С тобой я не плачу

Глава 5. Жестокая реальность

11 октября 2019.

Пятница.

Оказывается, этим утром мама очень долго пыталась меня разбудить, но, к несчастью, я ничего не помню. Находясь в полудреме, мой банк памяти не работает, и это сыграло со мной злую шутку. Но я не считаю, что в этом есть какая-то моя вина, во всяком случае, я пытаюсь не нести это бремя в своем сердце. Ибо это очень тяжело – постоянно чувствовать себя виноватой. И я чертовски устала от этого паршивого чувства.

Я не слышу шагов мамы, но она неожиданно срывает с меня одеяло… В который раз. И орет, дескать, экзамены надо сдавать; а я уснула всего три часа назад и просто пытаюсь заставить себя разлепить свинцовые веки, не в состоянии вслушиваться в то, что она говорит.

И, черт возьми, холодно без одеяла! Это же жестокая пытка – вот так лишать человека тепла.

– У тебя несданный экзамен, хочешь всю жизнь быть ребенком? Так не бывает, дорогая! Вставай и сейчас же садись за экзаменационные вопросы! Хватит быть ребенком, а если не желаешь учиться, пойдешь работать! До каких пор собралась жить по течению и ничего не делать, а?! Давай вставай, я сказала! Я с утра на ногах, почему ты встать не можешь? Не нервируй меня! Сколько можно? Сейчас принесу ковш воды и оболью, поняла меня?

Уходит на какое-то время, а потом возвращается, и я, прежде сонная и не соображающая, чувствую, как на мое лицо резко и безжалостно выливают обещанную воду. Вскакиваю, словно от кошмарного сна, и ошарашенно ловлю ртом воздух, сидя в мокрой постели.

Чувствую, как грудь сковало чем-то тяжелым, в легких закончился воздух, а горло схватил спазм.

Не могу поверить, что она это сделала! Такого еще никогда не было, мама ни разу не переходила черту… И… на следующий же день после дня рождения? После веселой готовки пиццы, теплых разговоров, смеха за ужином? Черт, это больно, непреодолимо больно – каждый раз осознавать, что твой самый радостный день сплошь пронизан фальшью и лицемерием, потому что то, что происходит на следующий день, прекрасно показывает их истинное лицо, эго и то, что я по-прежнему остаюсь одна в этом мире. Никто не встал на мою сторону, никого не заботят мои чувства, ничего не изменилось, это был просто единственный нормальный день в году, когда к тебе стараются не прикапываться, не орут на тебя, придерживая ядовитые языки и храня свое возмущение до поры, когда эти сутки пройдут. И вот они прошли, и ты снова наедине с реальностью, глаза жжет новый день, вся голова мокрая – худший сценарий пробуждения.

Наверное, поэтому я не люблю просыпаться по утрам, ибо меня неизбежно ждет вот такое нечеловеческое к себе отношение. Почти каждый день. Почти на грани слез, которые я терплю, которые так и остаются невыплаканными. Слезам нельзя пролиться, я давно при них не плачу – мое твердое, незыблемое решение.

И я ничего не говорю, ни слова.

Молчание мое не от обиды. Вернее, не только от нее – скорее я разочарована тем, насколько моя мама далека от образа идеальной матери. Понимающей. Той, какой ей никогда не стать, потому что я знаю, что она не может быть такой. Другой. Я всегда это знала и относилась к этому как к чему-то такому, что тянется непреложным обстоятельством на протяжении всей моей жизни. Что никогда не изменить: остается только как-то с этим мириться и как-то сосуществовать вместе. В конце концов, она моя родная мать, кто может быть мне ближе нее, не так ли? Но забавно – нет, в действительности же очень и очень грустно! – то, что мне никто не близок. Совсем никто. Ни один человек на этом свете. И от этого чувства – отсутствия эмоциональной подушки безопасности – я порой ощущаю себя одинокой, потерянной, неуверенной в собственных силах маленькой девочкой.

Я ощущаю себя чужой в этом мире.

