- -
- 100%
- +
Охот протянул Кнату руку — так же, как вчера на поляне. Теперь настало время принять её.
— Иди, — сказал шаман. — Собери что хочешь взять с собой. Только помни: в Пустоземье тебе не понадобятся игрушки.
Кнат обвёл избу взглядом. Что ему было брать? Деревянного конька, вырезанного отцом? Тряпичную куклу, которую сшила бабка? Он вдруг понял, что ничего не хочет забирать. Всё это принадлежало тому Кнату — маленькому мальчику, который ещё верил, что его странности пройдут. А тот Кнат, которым он становился сейчас, не нуждался в вещах. Ему нужны были только знания. И сила.
— Ничего, — сказал он. — Я готов.
Мать всхлипнула. Отец опустил глаза. И тогда Охот, впервые за всё время, улыбнулся — едва заметно, уголками губ.
— Вот так и уходят, — сказал он негромко. — Без слёз. Слёзы — это вода, а вода размывает путь. Ты правильно сделал.
Он развернулся и вышел из избы. Кнат последовал за ним. На пороге он обернулся, чтобы в последний раз увидеть мать. Она стояла у стола, прижав кулаки к губам, и смотрела на него, не мигая. Кнат хотел что-то сказать — «прощай» или «не поминай лихом», — но понял, что слов таких нет. Есть только этот миг, который нужно просто пережить. Он кивнул ей. И перешагнул порог.
На улице его ждала деревня. Весь Белые Камни, казалось, высыпал на мороз, чтобы посмотреть, как уводят мальчика. Люди стояли вдоль улицы — угрюмые, испуганные, любопытные. Кто-то крестился, кто-то плевал через левое плечо, кто-то смотрел с надеждой: раз шаман забрал одного, значит, остальных не тронет. Староста, стоявший у своего двора, низко поклонился Охоту, но Охот не ответил. Он шёл, не глядя по сторонам, и его посох глухо стучал по убитой снегом земле. Кнат шёл следом, стараясь ступать так же уверенно, но сердце его колотилось где-то в горле.
Они миновали околицу. Здесь Охот остановился. Кнат тоже остановился и оглянулся. Деревня, залитая утренним светом, казалась сейчас маленькой и беззащитной. Дома, колодец, покосившаяся часовенка — всё это оставалось позади. И вместе с этим — всё, что он знал и любил. Он вдруг остро, до боли в груди, ощутил запах родного дыма. Печного, берёзового, смешанного с запахом свежего снега. Запах детства. Он замер, пытаясь удержать его в себе как можно дольше, но ветер подул с леса, и запах исчез.
— Не оглядывайся, — велел Охот, не оборачиваясь. — Там, куда мы идём, прошлое — якорь. Оно топит. Смотри вперёд.
Кнат пересилил себя и отвернулся. Лес стоял перед ним чёрной стеной, и в этой стене теперь была тропа, которую видел только шаман. Они вступили под сень деревьев. Снег здесь лежал ровный, нетронутый, и идти было легко. Охот шагал широко, не оглядываясь, и Кнату приходилось почти бежать, чтобы не отставать. Молчание между ними было не тяжёлым, а каким-то деловым. Так идут не в гости, а на работу. На важную, страшную, необходимую работу.
Часа через два пути, когда деревня осталась далеко позади, а лес стал гуще и темнее, Охот вдруг остановился. Кнат, запыхавшись, поравнялся с ним. Они стояли на краю небольшого оврага, из которого поднимался пар — видимо, там бил незамерзающий ключ. Вокруг росли вековые ели, и их лапы, припорошённые снегом, почти не пропускали свет. Было тихо, только где-то высоко в кронах посвистывал рябчик.
— Теперь слушай, — заговорил Охот, поворачиваясь к Кнату. — Это первый и самый важный урок. Не тот, что я дам тебе позже, с ножом и бубном. Этот урок — о том, что ты есть. Ты думаешь, ты особенный? Нет. Таких, как ты, рождается много. Почти в каждой деревне, в каждом стойбище есть ребёнок, который видит лишнее. Но одни сходят с ума, другие умирают, третьи всю жизнь прячутся. И только один из многих становится шаманом. Как думаешь, почему?
