Глас Пустоземья

Сейчас они снова шли — учитель и ученик, — но теперь Кнат не плёлся позади, а держался рядом, иногда даже на полшага впереди. Охот сдал за эти годы: спина сгорбилась сильнее, поступь утратила былую упругость, а голос, когда он говорил подолгу, начинал дрожать, как натянутая тетива на ветру. Но глаза его оставались прежними — чёрными, бездонными, полными того жутковатого знания, которое он не спешил передавать до поры. И сейчас, на восьмую весну их общей жизни, он вёл Кната к последнему рубежу.

Они вышли затемно, ещё до того, как серый рассвет просочился сквозь кроны. Сборы были недолги: Кнат взял котомку с сушёным мясом и травами, огниво, запасной нож, маленький бубен, который сам смастерил под присмотром Охота, — и всё. Никаких прощаний с Первым домом, где они прожили эти годы, — просторной землянкой на берегу Чёрного ручья. Охот сказал: «Оглядываться будешь потом, если захочешь. Пока — вперёд». И Кнат подчинился. Он давно научился подчиняться без возражений — не из страха, а из доверия. Охот знал, что делает. Всегда знал.

Путь лежал на север, в глубины Пустоземья, о котором Кнат слышал много раз, но никогда не видел. Охот говорил о нём редко, короткими, загадочными фразами: «Там земля дышит», «Там время — как стоячая вода», «Там твой настоящий учитель». И когда Кнат спрашивал, что это за учитель, Охот неизменно отвечал: «Тишина». Теперь, шагая по тайге третьи сутки, Кнат начинал понимать, что это не метафора. Лес вокруг менялся. Не сразу, не вдруг, но с каждым часом всё заметнее.

В первый день пути ещё ничего не предвещало перемен. Обычная тайга: высокоствольные сосны вперемежку с ельником, белые мхи под ногами, следы зверей на снегу — заячьи петли, росчерки тетеревиных крыльев, редкие волчьи цепочки. Птицы перекликались в кронах. Где-то далеко стучал дятел. Кнат узнавал эти места: они бывали здесь не раз, охотились, собирали коренья. Всё привычное, понятное, своё. К вечеру они разбили лагерь у знакомого ключа, сварили похлёбку из глухаря, добытого Кнатом по пути. Охот был молчалив, но это не тревожило — обычно он не тратил слов попусту. Только когда солнце уже село и звёзды высыпали над головой, он вдруг сказал:

— Завтра увидишь Пустоземье. Запомни этот вечер. Это последний вечер, когда ты — просто человек.

Кнат хотел спросить, что это значит, но Охот уже отвернулся к огню и закрыл глаза. И Кнат промолчал, понимая: ответ придёт сам.

На второй день лес начал меняться. Сперва это было почти незаметно — так, мелочи, на которые другой и не обратил бы внимания. Но Кнат, обученный замечать скрытое, видел. Сосны вдруг стали ниже ростом, но толще в обхвате, и стволы их были искривлены — не плавно, как бывает от ветра, а резко, угловато, будто какая-то сила скручивала их в муках. Кора на них лопалась, обнажая древесину неестественного багрового цвета — как запёкшаяся кровь. Ветви переплетались так тесно, что местами образовывали сплошную стену, через которую приходилось прорубаться ножом. Иголки на этих соснах были не зелёные, а серые, с серебристым отливом, и когда Кнат случайно задел одну такую ветку, иголки осыпались на снег с сухим, стеклянным звоном.

Но страшнее всего были корни. У здешних деревьев они вылезали наружу, извивались поверх земли, как щупальца неведомых тварей, и уходили в почву в самых неожиданных местах — иногда в десятке шагов от ствола. Кнат несколько раз спотыкался о них, хотя был ловок и привычен к лесной ходьбе. А один раз ему почудилось, что корень под его ногой шевельнулся — дрогнул и уполз в сторону, освобождая путь. Он замер, но Охот, не оборачиваясь, бросил:

— Не обращай внимания. Они чуют чужака. Пока мы вместе, не тронут.

