- -
- 100%
- +
Вскидываю глаза, чуть не плача, что у меня отобрали сказку:
– Но… Эта мелодия… Она не окочена…
– Увы, – разводит руками даритель, тоже слегка растерянный и смущённый, – не успел. Но – всё здесь, – стучит себя пальцем по лбу, – если пустите меня к своему инструменту – могу доиграть.
– Конечно! Я хочу дослушать эту историю до конца!
Ловлю изумлённый взгляд отца, отмечаю застывших приглашённых – наверное, лишь я и мои однокашники не в курсе, кто именно к нам пожаловал. Но мне-то всё равно. Меня больше волнует подарок. Самый удивительный из всех, полученных сегодня.
– Хорошо, – произносит он, – но лишь в одном случае, – подмигивает лукаво, – если вы сыграете вместе со мной?
– В четыре руки?
– Именно!
О, я давно мечтала попробовать так играть! Но мой преподаватель говорил, что мне ещё рано – я собьюсь, не смогу синхронизироваться. Что мне не хватает техники, умения… Хотя с отцом мы пробовали. Вернее, играл он, а я и впрямь лишь… двигалась следом. А тут – вот так, спонтанно, едва знакомую пьесу… Но я уверена – всё получится!
– Так идёмте же! – нетерпеливо хватаю его за руку и тащу за собой. Илларион полуобрачивается к отцу и пожимает плечами: типа, не могу отказать…
Родители и остальные гости устремляются за нами.
Я же веду автора волшебной мелодии туда, где дремлет мой рояль. Белоснежный, огромный, с благородной патиной и не менее благородными следами времени. Это – подарок отца мне на десять лет.
Илларион, осмотрев инструмент, присвистывает, а я – гордо вскидываю нос. Да, знаю, что вещь очень дорогая. Но, как любит говорить папа: если можем себе позволить, то почему бы и нет…
Гость настраивает табурет под свой рост, я же подтаскиваю пуф, сажусь рядом и замираю. Залипаю на его пальцах. Я – пианист, длинные тонкие пальцы для меня – эталон красоты. Особенно, такие – с ухоженными, аккуратными ногтями. Приятно смотреть.
– Готовы? – Илларион бросает на меня взгляд.
Киваю.
Он вступает, берёт первые аккорды, задаёт темп и тональность. Несколько секунд я вслушиваюсь, настраиваюсь, а потом – присоединяюсь… И вот мы уже вместе – две бабочки – парим над цветочной поляной… Мы – капли росы, перемигивающиеся с радугой, птичьи трели, щекочущие облака…
Мы летаем вместе – невесомые и лёгкие.
Переглядываемся и смеёмся…
Я и представить себе не могла, что с чужим взрослым человеком можно так легко подружиться. Поймать одну волну. Да и вообще, что мне – замкнутой, плохо сходящейся с людьми – будет так просто и весело с незнакомцем… А сейчас – я будто обрела старшего брата, которого у меня никогда не было…
Изящная кода[1] завершает наше музыкальное путешествие, рассыпая по залу последние ноты, словно радужные брызги…
Мы поднимаемся вместе, берёмся за руки и синхронно кланяемся. Зрители взрываются аплодисментами.
Илларион поворачивается ко мне, треплет чёлку и говорит:
– Ну что, довольна подарком? – Я улыбаюсь и киваю, не в силах найти слова, чтобы выразить восторг. – Тогда, с позволения именинницы, мы с Павлом Георгиевичем, – выразительный взгляд на отца, заставляющий того почему-то съёжится и поникнуть, – покинем это уважаемое собрание. – Лёгкий поклон в мою сторону, и гость, полностью сменив личину на строгую холодность, идёт в сторону папы…
Мама спешно пытается разрядить обстановку, которая моментально становится напряжённой:
– Никому не расходиться. Артисты уже приехали, сейчас начнётся представление.
Уже в дверях Илларион останавливается и с удивлением переспрашивает:
– Артисты? Серьёзно?
Отец разводит руками:
– У дочки же день рождения!
Выходит как-то жалко. Почти визгливо. Словно папа пытается воззвать к кому-то.
– А ну да, ну да, – холодным ехидным тоном комментирует Илларион и выходит из комнаты.
