, и вы можете вывести ее, все еще пружинящим шагом, назад на прямую дорогу, и она будет нести вас легко и быстро, пока полуденное солнце не вынудит сделать привал. По правде говоря, и без преувеличений, разум легко выбирается из лабиринта застоявшегося духа, подгоняемый парой бодрых ног, и самой душе становится легче от всего этого. Таким образом, за три часа, проведенные в дороге на Уолсингем, меня посетило столько мыслей, что их хватило бы на целую неделю, проведенную взаперти.

И мой ум, который поначалу был резв и весел, словно ребенок в игре, постепенно успокоился, хотя радость в нем сохранялась. Я думала о важных вещах: о старости, бедности, болезни и смерти, – понимая, что мне непременно придется с ними столкнуться, и о тех радостях и печалях, которые поочередно преследовали меня по жизни. Мелочи жизни больше не радовали и не дразнили меня, как прежде. И хотя мне от этого было нелегко, я чувствовала также, что пришло время, когда такие чувства подлинны, и пока я шла, мне казалось, что можно погружаться в эти чувства точно так же, как я погрузилась в иллюстрированную рукопись мастера Ричарда.

Я представляла эти чувства как хрустальные сферы, заключающие в себе шар из воздуха и земли, а внутри них трудятся крошечные мужчины и женщины, словно под куполом самого неба.

Уолсингем, как всем известно, – это деревушка на вершине холма. Но, идя по зеленой равнине, вы еще издалека видите возвышенность, которая поднимается над вами, пока вы не доберетесь до деревушки. Полуденное солнце освещало нежную зелень и голубизну болотистой местности, и казалось, что идешь по мягкой плодородной земле, сияющей и будто нарисованной, к суровой вершине, где свет падает на что-то бледное, как кость, и устремленное ввысь.

Наконец я достигла вершины холма, присоединившись к потоку паломников, и мы взялись за руки, дабы показать, что мы пришли смиренно, как обычные люди, и преодолели остаток пути вместе, распевая «Miserere» [текст пятидесятого псалма].

Там были мужчины и женщины, хромые и слепые; одни в лохмотьях, другие верхом; признаюсь, мой взгляд с любопытством скользил по их лицам, и на мгновение я с отчаянием подумала, что это ведь ужасно, что плоть и [болота?] разделяют нас. Все они могли бы рассказать забавные странные истории.

Но тут бледный крест с Образом бросился мне в глаза, и я с благоговением сосредоточила на нем все свое внимание.

Не стану притворяться и скажу, что лик Богородицы показался мне суровым: бури и зной выбелили его, придали ему жесткий вид, а попытка поклониться Ей, как это делали другие вокруг меня, заполнила мой ум образом, столь огромным и ослепительным, что для иных мыслей там просто не осталось места. На мгновение я поклонилась Ей так, как ни одному мужчине или женщине, и губами припала к Ее одеянию из шершавого камня. Белый свет и жар обрушились на мою непокрытую голову, а когда экстаз прошел, земля под холмом внезапно развернулась передо мной, словно знамя.

(7)

Осень. Наступила осень, моя свадьба не за горами. Сэр Эмиас – настоящий джентльмен; он относится ко мне с большой учтивостью и надеется сделать меня счастливой. Ни один поэт не смог бы воспеть наши ухаживания, и, признаться, с тех пор как я стала читать о принцессах, меня иногда огорчает, что моя собственная судьба так мало похожа на их судьбу. Но ведь они не жили в Норфолке во времена гражданских войн, а мать говорит, что правда всегда лучше вымысла.