От этих слов легче не стало. Кнат поправил котомку и пошёл дальше, стараясь ступать осторожнее. Воздух здесь был другим — тяжёлым, влажным, хотя снега на земле становилось всё меньше. Под ногами чавкала грязь, хотя мороз стоял по-прежнему лютый, и дыхание вырывалось изо рта облаками пара. Тепло поднималось откуда-то снизу, из-под земли, и от этого тепла на поверхности гнили опавшие листья, хотя кругом был хвойный лес и никаких лиственных деревьев не росло. Запах стоял сладковато-приторный, как от разложения, смешанный с тем же знакомым ладанным духом, который всегда сопровождал Охота во время ритуалов. Птицы замолчали. К середине второго дня Кнат понял, что не слышит ни одной — только тишину, нарушаемую их собственными шагами. Тишина была не обычной, лесной, когда звуки просто отсутствуют. Она была плотной, как будто её можно потрогать. Она давила на уши, и в ней рождался свой, внутренний звон — высокий, монотонный, от которого начинала болеть голова.

К вечеру второго дня они вышли к поляне, залитой странным светом. Солнце уже клонилось к закату, но здесь, под пологом переплетённых ветвей, царил полумрак — и всё же поляна светилась. Источником света были грибы. Огромные, в пол-локтя высотой, они росли из мёртвых стволов, из трещин в земле, из скоплений гниющей хвои. Их шляпки, бледные и полупрозрачные, испускали ровное зеленоватое сияние — то самое, которое Кнат видел над лесом восемь лет назад, в ночь первого зова. Сейчас он мог разглядеть их вблизи. Грибы были не просто светящимися — они дышали. Шляпки их мерно вздымались и опускались, как грудь спящего, и с каждым «вдохом» свечение усиливалось, а с каждым «выдохом» тускнело. Между грибами струился зеленоватый туман, и в этом тумане двигались какие-то тени — не духи, а скорее отпечатки духов, их эхо. Охот не остановился, только бросил короткое:

— Не вдыхай глубоко. Идём быстро.

Кнат задержал дыхание и почти бегом пересёк поляну. Когда они снова углубились в чащу, он спросил:

— Это оно? Пустоземье?

— Нет, — ответил Охот. — Это ещё только преддверие. Там, — он махнул посохом куда-то на север, — всё гораздо глубже. Ты пока скользишь по краю. Настоящее начнётся завтра.

Ночлег устроили на небольшом возвышении, среди россыпи валунов. Охот начертил посохом круг на земле, насыпал по его краю соль и табак — защита от низших духов, которые, по его словам, здесь кишели, как черви в падали. Костёр разводить не стали: Охот сказал, что огонь в этом месте привлекает не тех, кого надо. Кнат съел кусок сушёной оленины, запил водой из фляги и закутался в меховой плащ. Спать не хотелось — слишком взвинчены были нервы. Он лежал на спине, глядя в небо, но неба не было видно. Кроны деревьев сплелись наверху в сплошной чёрный купол, и ни единой звезды не пробивалось сквозь эту толщу. Только иногда по куполу пробегали всё те же зеленоватые сполохи — будто кто-то дышал над лесом огромным, невидимым ртом.

— Расскажи мне про Пустоземье, — попросил он в темноте. — Всё, что не рассказывал раньше. Я должен знать, куда иду.

Охот долго молчал. Кнат уже решил, что он не ответит, когда старый шаман заговорил. Голос его звучал глухо, как из-под земли.

— Пустоземье — это не место. Это состояние. В древности здесь был разлом. Не земной — небесный. Один из старых богов упал с неба и разбился, и его кровь пропитала землю. С тех пор здесь всё живёт иначе. Деревья растут корнями вверх, если им вздумается. Звери говорят на языках, которых не слышат люди. Время не течёт — оно стоит, как болото, и иногда пузырится. Ты можешь войти сюда мальчиком, а выйти стариком — или наоборот. Я знал одного шамана, который провёл в Пустоземье три года, а когда вышел, оказалось, что в мире прошло тридцать зим. И он сам не заметил.

Он помолчал, потом продолжил:

— Там, в самой сердцевине, живёт Хозяйка. Не дух, не богиня — нечто иное. Она была здесь до разлома, до старых богов, до самого леса. Она — мать всего, что ползает, летает и ходит. И она же — смерть. Ей не молятся. С ней договариваются. Я договаривался много раз. Платил. Плата всегда одна: часть себя. Ты тоже будешь платить. Но не бойся — она берёт не то, что тебе дорого. Она берёт то, что тебе мешает. Сомнения. Страхи. Привязанности. Она выедает их, как кислота. И когда ты выйдешь — если выйдешь, — ты станешь пустым. Абсолютно пустым. И в эту пустоту войдёт сила.