Кнат задумался. Он не знал ответа, но чувствовал, что дело не в везении.
— Потому что он не боится? — предположил он неуверенно.
Охот фыркнул.
— Все боятся, — отрезал он. — Я тоже боялся. И дед мой, первый шаман этого леса, боялся так, что волосы седели за одну ночь. Нет. Шаманом становится тот, кто не убегает. Кто идёт на страх, а не от него. Кто соглашается с тем, что он — не человек.
Он замолчал, давая Кнату переварить сказанное. Глаза его, чёрные и блестящие, буравили мальчика насквозь.
— Ты сейчас думаешь: «Как это — не человек?» — продолжил Охот. — Объясняю. Человек — это тот, кто живёт в мире людей и подчиняется его законам. А шаман стоит на пороге. Одной ногой — здесь, другой — там. Он не может полностью принадлежать ни тому, ни другому миру. И потому у шамана нет ни семьи, ни дома, ни даже имени. Есть только Путь. Ты готов к этому?
— Не знаю, — честно ответил Кнат.
Охот кивнул, будто другого ответа и не ждал.
— Хорошо, что не знаешь. Тот, кто говорит «да», ещё ничего не понял. Тот, кто говорит «нет», уже мёртв. А ты пока жив. Это главное.
Он снял с пояса небольшой кожаный мешочек, развязал его и достал горсть какого-то порошка — тёмного, с зеленоватым отливом. Порошок пах резко, травянисто, и на ладони шамана он будто светился изнутри.
— Открой рот, — велел Охот.
Кнат заколебался. Он знал, что шаманы используют дурман-траву, чтобы говорить с духами. Знал, что это опасно. Но выбора не было. Он открыл рот. Охот высыпал порошок ему на язык. Вкус был горький, едкий, и тут же по телу разлилось тепло. Мир поплыл.
— Это — сон-трава, — донёсся откуда-то издалека голос Охота. — Она откроет тебе глаза на то, что скрыто. Смотри и запоминай. Первое видение — самое сильное.
Кнат покачнулся. Лес вокруг него завертелся, потерял очертания. Ели превратились в тёмные колонны, снег под ногами стал жидким, как вода, и в этой воде отражалось небо, которого не было. А потом из ниоткуда, из самой сердцевины этого нового, текучего мира, вышли они. Тени. Не те, что живут в углах, — настоящие. Громадные, выше деревьев, с неясными очертаниями, напоминавшие то ли зверей, то ли людей, то ли то и другое разом. Они двигались медленно, словно под водой, и от них исходило гудение — низкое, утробное, от которого вибрировали зубы.
— Это хозяева, — шепнул Охот где-то рядом, но его голос звучал иначе, будто пропущенный через толщу земли. — Духи урочищ. Они пришли посмотреть на тебя. Не бойся. Не кланяйся. Просто стой.
Кнат стоял. Тени приближались, и каждая из них несла что-то своё: одна — запах падали, другая — холод, от которого трескалась кожа, третья — смех, похожий на плач ребёнка. Они обступили мальчика, и он почувствовал, как его разглядывают изнутри — не глазами, а чем-то иным, что проникало прямо в мысли. Ему стало страшно так, как не было никогда. Хотелось закричать, но голос пропал. Хотелось бежать, но ноги вросли в землю. Он только смотрел — и видел, как самая большая Тень, увенчанная рогами, медленно наклоняется к нему. От неё пахло дождём и старой кровью.
— Этот? — пророкотало где-то внутри Кнатовой головы. Слово не было сказано вслух, но он его услышал.
— Да, — ответил Охот. — Это он.
Тень замерла на мгновение, а потом отступила. За ней попятились и остальные. Гудение стихло. Лес начал возвращаться на место: ели снова стали елями, снег — снегом, и только горечь во рту напоминала о том, что всё это было наяву.
Охот стоял рядом и смотрел на Кната.
— Они признали тебя, — сказал он просто. — Теперь ты ученик.