В моей душе смятие: мой сказочный принц, подаривший мне чудесную музыку, оказывается за что-то зол на отца? Как можно! Папочка у меня – лучший человек на земле. И злость на этого красавчика поднимается в моей душе.
А тут ещё Лерка, которая оказывается рядом со мной в нашем импровизированном зрительном зале, подбрасывает сомнений:
– Дура ты, Фенька, облизывала его! Ты хоть знаешь, кто он такой, этот Илларион?
– Нет, – отвечаю честно.
Откуда? Папа ведь сказал: коллега. У меня нет причин не доверять отцу.
– Коллектор! – важно тянет она и тычет мне в нос свой айфон, где открыта страница с фото Иллариона. – И твой папаша, кажется, попал!
Я понятия не имею, кто такой коллектор, да и прочесть не успеваю – Лера слишком быстро убирает гаджет, но от слова веет чем-то злым и неприятным. Погуглить тоже не получается – едва кузина отводит от моих глаз экран, как появляются артисты, начинается представление.
Мама знает, как я люблю Шекспира. Поэтому сейчас для меня разворачивается волшебный «Сон в летнюю ночь». В областной театр на премьеру в этом году мы не попали, вот родители и пригласили для меня всю трупу. Декорации, конечно, пришлось урезать. Но и тех, что есть, хватает, чтобы создать атмосферу сказки, в которой героиня… влюбляется в осла, потому что любовь – зла.
Это странно, задумываюсь я, выпадая из действа. Разве может быть злым такое прекрасное светлое чувство? Мой мир полон любви. И я полна ею.
Не знаю, что я испытываю к Иллариону. Наверное, это тоже любовь. Иначе, почему мне так больно и тоскливо думать, что он может быть плохим, злым? Что мама и папа могут пострадать от него?
Разве может быть плохим человек, который пишет такую чудесную музыку?
Сославшись на то, что мне нужно в уборную, покидаю спектакль, действительно бегу в туалет и достаю айфон.
– Окей, Гугл, – прошу привычно, – кто такой коллектор?
– Коллектор, – отзывается гаджет механическим голосом, – специалист по работе с долгами. Он выступает в роли своеобразного посредника между должником и кредитором. Кредитором чаще всего бывает банк или микрофинансовая организация.
Равнодушный «Гугл-ассистент» зачитывает такие страшные фразы. Долги? Кредиторы? Мой отец – должник? А как же: если можем, то почему нет?
Мне становится страшно так, что сердце колотится в горле. Страничка в сети демонстрирует жуткие заголовки: «В Энске коллекторы избили должника», «Петров повесился, после разговора с коллектором»…
Нет! Илларион же не станет бить моего папу! Он не такой… Нет!
Я забываю о гостях, об артистах, кидаюсь вверх по лестнице, туда, где находится папин кабинет…
Дверь приоткрыта. И я затаиваюсь, чтобы подслушать, хотя сначала из-за бешено колотящегося сердца не слышу ничего.
Лишь потом – всхлипы мамы (она, кстати, убежала, как только представление началось) и возглас отца:
– Бога ради, Илларион! – взывает папа. – Тебе всего двадцать три, а ты уже по уши в этом дерьме.
– Простите, – холодно чеканит тот, – но это вы сами добровольно влезли в это дерьмо, Павел Георгиевич, никто вас не толкал. И ладно бы только банки, но к Хмуровскому зачем сунулись?
– Мой бизнес переживал не лучшие времена, а банки больше не хотели иметь со мной дел, – каким-то обиженно-детским тоном, которого я у него никогда не слышала, бормочет отец.
Шорох бумаг, вздох, чирканье ручки по листу…
– Вы же взрослый человек, а оправдываетесь такими глупостями! – Илларион явно раздражён. Но это не злое раздражение… а такое – я не знаю, как объяснить. Но мне хочется броситься к нему, обнять за пояс, как папу, прижаться головой и сказать: «Тише-тише, всё будет хорошо»… Мне кажется, ему так нужно это хорошо. – Можно же было просто урезать траты. Нет же – антикварные рояли, личный водитель для дочери, артисты на день рождения… Лихо!
– Нельзя было сокращать траты, Илларион Валерьевич, – это подаёт голос мама. – Вы не представляете, каково наше окружение. Надень на приёмы дважды одно и то же платье – всё, поползут слухи о разорении, нищете. А это сразу ударит по репутации. Мебельный бизнес суров. Никто не станет покупать элитные гарнитуры у того, у кого проблемы. Скажут, значит, он экономит на материалах и так далее… Всё взаимосвязано.