Кнат слушал, и холодок полз по спине. Он знал, что Охот не преувеличивает. За восемь лет он научился чувствовать правду в словах учителя — она всегда была тяжёлой, как камень, и пахла землёй.

— Ты прошёл через это? — спросил он.

— Да, — ответил Охот. — Только меня отправили в Пустоземье позже, чем тебя. Мне было почти двадцать. Мой учитель вёл меня к черте, как я тебя сейчас. И когда я переступил порог, я думал, что умру. Я умирал много раз. И много раз рождался заново. Там ты встретишь всё, что прячется в твоей душе. Всех демонов, все страхи, всю тьму. Они обретут плоть и будут говорить с тобой. Будут искушать, пугать, мучить. Твоя Тень — та, что проснулась в тебе при первой жертве, — станет твоим главным врагом. Или главным союзником. Это зависит от тебя.

Кнат вспомнил ту Тень. За восемь лет она не исчезла — наоборот, стала ближе. Иногда, во время транса или на грани сна, Кнат чувствовал её присутствие как нечто отдельное. Она не говорила с ним — пока не говорила, — но наблюдала. Всегда наблюдала. И он знал, что в Пустоземье это изменится.

— Зачем ты вообще меня этому учил? — вырвалось у него. — Травам, духам, ритуалам? Если настоящий учитель — там, в Пустоземье, зачем были эти восемь лет?

Охот в темноте издал звук, похожий на смех — сухой, как шорох листьев.

— Травы и ритуалы — это только язык. Я учил тебя словам. Чтобы ты мог говорить с духами, когда они придут. Но слушать ты будешь не меня. И говорить будешь не со мной. Я — лишь проводник. В Пустоземье ты поймёшь, что все мои уроки были только предисловием. Там, — он повысил голос, — там твой настоящий учитель. Тишина. Она научит тебя тому, чему никто из живых научить не может. Как умирать. Как возвращаться. Как быть пустым и полным одновременно.

Он замолчал, и больше в ту ночь они не говорили. Кнат смотрел в темноту, слушал дыхание леса — хриплое, неровное, как у больного зверя, — и пытался представить, что его ждёт. Воображение рисовало картины одна страшнее другой, но он понимал, что реальность окажется иной. Хуже? Лучше? Он не знал. И именно это незнание было самым тяжёлым.

На третий день они достигли Черты.

Сначала Кнат ничего не понял. Они шли через такой же корявый, изуродованный лес, перебирались через корни-щупальца, огибали светящиеся грибницы, — и вдруг Охот остановился. Перед ними лежала полоса поваленных деревьев, шириной шагов в двадцать. Сосны, огромные, в три обхвата, были вырваны из земли с корнем и лежали штабелями, перекрещиваясь стволами, как мёртвые воины на поле битвы. Корни их всё ещё держались за землю, а ветви, хоть и поломанные, были покрыты хвоей — не серой, как в преддверии, а обычной, зелёной. Деревья были мертвы, но не хотели умирать. Сквозь кору некоторых из них пробивались молодые побеги. Из трещин в стволах сочилась смола — красная, густая, и она пахла не скипидаром, а железом. Свежей кровью.

— Вот Черта, — сказал Охот. Голос его прозвучал буднично, но Кнат заметил, что рука, сжимающая посох, побелела в костяшках. — За ней начинается Пустоземье. Настоящее, глубокое. То, что ты видел до сих пор, — только краешек. Там, — он указал посохом вперёд, — всё по-другому.

Кнат вгляделся. За полосой бурелома лес действительно менялся. Деревья там росли не вверх, а в стороны, изгибаясь самыми причудливыми способами. Некоторые стволы закручивались в спирали, некоторые оплетали друг друга, как змеи. Ветви свисали до земли и врастали в неё, становясь новыми стволами. Создавалось впечатление, что лес находится в постоянном, медленном движении — не так, как двигаются живые существа, а как перемещается тесто, когда его месят. Воздух над Пустоземьем дрожал, хотя мороз не ослабевал, и в этом дрожании мелькали какие-то неясные силуэты. Небо над чащей было другого цвета — не серого, не синего, а тускло-жёлтого, как старая кость. И оттуда, из-за Черты, не доносилось ни звука. Совсем. Даже ветра. Даже того вездесущего звона, что преследовал их последние два дня. Ничего.

Охот снял с шеи амулет. Кнат видел его много раз — кожаный шнурок с подвеской из резной кости, потемневшей от времени. На кости был вырезан узор, напоминавший переплетённые ветви, а в центре сиял маленький камень — мутный, зеленоватый, похожий на осколок бутылочного стекла. Охот никогда не снимал его, даже во сне. А теперь снял и протянул Кнату.