Это чувство со мной давно, но более яркое выражение оно нашло в трагический миг: когда умер мой дедушка. Он хотя бы был навязчивым, вездесущим… Может быть, тогда, при его жизни, меня это раздражало, что не мешало мне отвечать на его любопытные и очень частые из-за пожилого возраста повторяющиеся через определенные интервалы времени вопросы, – но боль в том, что теперь же мне этого не хватает. Я поняла это со временем, но отголосок пустоты почувствовала почти сразу, как дедушки не стало. Вместе с ним ушли чувства. Иные разговоры потеряли значимость. Я замкнулась в себе еще больше. Скорее всего, этого никто не замечал, во всяком случае, я старалась казаться прежней. Но правда отдавала горечью потери душевных семейных уз, и ничто не могло этого исправить. Нас будто раскидало каждого в свою скорлупу, и я больше не знаю, о чем говорить с семьей и стоит ли вообще стучаться в эту глухую дверь. У меня нет желания этого делать – добиваться понимания.

Мы никогда не были образцовой семьей, мама никогда не была чуткой, участливой, никогда не спрашивала, что я чувствую вчера-сегодня-завтра, а папе я вообще вручила бы медаль за игнор тревожных звоночков от собственных детей. Эмоциональный интеллект на нуле, и с него спросу нет уже давно – я смирилась, когда окончательно перестала в подростковом возрасте считать его пусть чрезмерно строгим, но умным, смелым и самым правильным человеком в этом мире. Точка опоры в один миг резко соскользнула с образа отца и переместилась в воздух, положение тут же стало шатким, я лишилась ну-пусть-будет-своеобразного-айдола, я лишилась опоры, а то, что я принимала за истину и отцовский ум, оказалось лишь иллюзий защиты и глупостью; я была маленькой, не способной разглядеть в людях интеллект или – что главное – его отсутствие…

На самом деле одиночество не так страшно, к нему вполне можно привыкнуть, только временами отчего-то накатывает по ночам и ты плачешь беззвучно в подушку, омывая продрогшую душу горячими слезами. И это спасает, ненадолго, но реально спасает. Сосуд внутри тебя опустошается до следующего вулканического взрыва. После таких ночей, на следующее утро, легче дышать, в груди больше не давит, в тебе пробуждается сила двигаться дальше, придумать что-то новое, рождается короткий энтузиазм, и ты готов воплощать идеи и приятные задачи на день.

В нашей семье не принято плакать. Вообще. Я бы сопоставила это "странное" явление со стыдом. Нет, конечно, никто из нас не говорит, что слезы это стыдно или что-то в таком роде, однако атмосфера и взаимоотношения в моем доме такие, что плач невольно воспринимается каждым из нас как проявление слабости, что неизменно сопровождается чувством смущенности, угрызения совести, сконфуженности и желанием спрятаться ото всех и вся.

А еще у окружающих постоянно возникает неправильная реакция на человека в слезах. Мы не умеем утешать. Кто-то плачет – другому становится неловко, неуютно, и иногда он отводит взгляд, игнорирует, а иногда говорит такие чудовищно-убогие и назидательные слова, что лучше бы молчал. А лучше – ругаешь ты себя – следовало бы молчать самой. Не издать ни звука – не рыдать на виду этих бесчувственных созданий, ведь знаешь, что никто не разделит твою печаль, никто не поймет, никто не обнимет и не погладит по головке, ни один не скажет: "Поплачь-поплачь, дочка, слезы действительно помогают, не стесняйся. Слезы – это правильно. Слезы – это борьба со стрессом. Я очень хорошо тебя понимаю. Поплачь, милая, и станет легче." Но нет – они говорят "Ну не плач, нашла из-за чего плакать", бросают небрежно "И вот зачем ты сейчас ревешь?" и тяжко вздыхают, обесценивая слезы и состояние другого – вроде бы близкого, родного – человека. Но такое ощущение, словно мы совершенно чужие друг другу люди. Словно мы друг другу никто. Звучит так страшно, да? Да, очень страшно.

И вот поэтому я никогда не плачу ни перед одним членом семьи. Ведь поплакать можно потом, по ночам, когда никто не видит и не слышит, верно же? Как грустно.

Сами родители таковы, безэмоциональны, безучастны к душевной организации и психологической боли собственного ребенка, закрыты и почти холодны, – и нам, детям, они непроизвольно из года в год прививают то же самое.