– Вот так и объясните Хмуровскому! – отрезает Илларион. – Хотя нет… Он же не столь сентиментален и терпелив. А у вас – маленькая дочь!
Маленькая, фыркаю! Я уже почти взрослая! Из-за возмущения и сопения пропускаю часть фраз, когда снова ловлю разговор, то приятный низкий голос коллектора обещает:
– Ради неё я попробую выторговать вам время. Ваша Феня напомнила мне мою младшую сестрёнку. Анечка умерла в прошлом году. Только ради неё.
Мама и папа рассыпаются в благодарностях.
Я успеваю отскочить и спрятаться в нише за огромной вазой с цветами – всегда свежими, экзотическими – как дверь распахивается, из неё сначала выскакивает Илларион и стремительно несётся прочь. Потом мама и папа – оправляют одежду друг на друге, отец вытирает ей слёзы, мама улыбается и целует его в лоб.
– Время торта? – говорит папа.
– Время торта! – отвечает мама.
И, взявшись за руки, они идут в сторону столовой. А я бегу в зал, где вот-вот закончится представление.
Успеваю вовремя.
Лерка фыркает:
– Ну, ты и долгая! Точно ничего не съела?
– Спасибо, – благодарю эту ехидну, – всё нормально. И не дождёшься.
Артисты кланяются как раз в тот момент, когда появляются мама и папа, чтобы пригласить всех на торт.
Я бегу впереди, спешу задуть свечи. И, зажурившись, загадываю самое заветное на сегодня желание: чтобы у Иллариона получилось там с кем-то переговорить и у нас всё осталось как прежде…
И засыпаю в ту ночь, уверенная, что загаданное обязательно сбудется. Ведь это мне пообещала мамочка, целуя перед сном. А мамочка меня ещё никогда не обманывала.
___________________
[1] Ко́да (итал. coda — «хвост, конец, шлейф») в музыке — дополнительный раздел, возможный в конце музыкального произведения и не принимающийся в расчёт при определении его строения; пассаж заключительной части произведения.
– 2 –
– Мама, мамочка! Куда эти люди тащат мой рояль?! – захлёбываюсь слезами, глядя на то, как мужчины в робе, затаптывая паркет грязными ботинками, пыхтят над моим инструментом.
Мама лишь глотает слёзы, прикрывается чёрной косынкой, прижимает к себе и все время бормочет:
– Всё будет хорошо! Всё будет хорошо!
Меня взрывает. Выдираюсь из её объятий и кричу:
– Зачем ты врёшь? Ничего не будет хорошо! Ты же видишь, что твориться? Видишь, они забирают все наши вещи… А потом заберут наш дом…
Меня ломает, я падаю на пол и рыдаю навзрыд, ненавидя взрослых за ложь и это их «всё будет хорошо» на руинах мира. Кого пытаются убедить?
С моего дня рождения прошло три недели, мне пришлось повзрослеть и разучиться верить в чудеса…
Илларион появлялся в нашем доме ещё три раза. И каждый раз, там, в папином кабинете, они разговаривали на повышенных тонах. Коллектор выскакивал всегда злющий… Но стоило увидеть меня – расплывался в улыбке и по-доброму приветствовал.
А я…
Как я могла относиться к нему? Из-за него переживал мой отец, плакала мама… Но он – мне казалось, что он и сам не рад тому, в чём участвует. В красивых сине-фиалковых глазах я часто ловила грусть. А порой он горестно бормотал:
– Чёрт, как же ты похожа на неё… Анька бы мне не простила…
И не могла злиться. Не могла считать его плохим. Хотя из-за него мне пришлось спрашивать у Гугла, что такое «банкротство» и как это «пустить с молотка»?
Мой принц был единственным, кто не утешал. Однажды я, придя из школы искусств, застала его сидящим в гостиной. Понурый, со свешенной головой и упавшими на колени руками, Илларион выглядел смертельно уставшим, словно держал на своих плечах многотонный груз…
– Вам плохо? – бросила сумку с нотами, кинулась к нему.
Он вскинул глаза, поймал меня в их власть и улыбнулся.