— Надень, — сказал он. — Это оберег моего рода. Ему триста лет. Его сделал первый шаман, вошедший в Пустоземье и вернувшийся. В этом камне — капля крови Хозяйки. Пока он на тебе, она будет знать, что ты — под моей защитой. Но защита не вечна. Камень будет выедать твою силу, а сила Пустоземья — выедать камень. Однажды ты заметишь трещину. Потом другую. Потом он начнёт крошиться. И когда он рассыплется в прах, — Охот сделал паузу, — это будет значить, что твой срок вышел. Ты должен вернуться до того, как это случится. Если не вернёшься... значит, ты уже не вернёшься никогда.

Кнат взял амулет. Тот был лёгким, почти невесомым, но когда юноша надел его на шею, почувствовал тяжесть — не физическую, иную. Будто кто-то невидимый положил руку ему на плечо. Камень лёг в ямку между ключицами и был тёплым, даже горячим, несмотря на мороз.

— Я вернусь, — сказал он. Не спрашивал — утверждал. Ему нужно было произнести это вслух, чтобы самому поверить.

Охот посмотрел на него долгим, странным взглядом. В чёрных глазах старого шамана мелькнуло что-то похожее на печаль — или на зависть. Или на облегчение. Кнат не смог разобрать.

— Может быть, — сказал Охот. — А может, и нет. Я не вижу твоего будущего. Это хороший знак. Значит, оно ещё не решено.

Он вдруг положил посох на снег, подошёл к Кнату и взял его за плечи — точь-в-точь как тогда, восемь лет назад, у Первого капища. Пальцы у него были сухие, горячие, с неожиданной силой.

— Слушай меня, мальчик, — заговорил он, и голос его зазвучал иначе — глубже, тяжелее, словно сквозь него говорил кто-то ещё. — Я дал тебе всё, что мог. Слова, имена, знаки. Ты знаешь травы и яды. Знаешь язык зверей и шёпот ветра. Ты убивал и воскрешал. Ты стоял на пороге Нижнего мира и возвращался. Но всё это — ничто. Там, — он кивнул за Черту, — ты будешь один. Совсем один. С тобой не будет ни меня, ни духов-помощников, ни даже твоей Тени — она станет отдельной и чужой. У тебя будет только то, что внутри тебя. И если внутри пусто — ты погибнешь. Если внутри есть стержень — ты выживешь и вернёшься. Каким — не знаю. Но это будешь уже не ты. Тот Кнат, которого я привёл сюда, умрёт. Родится новый. Так всегда было, и так будет.

Он отпустил плечи Кната и отступил на шаг. Потом ещё на шаг. Потом повернулся и пошёл прочь — туда, откуда они пришли.

Кнат стоял и смотрел ему вслед. Сгорбленная фигура в меховой малице удалялась, растворяясь среди корявых стволов. Шаги Охота звучали всё тише, и вскоре их совсем поглотила тишина. Кнат остался один.

Впервые за восемь лет — один.

Он постоял немного, прислушиваясь к себе. Страха не было. Было странное, звенящее возбуждение, как перед прыжком в ледяную воду. Было чувство неотвратимости, сродни тому, что он испытал в детстве, когда увидел зелёное зарево над лесом. Тогда он знал, что Охот придёт. Теперь знал, что должен идти сам.

Он повернулся к Черте. Поваленные деревья лежали перед ним, как порог исполинского дома. Кнат нащупал амулет под одеждой, сжал его в кулаке — тёплый, живой. Потом набрал в грудь побольше морозного, пахнущего кровью и ладаном воздуха, и сделал первый шаг.

Перелезть через завал оказалось непросто. Стволы были скользкими от инея и крови-смолы, ветви цеплялись за одежду, а корни, торчащие во все стороны, норовили подставить подножку. Кнат карабкался, цепляясь за сучья, и каждый раз, когда его рука касалась мёртвого дерева, ему казалось, что он слышит далёкий, едва различимый стон. Не то дерево стонало, не то что-то под землёй. Наконец он спрыгнул на ту сторону — и замер.