Нужной теплой откровенности они нам не привили. Родители молчат – дети молчат. Они не показывают любовь и привязанность – и дети вырастают с закрытым внутренним миром, в который очень трудно, болезненно и почти невозможно впускать кого-то помимо себя. А в осознанном зрелом возрасте с вероятностью девяносто процентов такие уже-не-дети повторят ошибки своих родителей, поскольку иного вклада в хрупкую нежную психику им не дано. Они не умеют быть другими. Очень страшно оказаться в этом замкнутом круге ошибок.

Вроде бы человек не виноват, какой выросла его личность под гнетом родительского воспитания, только вот ответственность за собственных будущих детей уже целиком будет лежать на нем одном. Как эта ответственность когда-то лежала на его родителе, который также не умел раскрывать душу, делиться эмоциями, излучать безусловную любовь, ибо и его родители были ужасно невежественны в плане воспитания детей. Угодить в этот адов круг легко, а выйти осмелится не каждый: придется ломать себя и строить заново себя нового, что почти нереально.

Как же я не хочу быть такой же, как мои родители! Ведь это так ужасно – когда ребенок не может доверять самым родным людям! Маме и папе. Сказать им, что ему плохо. Что ему нужна помощь, поддержка, объятия и любовь. Жить без всего этого – значит быть одной. А я так не хочу, что бы мои дети при живой-то матери чувствовали себя одинокими, будто попавшими на необитаемый остров, где приходится выживать одной. И я боюсь… боюсь, что не смогу стать хорошей мамой. Боюсь заводить ребенка. Боюсь вообще выходить замуж. Я так долго одна, практически всю жизнь, и у меня не получается представить кого-то рядом с собой. Ведь это значило бы впустить в себя, в тот воздух, которым я дышу, чужого человека. Вся моя суть отталкивает такую перспективу, сама мысль о том, чтобы влюбиться, раскрыться, позволить какому-то мужчине тебя касаться (везде, не только тела, но и мыслей, пробраться в твой ум), вгоняет меня в нешуточную тревогу. Я могу притвориться… на самом деле я очень хорошо умею притворяться беззаботной и веселой штучкой при сильном желании. Даже, пожалуй, ветреной особой. Но все мои отношения с противоположным полом были поверхностны, пусты и полными недоговорок.

Встречаясь с парнями, я никогда не делилась с ними чем-то личным, о себе едва ли говорила более трех предложений. Я влюбчивая – так думает половина моих однокурсников, в том числе моя подруга Алекс. Но мало кто знает… будем честны, ни одна душа не знает, что я просто люблю внимание к своей персоне. И принимая недвусмысленный интерес со стороны парней, я легко соглашаюсь на свидания. Не совсем легко, здесь опять будем честны, чтобы позвать меня на романтическую встречу, недостаточно просто подойти на автобусной остановке и попросить мой номер телефона. Скорее всего, я пошлю такого человека раньше, чем обдумаю свои действия, негативные слова и ступорные мысли. Ибо мне до сих пор неясно, с какой стати парни продолжают со мной знакомиться, ведь во мне ничего такого нет. Я не суперкрасотка – так себе, симпатична с большой натяжкой. Я не умею краситься, как это делают бьютиблогеры и половина жителей нашей планеты. А учитывая, что половина населения – это мужчины, то статистика совсем не внушает оптимизма.

Ладно, я отвлеклась, на чем я там остановились?

Ах да, мужчины! Я встречаюсь с ними, но до постели дело так и не доходит. Никогда. Чтобы это произошло, мало обычного знакомства, мало симпатии и мало банальной страсти. Для меня важна одна единственная вещь – доверие. А как подпустить к себе близко человека, если ты ему – хоть бейся об стенку и внушай себе ночи напролет, что он тот самый и от него тебе срывает не по-детски крышу! – не доверяешь? Вот как это сделать? У меня не выходит. Доверия нет – и допуска к телу тоже. Результат – расстаемся и уходим в свободное плавание, пока на горизонте не появится новый кандидат в бойфренды…

Я перестаю слушать взволнованные моим безответственным поведением крики матери, просто молча встаю с постели и, выцедив прямо на пол воду с волос, начинаю одеваться на учебу. Но потом вспоминаю, что сегодня нет пар: отменили.

