Никогда не целуйтесь с инопланетянами. Том 3

Рыжая

Оборотни безусловно существуют — об этом писали древние авторы: Овидий, Гомер, Апулей и многие другие.

Их многочисленные последователи вроде Брема Стокера свели вопрос к литературному штампу: якобы оборотни превращаются исключительно в зверей с дурной репутацией — волков или летучих мышей. Но это неправда: оборотни способны превращаться и во вполне милых домашних животных — например, в кошек. Для подобных людей придуман даже специальный термин: элурантроп.

Когда я с этим столкнулся, то поверил не сразу — однако, доказательства были настолько очевидными, что поневоле пришлось.

В тот памятный год я работал на удаленке. Утром провожал жену на работу — в офисное здание на нашей же улице, — затем садился за компьютер и колотил по клавиатуре, попутно глядя в окно.

На газоне частенько резвилась кошка — рыжая и пушистая. Она либо забавлялась с мячиком, величиной с теннисный, либо залезала на березу и заглядывала в комнату. Не знаю, чем я ей приглянулся, но рыжая выделяла из проживающих в подъезде именно меня. Я полагал: по той причине, что окно моей комнаты располагалась как раз напротив березы.

Я любил смотреть на эту кошку: рыжей мастью и бойким характером она напоминала мне жену.

И вот однажды… в общем, я попытался привести домой другую женщину. Но не вполне удачно.

Когда мы заходили в подъезд, разъяренная рыжая бестия вцепилась потенциальной возлюбленной в чулки. Естественно, после этого инцидента стало не до любви. Пришлось посадить поцарапанную женщину в такси и отправить домой, потому как — не в метро же ей в разорванных чулках добираться?!

Когда я возвратился к подъезду, кошка катала по газону потрепанный мячик как ни в чем ни бывало.

— Ты мне заплатишь, — пообещал я.

Кошка повернула ко мне милую мордочку и обещающе зевнула, обнажив заточенные резцы. Потом принялась вычесывать шерсть.

В этот момент я начал кое о чем догадываться.

Действительно, кошка выходила на газон исключительно днем, во время обеденного перерыва, и отсутствовала по вечерам, когда жена возвращалась. И по выходным тоже отсутствовала, что для кошачьих совсем не характерно. Иными словами, я ни разу не видел кошку одновременно со своей женой.

Принимая во внимание, что жена обедала на работе — под предлогом, что там хороший буфет и с подругами потрепаться можно, — тут бы любой на моем месте сделал выводы.

Поначалу — не поверив в то, что напрашивалось, — я намеренно высматривал рыжую кошку, в то время, когда жена находилась дома. Фигушки! Можно было просидеть целое воскресенье, но рыжая на газоне не появлялась, и ее потрепанный мячик валялся без применения. Но стоило жене отправиться на работу, а затем наступить обеденному перерыву, как кошка неспешно шествовала к мячику или забиралась на березу, чтобы наблюдать за мной, позевывая. Чтобы, как по часам, через сорок-пятьдесят минут исчезнуть из виду.

Все указывало на что, что моя жена — элурантроп.

Когда я обо всем окончательно догадался, то изрядно рассердился. А как бы вы поступили на моем месте?! Если женщина оборачивается в животное — пускай не дикое, но домашнее, — разве она не обязана предупредить об этом жениха перед свадьбой?! А моя жена — тогда еще невеста — словом не обмолвилась. И разве честно, оборачиваясь невинной кошечкой, ежедневно следить за мужем?! А с неистовым воплем бросаться на мужнюю любовницу и рвать на ней чулки, с риском микробного заражения?!

С моей точки зрения, жена вела себя не вполне этично. В отместку, я решил заняться воспитательной работой — так сказать, во укрепление семейной дисциплины.

В один из обеденных перерывов вышел во двор и приблизился к благоверной, по своему обыкновению находившейся на газоне. Кошка обернулась и приветственно замяукала. Я погладил рыжую за ушком и почесал спинку, что неоднократно проделывал и раньше. Благоверная не возражала.

Тут-то и настал час расплаты!

Я поднял зарвавшееся животное за шкирку и сунул в спортивную сумку, которую сейчас же застегнул на молнию. Кошка внутри забилась и замяукала, на этот раз возмущенно, но я бросил в сумку валявшийся на газоне мячик, и внутри моментально затихло.

Сумку отнес в ближайший подъезд, в ремонт обуви.

— Слышь, Ахмет, — сказал я знакомому таджику, доставая сторублевку. — Ты во сколько закрываешься?

— В восемь, камандыр.

— Пусть сумка у тебя постоит. Там ничего, только кошка. Ровно в восемь кошку выпустишь, а сумку я заберу завтра. Лады?

— Сделаю, камандыр.