– А, это вы, Феодосия Павловна, – хмыкнул невесело. – Нет, мне неплохо, точнее, не в том смысле, как вы подумали, – эта его манера говорить со мной, как со взрослой, очень подкупала меня, – плохи дела вашей семьи. Очень плохи. И, кажется, я сделал все, что смог…
Он ещё раз грустно хмыкнул.
Илларион оказался единственным, кто мне не соврал.
Он ушёл, а вечером в кабинете отца раздался выстрел. Когда мы с мамой прибежали – было уже поздно. Папа лежал в луже крови, а весь стол был завален бумагами – векселя, кредитные договора, долговые расписки… И клочок бумаги, на котором он написал: «В моей смерти винить Иллариона Старшилова…»
Я перечитывала это вновь и вновь, как и все те жуткие статьи о коллекторах, что нашла в сети. Он всё-таки убил моего отца! Довёл его! Это была ещё одна разрушенная иллюзия. Почему-то в тот момент она сломала меня сильнее смерти родного человека.
Сказочный принц оказался чудовищем. И обратного превращения не предвиделось. Потому что в жизни всё наоборот. Этот урок я выучила…
Больше в нашем доме Илларион не появлялся.
…И вот сейчас – сижу на полу и рыдаю. И теперь уже ненавижу маму. Хотя… Что она могла? Те люди не стали ждать. Они явились в наш дом сразу после похорон – деловые, с блокнотами, заглядывали в каждый угол, переворачивали мебель, снимали картины, потрошили мои игрушки…
Они приходят уже несколько дней. Им плевать на наше горе. А мама твердит и твердит: «Всё будет хорошо!»
– Не будет, мама, не будет, понимаешь… – шепчу, устав плакать.
Она сидит рядом, обнимает меня, целует в волосы…
– Прости, доченька, прости… Это я виновата. Это я говорила твоему отцу, что мы должны поддерживать иллюзию достатка… И вот к чему это привело…
Мама качается, баюкая меня.
Нам нужно собирать вещи, те, что остались неописанными и не уйдут с молотка, и съезжать. Но беда в том, что мама не знает, куда съезжать… Её сестра развела руками: мол, Лера и Феня не очень ладят. Родственники отца лишь поджали губы и обещали подумать.
Но даже если мы найдём квартиру и съедем, мама не знает, чем заниматься. По образованию она учитель музыки, но она не работала и дня. Любимая и избалованная. Сначала своими родителями – богатыми и обеспеченными. Потом – мужем. Мама сама говорит, что умеет только тратить деньги, а считать не привыкла…
Как мы будем? Я больше не смогу посещать свою школу – она, оказывается, была платной, элитной. Придётся переводиться в обычную. И со школой искусств тоже могут быть проблемы…
Господи, за что мне это?
А мама твердит: «Всё будет хорошо»
Как? Вот как?
– Мирослава Сергеевна, можно вас на пару слов?
Голос грохочет над нами – вскидываю голову и встречаю холодный взгляд. Мужчина рассматривает нас, как будто мы диковинка. Возвышается – огромный, массивный, квадратный. Такой бы, наверное, в одиночку потащил мой рояль. Мы с мамой перед ним – тростинки. Он лыс. У него грубые неприятные черты лица. Выражение злое. Но главное даже не это, а то, что я узнаю его – отца моей вечной конкурентки на конкурсах Люси Семёновой, Никиту Дмитриевича. Я хорошо запомнила его – он каждый раз приезжал поддержать дочь.
Говорят, что он бандит и, вообще, нехороший человек.
Зачем ему моя мама?
Руки он маме не подаёт. Ей приходится подниматься самой. Неуклюже, шатаясь. Мама измотана последними днями. Бледна. Вся в чёрном.
А этот мужчина – огромный страшный – возвышается над ней, тонкой, маленькой. Стоит, засунув руки в карманы, усмехается.
Мне жалко маму – рядом с ним она выглядит такой беззащитной и несчастной.
– Идёмте, – говорит мужчина и направляется в сторону смежной комнаты.
Мама, понурив голову, бредёт за ним.
Не возразив, не сказав и слова.
Странно, обычно для разговоров взрослые поднимались наверх в кабинет.