Я застываю. Так вот почему она разоралась: у меня выдался выходной, а значит, меня надо напрячь по полной. Надо использовать каждую драгоценную минуту. Учиться, учиться, учиться – как мне это надоело.

Экзамены… да, я помню. Они еще не сданы.

Я сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Моргаю несколько раз, отвернувшись к шкафу. Делая вид, что занята одеждой. Если бы душа была хрустальной, у меня она превратилась бы в пыль уже давным-давно. А может… я уже состою из одной только пыли?

– Позавтракай и садись за учебу, пока никто тебе не мешает, – командует мама. – Пока Лиса в школе, а Арсений в университете. Тебе же лучше удается сосредоточиться, когда их нет дома, вот и используй это время. Учись.

Она почти успокоилась, но в голосе всё еще присутствует раздраженные нотки. Мама нервничает и заставляет испытывать стресс и меня. Когда уже она научится жить в гармонии и оставит меня в покое?

Я не отвечаю, а просто без слов делаю то, что она велит. Я просто превратилась в камень. И пусть считает, что я обиделась. Мне просто жизненно необходимо помолчать, побыть в тишине с собой.

Господи, я не могу так больше! Меня мало. Мало, чтобы справиться с ней.

С каждой такой ссорой во мне что-то погибает. Наверное, вера в хорошее. И вера в нормальные отношения. Они существуют?

***

Мама с пустым ведром входит в дом, когда я к обеду чищу овощи, и, наконец, замечает, что помыла я не всё, а уже начала чистить кожуру картофеля.

– Почему сразу морковь не помыла? Мне придется дважды выходить выливать воду.

Ну да, грязную воду мы выливаем на улицу. Прошлый век, знаю, но засорять раковину ни в коем случае нельзя – папа будет бушевать.

– Ты говорила только про картофель, – напоминаю я ей о том, о чем мне она сама полчаса назад просила, отвлекая от заучиваний ответов на экзаменационные вопросы. Ни про какую морковь речи не было.

– Могла бы и сама догадаться, я же суп варю, – бурчит мама, набирая воду в раковине, вероятно, для мытья моркови.

Я тщательнее прячу свое раздражение, я мирюсь с подобным недовольством всю жизнь.

– Я откуда должна была знать, что ты варишь? Я мысли твои не читаю. – Я стараюсь не выходить из себя, но это так трудно.

– Лера, тебя ничего не заботит. – Когда она выливает воду в чашку с морковью, её действия чересчур резки и неаккуратны, я понимаю, что и она прилагает некоторые усилия, чтобы не наорать. – Ты как будто живешь в стеклянном футляре. Никак не помогаешь мне по дому, варить еду не умеешь. Как ты одна жить собралась?

– Как-нибудь проживу, не волнуйся. Научусь готовить, – отвечаю я твердым голосом, умалчивая крутящуюся в голосе мысль о том, что двух хозяек на кухне быть не должно. Я хочу готовить на своей кухне, а эта – не моя. И я даже притрагиваться к чужой зоне не хочу. Всё, что лежит в шкафчиках, тоже не мое. Не знаю, откуда берется это неправильное чувство. Быть может, мой разум все еще помнит тот случай, когда мама меня отругала за порчу продуктов, а ведь я просто хотела поэкспериментировать и сделать что-то вкусное. Разве неудачная кулинарная задумка повод повысить на меня голос и обвинять в расточительстве? Вот именно, с тех пор я и стараюсь ничего особенного не готовить: фруктовое смузи иногда или домашние конфеты из изюма и семечек, и никаких манипуляций с тестом и сложными блюдами.

– Дочисти и начинай мыть полы, – подводит итог мама, и я опять ловлю в уме старую, изношенную мысль, что она почти постоянно говорит со мной в повелительном ключе.

– Ага, – повинуюсь я безропотно, мыча под нос и кладя очередную очищенную картофелину в чан с водой.

Потом я ненадолго езжу в город, чтобы принять заказанную кровать. Оплачиваю только за доставку и оставляю коробки неразобранными: у меня нет лишних денег на сборку. Сама позже соберу или попрошу папу: он любит возиться с таким.