Кнат, дрожа всем телом, опустился на снег. Его тошнило. Перед глазами ещё плыли круги, но главное он запомнил: эти глаза, вернее — отсутствие глаз, и этот голос, который прозвучал внутри. И ещё — он понял, что с этой минуты его жизнь перестала ему принадлежать. Но, как ни странно, это не пугало. Это приносило облегчение.
Охот дал ему напиться из фляжки — вода была ледяная, пахла хвоей и возвращала силы. Потом они двинулись дальше. Солнце уже перевалило за полдень, и косые лучи пробивались сквозь кроны, расчерчивая снег золотыми полосами. Где-то далеко, на севере, угадывались горы. Именно туда, в самое сердце Пустоземья, лежал их путь. Но пока они шли к месту, которое Охот называл «Первым капищем». Там, по его словам, должно было состояться посвящение. И там Кнат должен был принести свою первую жертву.
— Это будет олень, — сказал шаман, угадав незаданный вопрос. — Ты убьёшь его своими руками. И когда его дух выйдет, ты посмотришь ему в глаза. И запомнишь этот взгляд. Потому что когда-нибудь ты тоже уйдёшь — так же, как он. Взгляд уходящего — это зеркало. В нём видно, кто ты есть на самом деле.
Кнат ничего не ответил. Он вспомнил, как несколько лет назад отец резал свинью, и как она визжала, и как ему было жалко её до слёз. Тогда он убежал и спрятался на сеновале. Теперь бежать было некуда. И он знал: когда придёт время, он возьмёт нож. И сделает то, что должен.
Глава 3
Они шли через лес три дня.
В первый день Кнат ещё оглядывался. Ему казалось, что деревья позади смыкаются, отрезая путь назад, и он то и дело замедлял шаг, вслушиваясь в тишину — не донесётся ли издалека лай собак, не скрипнет ли колодезный журавль, не запоёт ли петух на околице. Но лес молчал. Он был полон звуков, но все они были чужие: шорох осыпающегося с ветвей снега, глухой стук дятла, далёкий крик неведомой птицы, похожий на скрип несмазанной двери. Ничего, что напоминало бы о доме. Дом остался где-то за пеленой морозного воздуха, за частоколом елей, за чертой, которую они пересекли, едва выйдя за околицу. И чем дальше они углублялись в чащу, тем призрачнее становились воспоминания. Лицо матери уже теряло чёткость, голос отца звучал в памяти приглушённо, как сквозь толщу воды. Кнату было страшно от того, как быстро стирается прошлое. Будто сам лес высасывал его, заменяя чем-то иным — пока непонятным, но неотвратимым.
Охот шёл впереди. Он не оборачивался, не проверял, поспевает ли мальчик, не предлагал привала. Его фигура в мохнатой малице сливалась со стволами, и порой Кнату казалось, что шаман — часть леса, его движущаяся тень. Лишь посох мерно постукивал по промёрзшей земле, и этот стук был единственным ориентиром. Кнат старался ступать след в след, но ноги у него были короткие, шаг Охота — широким, и вскоре он запыхался. Морозный воздух обжигал лёгкие, пот заливал глаза и тут же застывал на бровях инеем. Он не жаловался. Сказано было: «Не оглядывайся, смотри вперёд» — он и смотрел. Вперёд, где между стволов темнела бесконечная, ещё не пройденная тайга.
На второй день они сделали привал у ручья, который не замёрз даже в лютую стужу. Вода в нём была чёрная, маслянистая, и от неё поднимался пар. Охот велел Кнату напиться. Тот наклонился, зачерпнул ладонями — и одёрнул руки: вода оказалась горячей, почти обжигающей. Пахла она тухлыми яйцами и ещё чем-то сладковатым, напоминавшим запах ладана. Кнат выпил, превозмогая тошноту. Жидкость обожгла горло, но потом по телу разлилось приятное тепло, и усталость отступила.
— Это кровь земли, — сказал Охот, не дожидаясь вопроса. — Она выходит из глубин, где спят те, кто старше богов. Пей. Она даст тебе силу идти. Но не пей много — привыкнешь, и обычная вода станет для тебя ядом.