Когда за ними закрывается дверь – я тоже встаю и иду обходить дом. Сейчас, лишённый мебели, аксессуаров, он будто обнажённый. Хочет спрятаться, а не за чем. Я брожу из комнаты в комнату, трогаю подоконники, выглядываю из окон в грустящий сад…
Папочка, почему ты это сделал? Почему ты ушёл? Мне страшно. Я боюсь, что мамочка не сможет меня защитить.
– Феёныш, вот ты где?! – как-то нарочито радостно говорит мама. Она выглядит ужасно – чёрная косынка сбилась, аккуратная причёска взъерошена и растрёпана, она улыбается как-то странно.
– У тебя что-то на лице, – тянусь к её губам, мама отшатывается и, густо покраснев, начинает дрожащими пальцами вытирать рот. Такое впечатление, что она хочет стереть что-то очень грязное, противное, некрасивое…
– Всё? – спрашивает, дрожа.
– Всё, – шагаю к ней. – Мамочка, успокойся. Я с тобой.
Обнимаю, прижимаюсь к груди, всхлипываю.
Мама берёт моё лицо в ладони и целует – быстро-быстро, горячо, в какой-то истерике.
– Доченька, дочурка моя, – всхлипывает она, – прости меня, прости…
– Ты сказала ей? – грохочет Никита Дмитриевич. Он стоит в дверях, опираясь о косяк, и смотрит на нас. Он больше не разговаривает с мамой уважительно. Презрительно бросает «ты». За что я удостаиваю его строгим, надеюсь, взглядом. Какой некультурный!
Мама отстраняет меня, заглядывает в лицо, опять нервно улыбается:
– Никита Дмитриевич пригласил нас пожить у него, – торопливо бормочет она, словно боится, что её сейчас остановят.
И Семёнов действительно сводит густые брови к переносице:
– Мира! – рычит он. – Не ври ей! Приучай принимать правду!
Мама вздрагивает, сжимается, закрывает глаза руками…
– Что такое? – интересуется мужчина. – Неужели так сложно сказать?
Мама всхлипывает громче. Острая жалость пронзает меня: почему этот противный человек так говорит с моей мамой?
– Не надо, – стараюсь говорить спокойно, вспоминания уроки Настасьи Карловны, – я поняла. Вы хотите, чтобы мама вышла за вас замуж?
Семёнов запрокидывает голову и… нет, не смеётся, ржёт, заставляя маму сжиматься ещё сильнее. А отсмеявшись, уставляется на меня:
– Ты, правда, так думаешь? Замуж?
Киваю.
– Ведь для этого мужчины приходят к женщинам.
– Какая милая незамутнённость! – ухмыляется этот тип. – Нет, девка, не только для этого. Твоя мама будет моей подстилкой. А тебя беру с собой потому, что она пообещала, что ты не доставишь проблем. Как только начнёшь – вылетишь в детдом. У меня есть дочь и сын. Мне их спокойствие важнее… – поворачивается к маме. – Мира, у вас десять минут. Собирайтесь.
Она кивает, хватает меня за руку и тащит прочь.
– Мама, – говорю, – я не хочу ехать к ним. Ты разве не понимаешь? Он плохой! Он назвал тебя гадко – подстилкой! Он отправит меня в детский дом!
– Не отправит, Феёныш, – мама треплет меня по волосам, – я буду очень стараться.
– Мама, не разрешай ему называть себя подстилкой! – шепчу сквозь слёзы, обнимая её. – Помнишь, как учит Настасья Карловна: у женщины всегда должны быть гордость и достоинство…
– Достоинство, малыш… – хмыкает мама. – Иногда это роскошь… – и быстро переводит разговор на другое: – Давай собираться. Никита Дмитриевич не любит ждать.
Через десять минут мы были готовы. Брать особенно нечего. Нам оставили мелочи. Их мы и упаковали. Огромная чёрная машина увезла нас прочь…
… Дом у Семёновых меньше нашего, но мрачнее, приземистее. Если бы меня попросили оценить хозяев по виду их жилья, я бы сказала, что здесь живут злые люди. Жаль, я тогда не знала – насколько.
Люда встречает нас в холле.
Увидев меня, взвивается:
– А, это ты, гадина! Теперь ты мне ответишь за всё. Будешь лизать пол перед моими ногами!
– Мама, – пячусь я, – идём отсюда скорее. Ты же слышишь её! Она не даст мне жизни!