Здесь было тепло. Не так, как у костра, а по-другому — воздух был влажным и густым, как в предбаннике летом. Снег под ногами отсутствовал вовсе; вместо него землю покрывал толстый слой серого мха, который при каждом шаге пружинил и вздыхал, выпуская облачка спор. Деревья вокруг действительно росли во все стороны сразу: одни вертикально, другие под углом, третьи почти горизонтально, переплетаясь стволами в живые арки и мосты. Кора на них была тёмная, почти чёрная, и по ней пробегали какие-то светящиеся полосы — не как у грибов, а скорее как разряды крошечных молний. В воздухе висел всё тот же сладковато-гнилостный запах, смешанный с чем-то новым — запахом озона, как после грозы.

Но самым странным было небо. Оно стало ближе. Гораздо ближе, чем должно быть. Тяжёлое, жёлто-серое, оно нависало над самыми верхушками деревьев, и Кнату казалось, что если подпрыгнуть, можно коснуться его рукой. По небу беззвучно катились тучи — не обычные, а какие-то рваные, лохматые, похожие на клочья грязной шерсти. Они двигались слишком быстро для такого низкого неба, и их тени скользили по земле, на мгновения погружая лес в полный мрак.

И тишина. Та самая, о которой говорил Охот. Абсолютная. Даже мох под ногами не шуршал, даже дыхание Кната не нарушало её — звук просто умирал, едва родившись, как будто воздух здесь был сделан из войлока. Кнат хлопнул в ладоши — экспериментируя. Хлопок получился глухим, коротким, и тут же осыпался, как сухая земля. Ни эха, ни отзвука. Тишина проглотила его.

— Вот я и здесь, — сказал он вслух, просто чтобы услышать собственный голос. Слова прозвучали тускло и сразу исчезли, будто их не было.

Он оглянулся. Черта за спиной была на месте — полоса бурелома, за которой маячили обычные, неискривленные деревья. Но что-то изменилось. Кнат прищурился и понял: Черта отодвинулась. Когда он перелезал через неё, она была сразу за поваленными соснами. Теперь же между ним и буреломом пролегло ещё шагов двадцать открытого пространства. Пустоземье не хотело отпускать его обратно. Оно втягивало в себя, как трясина.

Кнат постоял, собираясь с мыслями. Ему нужно было решить, куда идти. У Охота не было определённых указаний: просто «иди вглубь». Но куда именно? Он осмотрелся. Лес во все стороны выглядел одинаково — хаотичным, переплетённым, чужим. Однако чутьё, выработанное годами охоты, подсказывало: в центре должно быть что-то иное. Источник. Сердце. То, ради чего он здесь.

Он выбрал направление наугад — туда, где просвет между стволами казался чуть шире, — и зашагал вглубь Пустоземья. С каждым шагом воздух становился теплее и тяжелее. С каждым шагом тишина давила на уши всё сильнее. С каждым шагом Кнат всё острее чувствовал на себе чей-то взгляд — не враждебный и не дружеский, а просто изучающий, спокойный, бесконечно терпеливый. Он знал, что за ним наблюдают. Может быть, Хозяйка. Может быть, сама Тишина. Может быть, всё сразу.

Он шёл и не оглядывался. Сзади, там, за Чертой, остался Охот, который, возможно, всё ещё стоял и смотрел ему вслед. Осталось детство, отрочество, все восемь лет ученичества. Остался тот Кнат, который боялся темноты, плакал над мёртвым оленем и не хотел верить, что его тень может быть живой. Впереди было неизвестное. Три года одиночества. Три года борьбы с самим собой. Три года, которые либо убьют его, либо сделают тем, кем он должен стать.

Лес смыкался за ним — и раскрывался впереди. Тени, которые не были его собственной тенью, скользили между стволами. Где-то глубоко под землёй что-то ритмично пульсировало — как сердце. Небо набухало жёлтым, и в нём проступали прожилки — словно кто-то процарапывал их изнутри. А Кнат всё шёл и шёл, и с каждым шагом его фигура становилась меньше, теряясь в дышащем, живом, невозможном лесу.

До того момента, когда он встретит Могола, оставалось ещё несколько дней. Но встреча эта была предопределена, как предопределено всё в Пустоземье. Кнат пока не знал этого. Он просто шёл — вперёд, в сердце Тишины, которая обещала стать его учителем. Или могилой.

Амулет на его груди был тёплым. Но где-то в самой сердцевине камня уже зародилась первая, микроскопическая трещина. Пока незаметная. Но время в Пустоземье течёт иначе, и трёх лет может оказаться слишком много — или слишком мало.

Тишина сомкнулась за ним. И стала ждать.