Кнат кивнул и запомнил. С каждым часом он начинал понимать, что учение Охота — не уроки в привычном смысле. Нет ни повторений, ни объяснений. Шаман роняет слова, как семена, и только потом, спустя дни или недели, они прорастают в сознании, обретая истинный смысл. Пока же нужно просто впитывать всё: запахи, звуки, ощущения. Мир вокруг становился плотнее, насыщеннее, и Кнат вдруг осознал, что начинает различать оттенки тишины. Лесная тишина не была пустотой — она была тканью, сотканной из множества неслышимых звуков. Где-то глубоко под снегом шевелились корни. В стволах деревьев, если прижаться ухом, гуляли соки — медленно, как кровь в жилах спящего великана. А высоко в небе, за серой пеленой облаков, кружили невидимые глазу токи воздуха, и по ним, как по струнам, пробегали дрожания — дыхание ветров, которые ещё не родились.
Охот заметил, что Кнат прислушивается.
— Слышишь? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да, — ответил мальчик. — Только не знаю что.
— Это лес дышит. Он всегда дышит, но люди глухи. Ты был глух, пока не выпил крови земли. Теперь твой слух просыпается. Дальше будет больше.
Ночью они развели костёр под выворотнем — огромной елью, вывороченной из земли вместе с корнями. Корни эти, толщиной с туловище взрослого мужика, торчали во все стороны, образуя подобие шалаша. Внутри было тесно, но тепло. Охот наломал еловых лап, бросил их на землю, и получилась лежанка, пахнущая смолой. Кнат забился в самый угол, завернулся в тулупчик — единственное, что он взял из дома, — и стал смотреть на огонь. Охот сидел напротив, скрестив ноги, и тоже смотрел в пламя. Отсветы плясали на его лице, делая его то моложе, то старше. Иногда казалось, что сквозь его черты проступает кто-то другой — более древний, с резкими, почти звериными скулами и горящими глазами. Кнат вспомнил рассказы деревенских стариков: будто бы шаманы умеют перекидываться в зверей. Может, и Охот умеет? Может, прямо сейчас его дух сидит где-то на ветке в обличье филина и смотрит на Кната сверху?
— Не гадай, — сказал вдруг Охот, словно прочитав мысли. — Перекидываться — бабьи сказки. Никто не умеет обращаться в зверя телом. Но духом — да. Духом я могу быть, где угодно. И ты научишься. Только сначала надо умереть.
— Умереть? — переспросил Кнат, и голос его дрогнул.
— Да. Умереть прежним. Сбросить человеческую шкуру, как змея. Ты думаешь, шаманом рождаются? Нет. Шаманом умирают. И воскресают уже другими. Это будет не скоро. Но будет. А пока спи. Завтра придём на место.
Кнат закрыл глаза. Ему казалось, что он не уснёт — слишком много впечатлений, — но усталость взяла своё. Он провалился в глубокий, без сновидений сон, и впервые за много дней его не мучили шаги в сенях и голоса за стеной. Лес принял его и баюкал, как дитя.
На третий день местность изменилась. Лес стал реже, но деревья — выше и толще. Это были кедры-великаны, каждый в три обхвата, с кронами, уходящими в самое небо. Под их сенью снега почти не было — толстый слой хвои мягко пружинил под ногами. Пахло смолой, грибами и чем-то неуловимо знакомым — тем самым запахом ладана, который Кнат ощущал на поляне при первой встрече с Охотом. Здесь царил полумрак, хотя солнце ещё стояло высоко. Косые лучи пробивались сквозь кроны редкими золотистыми столбами, и в этих столбах танцевала пыльца — или то был невидимый снег, или что-то иное. Кнат заметил, что Охот ступает здесь осторожнее, как человек, вошедший в священное место. Он перестал опираться на посох и держал его на весу.
— Пришли, — сказал он наконец, останавливаясь у подножия самого большого кедра.
Ствол его был покрыт наростами, похожими на застывшие лица. Кнат вгляделся — и вздрогнул: ему почудилось, что одно из «лиц» скосило глаза в его сторону. Он отвёл взгляд и тут заметил, что за кедром, на небольшой поляне, скрытой от посторонних глаз густым подлеском, стоит капище. Это было не сооружение, а скорее место: несколько грубо обтёсанных идолов, врытых в землю полукругом, а в центре — плоский камень, тёмный, почти чёрный, отполированный прикосновениями многих рук. На камне лежал слой инея, но даже сквозь иней проступали бурые, давно впитавшиеся пятна. Кровь.