А вечером приходит с работы отец. Мама увлеченно читает статьи в интернете, сидя на кухне. Брат и сестра в своих комнатах.

– Кто сюда постоянно воду разливает? Каждый раз убираю! – И вытирает тряпкой вокруг крана в умывальнике.

Я вздыхаю, потревоженная негативным высказыванием, врезавшимся прямо в мозг. От этих слов мое настроение вмиг угасает. Папа хоть раз может к чему-нибудь не придраться?

– Как будто специально. Никто, папа, специально это не делает.

– А вот кажется, как будто кто-то нарочно… Убираю, убираю. – Выжимает тряпку и снова проводит по окрестности крана. – Ну, кто так делает?

И я не выдерживаю:

– Я! Я это делаю. Мне же нравится разбрызгивать всю раковину!

Я насыпаю в глубокую чашку орехи и иду в зал, сажусь перед телевизором. А через несколько минут приходит папа и забирает из моих рук пиалу с фундуком, я возмущаюсь тихо, а он с серьезным лицом профессора говорит:

– Нельзя так много есть орехи. Целую чашку набрала, по чуть-чуть надо есть. Они полезны только в малых количествах.

Я тихо вдыхаю, усилием воли сдерживая гнев, и молчу со смирением. Он унес мои орехи обратно на кухню, а я пытаюсь казаться спокойной. Быстро-быстро моргаю, прогоняя наворачивающиеся слезы, и снова делаю глубокий вдох и дрожащий выдох.

Папа возвращается в зал, хватает пульт и кликает на другой канал, развалившись на диване.

– Эй! – выражаю я свое негодование. – Верни обратно.

– Я пришел с работы, хочу посмотреть телевизор. Ты могла целый день смотреть до моего прихода. А мне нельзя хотя бы за два часа до сна расслабиться перед телевизором?

Он опять это делает: давит на чувство вины. Мол, он добытчик семьи и один работает, обеспечивая нас всех. (Мама занимается домашним хозяйством, продавая летом цветы и клубнику; но отец нисколько не ценит этот вклад в семейный бюджет, невзирая на действительно высокие цены на клубнику в летний сезон.) Это нечестно, потому что после таких слов я по-настоящему чувствую себя виноватой. И даже то, что я "целый день" провела время за конспектами, не кажется весомым аргументом в противостоянии с отцом. Поэтому я выбираю просто уйти в свою комнату. Но едва я подумала об этом, папа меня добивает еще одной опостылевшей фразой:

– Иди, Лера, учись. Тебе надо готовиться к экзаменам.

А ничего что семестр только начался? Я не ставила его в известность, что у меня есть несдачи, о проваленных экзаменах знаем только я и мама. Больше никто. Так какого черта ему от меня надо?

– Я сегодня уже училась, – как можно спокойнее сообщаю я, но все равно поднимаюсь на ноги, чтобы покинуть зал. Я больше не выношу его присутствия рядом: отец пришел всего час назад, а его уже слишком много. Парадокс!

– Много знаний не бывает, – философски замечает он, но мне эта его фраза кажется самой глупой на свете. Она звучит как издевка. – Ничего страшного не случится, если ты будешь учиться больше. От знаний еще никто не умирал.

В самом деле? Честно говоря, в такие моменты назло хочется бросить учебу, тем более что экономика – это не мое. Но я даже боюсь об этом заикаться, хоть и намеков им кидала не раз.

– Я ухожу, останусь у Алекс! – кричу я из прихожей, хватая ключи и быстро оглядывая отражение в зеркале.

Легкие волны в волосах, красиво переливающиеся под люстрой одиночные платиновые пряди в гуще окрашенной в натуральный блонд шевелюры. Длинные ресницы утопают в черной туши, на губах бальзам с розовым оттенком, на шее висят большие белые наушники – я готова.

– Зачем? – в прихожей тотчас появляется бдительная мама. – Ты у нее два дня назад была. Нехорошо так часто ночевать в гостях, что её мама скажет? У тебя что, своего дома нет? Никуда не пойдешь.