Чтобы подготовить меня к обязанностям замужней женщины, она позволила мне помогать ей в управлении домом и землями, и я начинаю понимать, как много времени будет уходить на мысли, не имеющие ничего общего с мужчинами или счастьем. Овцы, лес, урожай, люди – все это нуждается в моей заботе и внимании, когда мой господин будет в отъезде, то есть довольно часто, а если времена останутся такими же неспокойными, как сейчас, то мне придется выступать также в роли главного наместника, распоряжаясь его силами против врага. А еще я ведь буду выполнять свою женскую работу по дому. Воистину, как говорит матушка, времени на принцев и принцесс не останется! И она продолжила излагать мне то, что называет своей теорией владения: как в наше время человек становится правителем маленького острова, расположенного посреди бурных вод, как он должен его возделывать, проводить дороги и надежно ограждать от приливов, и однажды, возможно, воды утихнут, а этот участок земли будет готов к тому, чтобы стать частью нового мира. Такова ее мечта о будущем Англии, и всю жизнь мать стремилась привести свою провинцию в порядок так, чтобы она стала одним твердым клочком земли, по которому можно будет ходить без опаски. Она внушает мне надежду, что я доживу до того времени, когда вся Англия обретет прочность, и, если это случится, я еще поблагодарю свою мать и других женщин, подобных ей.

И хотя я глубоко чту мать и уважаю ее слова, мне, признаться, трудно принять их мудрость без тяжкого вздоха. Кажется, она не мечтает ни о чем большем, нежели твердая земля, поднимающаяся из тумана, которым она сейчас окутана, а самая прекрасная перспектива будущего в ее воображении – это, видимо, широкая дорога, проходящая через всю страну; дорога, на которой она видит длинные вереницы непринужденно едущих всадников; бодро странствующих и безоружных паломников; и повозки, которые гружеными едут к побережью и возвращаются не менее груженными товарами с кораблей. Еще она, наверное, мечтает об огромных, издалека видных поместьях с засыпанными рвами и снесенными башнями, с открытыми для любого прохожего воротами и столом, за которым гость или слуга может разделить трапезу с хозяином. И будут бескрайние поля, усеянные пшеницей, и пастбища, полные скота, и каменные домики для бедняков. Записывая все это, я вижу, что она желает добра и нам тоже следует этого желать.

Но в то же время, живо представляя себе эту картину, я не могу назвать ее приятной для глаз, и мне, полагаю, будет трудно дышать на этих гладких светлых дорогах.

И все же я не могу сказать, каким именно мне видится будущее, хотя жажду этого и каким-то тайным образом мечтаю его увидеть. Ибо часто, все чаще и чаще с течением времени, я обнаруживаю, что внезапно замираю во время прогулки, будто меня останавливает странный новый облик земли, которую я так хорошо знаю. В нем есть намек на что-то, но оно исчезает прежде, чем я успеваю понять, на что именно. Будто на хорошо знакомом лице проскальзывает необычная улыбка, пугающая, но в то же время манящая.

Последние страницы

Вчера ко мне зашел отец, когда я сидела за столом, за которым пишу эти строки. Он немало гордится моим умением читать и писать, чему я училась в основном сидя у него на коленях.

Но когда он спросил, что именно я пишу, я растерялась и пробормотала, что это «Дневник», и прикрыла страницы руками.

– Ах, – воскликнул он, – если бы только мой отец вел дневник! Но он, бедняга, не мог написать даже своего имени. Джон, Пирс и Стивен лежат в церкви вон там, и от них не осталось ни строчки, и мы не знаем, хорошими они были людьми или плохими, – так он говорил, пока я опять не побледнела. – И то же самое скажет обо мне мой внук, – продолжал он. – Если бы только я мог сам написать строчку: “Я – Джайлс Мартин; мужчина среднего роста, темноволосый, со смуглой кожей, ореховыми глазами и усами; я умею читать и писать, но с трудом. Я езжу в Лондон на лучшей гнедой кобыле, какую только можно найти в графстве”. Что еще мне сказать? И захотят ли они это слышать? И кто будут эти они? – рассмеялся он, привыкший заканчивать свою речь смешком, даже если начинал говорить серьезно.

– Ты же хочешь узнать о своих предках, – сказала я, – так почему бы им не хотеть узнать о тебе?