Вокруг идолов на ветках были развешаны лоскуты ткани, клочки меха, пучки сухих трав и что-то ещё — при ближайшем рассмотрении Кнат с ужасом распознал птичьи лапки, змеиные шкурки и маленькие, пожелтевшие черепа. Не звериные. Человеческие. Детские. Он замер как вкопанный. Ноги отказывались идти дальше.
— Это подношения, — пояснил Охот спокойно. — Не бойся. Это всего лишь кости. Сосуды, из которых ушла жизнь. Духи забирают суть, а оболочка остаётся. Как пустой горшок. Ты тоже станешь пустым горшком. И наполнишься иным.
Он положил руку на плечо Кната и подтолкнул его вперёд — не грубо, но настойчиво. Они вошли в круг идолов. Внутри было холоднее, чем снаружи, и тишина здесь стояла другая — абсолютная, как в погребе. Даже звук шагов глох, будто его засасывала земля. Охот подвёл Кната к жертвенному камню, велел стоять и не двигаться, а сам отошёл куда-то за идолов, где, как оказалось, была спрятана небольшая землянка, прикрытая лапником. Из неё шаман вывел оленя.
Зверь был молодой, не старше года. Тонконогий, с бурой, ещё детской шерстью и большими влажными глазами, в которых плескался ужас. Олень упирался, дёргал головой, но Охот держал крепко — за верёвку, обмотанную вокруг рожек. Подвёл его к камню, заставил лечь, и олень лёг, как будто ноги его подкосились сами. Он дрожал всем телом, из ноздрей вырывался пар, и Кнат видел, как быстро-быстро бьётся жилка у него на шее. Так же часто билось сердце у него самого.
Охот выпрямился и достал из-за пазухи нож. Не простой — длинный, с костяной рукоятью, покрытой резьбой, и лезвием, потемневшим от времени. Он протянул его Кнату рукоятью вперёд. Тот машинально принял. Нож оказался тяжелее, чем он ожидал, и холоднее — холод проникал сквозь варежку, поднимался по руке до самого плеча.
— Режь, — сказал Охот. Голос его прозвучал буднично, как если бы он просил подать ему дров. — Медленно. Слушай его дух.
Кнат стоял и смотрел на нож. Потом перевёл взгляд на оленя. Зверь смотрел на него в ответ. В его тёмных, блестящих глазах было не только отражение мальчика с ножом — в них было понимание. Олень знал, что сейчас умрёт. И он ждал.
— Я не могу, — прошептал Кнат. Губы его едва шевелились. — Я не могу убить. Он живой. Он смотрит.
— Конечно, живой, — Охот не выказывал нетерпения. — Именно потому. Мёртвого резать — не заслуга. Это урок первый. Ты должен переступить. Переступить через жалость, через страх, через то, что люди называют добром. Добро — для людей. А ты теперь не совсем человек. Я сказал тебе: шаман стоит на пороге. А порог режет. Ты понял?
Кнат кивнул, но нож не поднял. Рука словно одеревенела. Перед глазами встала картина: отец режет свинью, свинья визжит, кровь хлещет в подставленное ведро. Его тошнило, он убегал. Сейчас бежать некуда — только в лес, но лес вокруг был чужой, населённый духами, и там его ждали бы ещё большие ужасы. А здесь — только нож и олень. И он, Кнат, в центре круга.
— Я не могу, — повторил он, и в голосе зазвенело отчаяние. — Убейте его сами. Я не хочу.
Охот вздохнул. Но не разозлился. Он подошёл ближе, встал за спиной Кната и положил свою ладонь поверх его, сжимавшей рукоять. Ладонь была сухая, горячая, с длинными, цепкими пальцами, похожими на корни. Кнат почувствовал, как сквозь эту ладонь в него вливается спокойная, непреклонная сила.