– Тетя Света замечательная женщина, мам, – терпеливо заявляю я. – Она очень добрая и обожает гостей. К тому же, у меня вчера было день рождения, если помнишь, а мы с Алекс ведь так и не посидели вдвоем. Не отпраздновали. – Решаю смолчать по поводу вчерашних посиделок с подругой в моей квартире. Незачем ей это знать. – Я и так никуда не хожу, мам. Можно, я хоть с подругой увижусь, ладно? – Внутри вскипает злость, я не даю ей полноценный выход, но голос все равно выходит сухим, обиженным и мрачным.

– Ладно, иди, – нехотя позволяет мама, и я выхожу из дома, с облегчением переводя дух и в то же время пребывая в бешенстве.

Поведение мамы меня злит, она пытается контролировать меня всю жизнь?

Я даже не испытываю угрызения совести, не переживаю за очередную сказанную маме ложь: конечно, я еду не к Алекс. Меня душит свой собственный родной дом, мне срочно нужно развеяться. Поэтому я решаю поехать на встречу одноклассников и напиться в том клубе с французским названием "Le Buffle", чтобы ни одна фобия не лезла мне в голову.

Меня всё бесит!

Бесит!

Глава 6. Музыка, наушники и приятная беседа

Платье я не надела, на мне лишь кожанка, кеды, белый топ с длинными рукавами и облегающие брюки цвета речного песка. Наверное, стоило приодеться ради такого случая, но мне все равно. У меня в планах проглотить две стопки чего-нибудь крепкого и не замечать людей вокруг. Самая глупая цель, к которой я иду намеренно. Но меня уже не остановить, мое сердце наелось боли, больше сегодня не хочется. Хочется как-то эту боль притупить, в этот раз без слез. Без балета. Пока без него.

Я подхожу к бару и сажусь за стойку.

– Налей мне текила, – без предисловий велю я, обращаясь к парню, стоящему ко мне спиной. В белой рубашке, с ежиком каштановых волос, ко мне оборачивается мой же одноклассник.

– Матвей? – В моем голосе проскальзывает растерянность, но я быстро беру в себя руки. – Так ты работаешь барменом, – бормочу я, обводя задумчивым взглядом одноклассника.

Он и в самом деле за два года возмужал: крепкие руки, красивые плечи и рубашка облепила выступающие мышцы так, что невольно приковывает к себе даже самый беспристрастный взгляд.

– Лера? – По его лицу расползается неуверенная улыбка.

Он никак не ожидал меня сегодня увидеть. Я тоже, если честно, от себя такого не ожидала: даже была уверена, что ноги моей здесь не будет. Но эмоции и нервы сдали, и меня может спасти лишь что-то из ряда вон.

– Да, это я, – отзываюсь я сухо и тотчас добавляю в нетерпении: – А теперь не мог бы ты налить мне текила?

Он задумчиво хмыкает.

– Сейчас, – говорит он и, пока наливает из бутылки, предпринимает попытку построить со мной разговор. – Ты здесь случайно или…

Выражение его лица чересчур красноречиво: он слабо верит в совпадения, но если я сейчас скажу, что заглянула просто опрокинуть стаканчик-другой, парень запросто в это поверит, ибо по моему лицу сложно сказать, что я расположена к встрече с кем-то, не говоря уж о компании бывших одноклассников.

Он не оформил свой интерес в нормальный вопрос, поэтому молча сижу и жду свой заказ.

– Спасибо, – коротко бросаю я и одним движением заливаю в себя текила.

Гадость, но терпимо. Бармен не отрывает от меня глаз.

– Через час придут ребята, – Матвей решает зайти с другого бока, потерпев неудачу в первый раз. – У нас сегодня типа встреча школьных друзей, ты знаешь?.. Останешься?

– Налей еще, – отодвигаю от себя пустой стакан и смахиваю со лба волосы. – А про встречу знаю, поэтому я здесь.

– Но ты пришла раньше, я и подумал… – Его улыбка вдруг меркнет, и он хмурит брови, опустив взгляд на мой стакан и после посмотрев на бутылку в своих руках. А потом глядит снова на меня. – Точно хочешь, чтобы я налил тебе прямо сейчас? Наши будут только через час; уверена, что не упадешь лицом в стол до того, как начнется всё веселье? Может, повременим?

Ну да, откуда ему знать, что как раз для этой самой встречи я и напиваюсь.