– Мои предки были такими же, как я, – сказал он, – все они жили здесь; пахали ту же землю, что и я; женились на деревенских женщинах. Войди они сейчас в дверь, я бы тут же узнал их и ничуть не удивился. Но потомки… – Он развел руками. – Кто знает, что там, в будущем? Нас может смыть с лица земли, Джоан.

– О нет, – воскликнула я, – я уверена, что мы будем жить здесь всегда.

Это втайне обрадовало отца, ибо нет человека, который больше бы заботился о своей земле и своем имени, хотя он всегда будет считать, что, если бы мы были более благородных кровей, нам не пришлось бы так долго жить без перемен.

– Что ж, Джоан, тогда ты должна сохранить свои записи, – сказал он, – или, вернее, я должен сохранить их за тебя. Ты ведь покинешь нас; правда, уедешь недалеко, – быстро добавил он, – а имена мало что значат. И все же я бы хотел иметь что-нибудь на память о тебе, когда ты уедешь, и у наших потомков будет повод уважать по крайней мере одного из нас, – он с огромным восхищением смотрел на мой аккуратный почерк. – А теперь, девочка моя, пойдем со мной в церковь: хочу проследить за резьбой на надгробии моего отца.

Идя с отцом, я думала о его словах и о множестве листов, лежащих в моем дубовом столе. С тех пор как я с такой гордостью взялась за перо, опять наступила зима. Я подумала о том, что в Норфолке мало женщин, которые занимались бы тем же, и, если бы не моя гордость, думаю, я бы давно бросила это занятие. Ибо, воистину, в бледной череде моих дней нет ничего достойного рассказа, а писать надоедает. И я думала, вдыхая резкий воздух зимнего утра, что если когда-нибудь и напишу еще, то это будет не о Норфолке и не о себе, а о рыцарях и дамах, о приключениях в чужих краях. Даже облака, несущиеся по небу с запада, принимают облик капитанов и солдат, и я не могу удержаться от того, чтобы дорисовывать им шлемы и мечи, а также прекрасные лица и высокие головные уборы, глядя на эти волны цветного тумана.

Но, как сказала бы моя мать, лучшие истории – это те, что рассказывают у камина, и я буду довольна, если закончу свои дни одной из тех старушек, которые зимними вечерами могут увлечь домочадцев рассказами о странных зрелищах, которые видели, и о подвигах, которые по молодости совершали. Я всегда считала, что такие истории отчасти приходят из ниоткуда, иначе почему они волнуют нас больше, чем то, что можно увидеть воочию? Уверена, что ни одна написанная книга с ними не сравнится.

Такой женщиной была дама Элсбет Аск. Став слишком старой, чтобы вязать и вышивать, она почти не вставала из своего кресла и целыми днями сидела, сцепив руки, у камина, и стоило только потянуть ее за рукав, как в глазах старушки вспыхивал огонек, и она рассказывала истории о битвах и королях, о великих вельможах и бедняках, пока воздух, казалось, не начинал двигаться и шептать. А еще она умела петь баллады, которые сама же и сочиняла, сидя в кресле. Мужчины и женщины, старые и молодые, проделывали огромный путь, чтобы послушать ее, ибо она не умела ни писать, ни читать. А еще они верили, что она может предсказывать будущее.

Итак, мы пришли в церковь, где похоронены мои предки. Знаменитый резчик по камню, Ральф из Нориджа, недавно сделал надгробие для моего деда, и теперь оно лежит почти готовое над его телом. Когда мы вошли, в полумраке церкви уже горели свечи. Мы встали на колени и прошептали молитвы за упокой его души, а потом отец удалился, чтобы поговорить с сэром Джоном, оставив меня за моим любимым занятием – читать имена и вглядываться в лица моих умерших родственников и предков. В детстве эти белые каменные лица пугали меня, особенно когда я видела, что кто-то из них носил мое имя, но теперь, когда я знаю, что фигуры никогда не шелохнутся за моей спиной и всегда держат руки скрещенными, мне их жаль и хочется совершить какой-нибудь поступок, который бы их порадовал. Это должно быть что-то тайное и спонтанное – поцелуй или прикосновение, которые мы дарим живым людям.