— В первый раз всегда не можешь, — произнёс шаман почти ласково. — У всех так. Дед мой вёл меня к этому камню, и я тоже говорил «не могу». И он тоже положил свою руку поверх моей. Слушай меня, мальчик. Ты боишься не боли оленя. Ты боишься того, что станет с тобой, когда ты сделаешь это. Боишься перестать быть прежним. Но ты уже перестал. Этот миг — лишь печать. Вдохни. Выдохни. Смотри ему в глаза. И режь.
Он надавил. Медленно, неумолимо, их общие руки опустились. Лезвие коснулось горла оленя — туда, где билась тонкая жилка. Олень дёрнулся, но верёвка держала крепко. Кнат хотел зажмуриться, но Охот вдруг резко приказал:
— Смотри!
И он смотрел. Видел, как остриё погружается в шкуру, как проступает тёмная капля, как она срывается вниз и застывает на полпути рубиновой бусиной. Видел, как расширяется зрачок оленя, заполняя весь глаз чернотой. Видел, как из горла вырывается не крик — вздох, почти человеческий. А потом... потом время остановилось.
Кнат увидел это боковым зрением — сперва не понял, решил, что мерещится. Но Охот тоже заметил и чуть ослабил хватку. На стене кедрового ствола, освещённого скупым лесным светом, метались тени — две тени. Одна принадлежала шаману, другая — Кнату. Но с тенью Кната творилось неладное. Она отставала. Не повторяла движений тела, а жила сама по себе. Пока мальчик стоял, вцепившись в нож, его тень медленно, неуклюже выпрямилась во весь рост, повела плечами — и повернула голову в сторону оленя. У тени не было лица, но Кнат почувствовал её внимание. Острый, голодный интерес.
Охот кивнул — то ли себе, то ли кому-то невидимому:
— Она проснулась. Хорошо.
Кнат хотел спросить — кто «она», почему тень живая, что происходит, — но слова застряли в горле. Его тень тем временем наклонилась над оленем, простёрла свои бесплотные руки, и в тот же миг Кнат ощутил, как нож входит глубже, как лезвие встречает хрящ, как горячая кровь выплёскивается на пальцы. Не Охот направлял его руку — теперь она двигалась сама, ведомая тенью. Он сделал надрез. Длинный, глубокий, от уха до уха, как учил шаман. Олень захрипел, задёргался, но всё было кончено быстро. Его взгляд остекленел. Из раны вырывался пар — в морозном воздухе он смешивался с паром дыхания, и над камнем поднялось облако, которое тут же осело инеем на одежде и волосах.
Всё стихло. Кнат разжал пальцы. Нож упал на камень с глухим стуком. Его трясло. Он смотрел на свои руки в крови, на тело оленя, на камень, на тень, которая теперь снова стояла на месте, как ни в чём не бывало. Это была его тень — обычная, детская, с круглой головой и короткими ногами. Но он знал, что ему не показалось. Там, в момент убийства, она жила своей волей. И она наслаждалась.
Охот подобрал нож, вытер лезвие о снег и спрятал за пазуху. Потом повернулся к Кнату, взял его за плечи и заставил посмотреть себе в лицо. В чёрных глазах шамана отражался кровавый след на снегу.
— Это твоя Тень, — сказал он раздельно. — Раньше она спала, как спит у всех людей. Но у тех, кто отмечен духами, она просыпается. Она — не зло и не добро. Она — твоя сила. Твой дух-помощник, который живёт в тебе самом. Ты боялся, что не сможешь убить? Она смогла. Она может всё, чего боится твой человеческий разум. И отныне она будет с тобой. Но помни: она — это ты. Твоя злоба, твой страх, твоя тёмная половина. Если дашь ей волю — она сожрёт тебя. Если запрёшь — потеряешь силу. Ты должен научиться жить с ней. Это второй урок.
Кнат слушал, но смысл доходил с трудом. Его всё ещё колотило. Он опустился на колени прямо в снег и вытянул руки. Кровь уже начала застывать, стягивая кожу коркой. Он смотрел на свои ладони и не узнавал их. Это были руки убийцы. Пусть оленя, пусть по необходимости, но — убийцы. Та же самая рука, что держала материн подол, что собирала ягоды, что рисовала углём на бересте смешных человечков. Теперь она знала, как уходит жизнь. И это знание невозможно было забыть.