Но мама лишь сжимает мне плечи, жалко улыбаясь под ненавидящим взглядом Семёнова.
– Научи свою девку правилам, а то я научу! – гаркает он.
Мама кивает, как болванчик, твердит:
– Обязательно… обязательно…
– Идите, – кивает он, – ваша комната вон, под лестницей… Оставишь её и ко мне, поняла…
Мама кивает, выжимает улыбку…
Когда мы проходим в гостиную, где находится та самая лестница, под которой мы будем жить, я вижу брата Людмилы. Тимофею лет шестнадцать. Он очень толстый. Настолько, что вынужден всё время сидеть. У него пустой остановившийся взгляд. Изо рта капает слюна, отчего на футболке огромное пятно. Увидев меня, он противно ухмыляется. Складывает одну ладонь в кольцо, а другой – вводит туда палец, двигает взад-вперёд. Понятия не имею, что это значит. Но выглядит так мерзко, что хочется помыться.
Никита Дмитриевич комментирует жест сына:
– Тим говорит, что когда ты, девка, вырастишь, он трахнет тебя.
И произносит это с явным удовольствием, превосходством.
Как гадко!
Трахнет, когда я вырасту? Ударит? Изобьёт?
Мне страшно. Так страшно.
Я понимаю, что мама не защитит.
А тут ещё Людка подогревает атмосферу:
– Добро пожаловать в ад, Феня Рубанова!
И через несколько дней я убеждаюсь, что это не просто фигура речи. Я действительно оказываюсь в преисподней, где теряю маму, музыку и детство…
– 3 –
Смена школы становится для меня серьёзным испытанием. Если в прежней школе у меня не было друзей, но и не было конфликтов. Я просто приезжала на уроки на личной машине, погружалась в учёбу и уезжала домой, то теперь всё иначе.
Новый класс принимает меня в штыки. Уж не знаю почему. Начинается травля, подколы, преследования. Доходит до того, что вставая каждый раз утром, я думаю, как бы прогулять школу. Потому что идти туда и снова подвергаться нападкам и унижениям совсем не хочется. Сосредоточиться на получении знаний тоже не выходит – меня постоянно дёргают, отвлекают, срывают уроки из-за меня. В результате я скатываюсь в троечницы. Пожаловаться некому. Мама вообще самоустраняется от всех моих проблем. За последнее время она становится похожа на тень – исхудала, волосы тусклые, взгляд погасший.
– Феёныш, пожалуйста, – жалобно говорит она, когда я завожу разговор о проблемах в школе, – давай как-то сама… Я тебе не помощник.
Конечно, она и слова против не говорит Никите Дмитриевичу. А если его дети издеваются надо мной, лишь улыбается, бормоча:
– Ничего… ничего… Они же просто шалят…
Новые учителя тоже меня не очень жалуют.
– А что ты хотела, Рубанова, авторитет надо завоевать, – заявляет мне наша классная, Мария Семеновна, – а ты кто-то не очень стараешься. Скажу тебе так – ябед не любят. Нигде. И в моё время не любили. Иди и учись налаживать контакты со сверстниками.
Но контакты так и не налаживаются. А маму я теряю всё сильнее и сильнее. Большую часть времени она проводит с Семёновым. И когда я ставлю ей это на вид – взрывается: типа, неблагодарная! Нас приютили, содержат! Ты дома, а не в детдоме!
Людка подкалывает меня, обзывая мою мать всякими гадкими эпитетами, которые имеют общее значение – падшая женщина. И чем дальше, тем мне сложнее ей возражать. Ведь не успел умереть отец, как она стала жить с другим мужчиной!
Моя мама, раньше спокойная и уравновешенная, становится нервной, истеричной, срывается на меня. Словно я – источник всех проблем.
Жаль, что у меня нет бабуль. Папина мама умерла, когда мне было семь. Мамины родители погибли ещё до моего рождения – они отправились отдыхать на большом корабле, а тот потерпел крушение… Многих не смогли спасти. Дедушку с бабушкой вытащили, но они умерли уже в больнице…
Будь у меня бабули, я бы уехала. Чтобы не видеть этой грязи и гадости.
Но совсем происходящим я бы могла смириться, если бы мне не запретили музицировать. Рояль в доме был только один, Людмилин. И она мне пригрозила, что переломает пальцы, если я подойду к её инструменту.