Охот дал ему время. Он отошёл к идолам, что-то зашептал, разбрасывая горсти табака и сушёных трав. Духи принимали жертву. Потом шаман освежевал оленя, ловко орудуя другим, простым ножом. Кнат не смотрел. Он отошёл к краю поляны, сел под кедром и уставился в землю. Тень лежала у его ног — неподвижная, послушная. Но он знал: она притворяется. Теперь он будет всегда знать это.
Позже Охот развёл костёр уже за пределами капища — там был очаг, сложенный из камней, видимо, очень старый. Над огнём зажарили оленью печень и сердце. Шаман подал Кнату кусок на берёзовой коре. Тот взял. Мясо пахло дымом и кровью. Кнат откусил — и почувствовал, как тепло разливается по жилам. Это была не просто еда. Это было принятие. Он съел сердце того, кого убил, и теперь сила зверя становилась его силой.
— Ты сегодня переступил, — сказал Охот, глядя в огонь. — Это было начало. Но настоящая работа впереди. Ты будешь учиться видеть то, что скрыто. Говорить с теми, кто молчит. Ходить по мирам. А пока — запомни этот день. Запомни, как твоя Тень проснулась. Это первый зов силы. Ты его услышал. Теперь сила будет расти, и Тень — расти вместе с ней. Твоя задача — не дать ей обогнать тебя.
Кнат жевал и молчал. Вкус печени был горьковатый, но приятный. Он смотрел на свои руки. Кровь уже смыли снегом, но под ногтями ещё оставались бурые следы. Ему казалось, что вместе с этой едой в него входит что-то ещё — темнота, которая дремала в этом лесу столетиями. Она не была враждебной. Она была... голодной. Как его Тень.
Когда стемнело, Охот велел собираться. Они не останутся ночевать у капища — здесь обитали духи, которым не следует мешать. Путь предстоял ещё долгий: до того места, где Кнату предстоит прожить ближайшие восемь лет, пока не настанет срок главного испытания. Охот называл это место «Первым домом». И Кнат, уходя с поляны вслед за шаманом, уносил с собой не только ножевой урок. Он уносил тень, которая теперь шла рядом — то ли за ним, то ли сама по себе. И в глубине души он знал: когда-нибудь она обернётся. И тогда им придётся говорить уже на равных.
Лес смыкался за ними, и тишина была полной. Только изредка где-то далеко-далеко, за многие вёрсты, кричал ворон. И его голос был похож на смех. Или на плач. Кнат так и не понял. Он просто шёл, глядя под ноги, и старался не смотреть на свою тень. Та плелась сбоку, немного отставая, и ему казалось, что она ухмыляется.
Глава 4
Восемь лет — долгий срок для человека, но короткий для леса. Деревья, под которыми Кнат мальчишкой шёл к Первому капищу, почти не изменились — разве что мох стал гуще, да молодая поросль поднялась там, где когда-то буря повалила старую ель. А вот сам Кнат изменился до неузнаваемости. От семилетнего заморыша, боявшегося собственной тени, не осталось и следа. Теперь по тайге шагал широкоплечий юноша, высокий не по годам, с жилистыми руками, привыкшими и к топору, и к ножу, и к бубну. Лицо его, обветренное и смуглое, хранило выражение спокойной, внимательной настороженности — так глядит зверь, который знает, что он не один в лесу, но не боится, потому что лес — его дом. Волосы, чёрные и прямые, он стягивал на затылке сыромятным ремешком; одежду носил простую — кожаные штаны, меховую безрукавку, мягкие сапоги-кисы, — но за поясом у него висел нож с костяной рукоятью, тот самый, полученный от Охота в день первого урока. Нож знавал много работы: свежевал зверя, резал травы, вырезал идолов и обереги. И кровь на нём была не только звериная. Однажды, два года назад, Кнату пришлось защищаться от беглого каторжника, забредшего в их угодья. Он не любил вспоминать тот случай, но Охот сказал тогда: «Ты переступил ещё один порог. Теперь ты воин. Это нужно».