— А, чуть не забыл…

Желая наказать провинившуюся, я вытащил из сумки мячик и забрал с собой. Кошка внутри продолжала жалобно мяукать, но я остался безучастен.

— Ровно в восемь, Ахмет.

Мячик я выбросил в урну. А нечего на невинных женщин когти распускать и чулки на них рвать!

Вернувшись домой во взвинченном состоянии, с нетерпением принялся ожидать восьми часов. Я намеренно попросил Ахмета выпустить рыжую в восемь, так как жена возвращалась с работы около семи. Опоздание послужит еще одним подтверждением того — уже непреложного в моей голове — факта, что я женился на элурантропе.

Работалось плохо: в ожидании жены, я сидел и изнывал от безделья. Хотя на сердце — в предвкушении предстоящего разговора, не исключено, даже небольшой ругани — было радостно.

Я гордился тем, что разгадал хитроумную комбинацию и смогу теперь быть на равных с женой. В том смысле, что оба провинились: я — тем, что пытался завести любовницу, она — тем, что своевременно не призналась в своей, если так можно выразиться, оригинальной физиологии. Взаимная вина нивелирует друг друга. Мы оба должны начать новую жизнь: заново друг к другу притереться и приспособиться. Хотя — если честно — я не видел проблемы в том, чтобы взять рыжую кошку в дом, поставить в прихожей лоток и время от времени покупать корм. Чего не сделаешь для любимой женщины! Лишь бы она отвечала взаимностью.

Как я и ожидал, жена пришла с работы в восемь, хотя обычно возвращалась в семь. Ее рыжие волосы метались из стороны в сторону, в глазах стояли невыплаканные слезы. Несладко ей пришлось в тесной спортивной сумке, да еще без любимого мячика!

Я спросил строго, ощущая то, что ощущает исследователь перед дверью в непознанный, но удивительный мир:

— Почему задержалась?

— Полюбила другого человека и ухожу к нему, — ни к селу, ни к городу сообщила жена. — Сегодня поняла, что жить без него не могу. Извини.

Я ожидал чего угодно, но только не такого странного признания, потому обомлел от неожиданности.

— Что? Ты связалась с Ахметом из ремонта обуви?! — и добавил с максимальным презрением. — Как же низко ты пала!

Жена вытаращила глаза:

— С каким еще Ахметом? С чего ты взял?! Если хочешь знать, я ухожу к Мячикову, нашему замдиректора по сбыту.

Рябчики астероидов

Из-за камня вспорхнул рябс — рябчик астероидов — и полетел, отчаянно виляя на фоне ослепительного звездного неба.

Вспыхнул выстрел, и полет прервался. Птица захлопала крыльями — вернее, стабилизаторами, отдаленно напоминающими крылья, — и рухнула вниз.

Старик неспешно подковылял к месту падения и поднял рябса. Крупный экземпляр: килограмма на полтора. Еще трепещет и пытается перебирать лапками. Живучий! Другой бы давно загнулся, а у этого все будто приспособлено для выживания в безвоздушном пространстве: дыхание отсутствует, энергия возобновляется за счет усвоения силикатов. И передвигается на реактивной тяге — за счет тех же силикатов, неусвоенные остатки которых под давлением выбрасываются из организма.

Охотник прицепил рябса на пояс скафандра и поковылял домой. Им со старухой за глаза хватит.

Доковыляв до жилого модуля, зашел в него через разболтанный основной шлюз — чинить пора, не дай Бог что случится, — и высвободился из скафандра. Ныла культя. Хотя она ныла постоянно: еще с демобилизации.

Ах, какие времена были!

Старик воевал в Первую Галактическую. Юпитерианцы — юпы, если сокращенно, — сопротивлялись. Своевольные были ребята, и говорить нечего, — но земляне задали жару: на Эде, Каллисто, Валетудо. В одной из вылазок старику — в те времена бравому сержанту — задело бедро. Вроде вскользячку, но неудачно. Когда врач — с сочувствующей, оттого не менее паскудной интонацией — сообщил, что регенерировать ногу невозможно, на сержанта накатил черный гнев. С ним такое бывало. В общем, он оскорбился и — прямо с больничной койки — полез драться. Но вкололи укол, и очнулся сержант одноногим. Делать нечего, пришлось отправляться на пенсию. Самое обидное, что до окончания войны оставались считаные дни. Земляне — убедившись, что потери велики, а сломить сопротивление не удается, — тупо взорвали Юпитер. Мы победили.

Инвалидных выплат хватило на приобретение астероида, которых за Марсом бессчетное множество кружилось: и старых, и новых — юпитерианских осколков. Оформляли в собственность задаром практически.

Так они со старухой и обосновались на астероиде. Никого поблизости, скука, зато и не досаждают. Из занятий — охота на рябсов, составляющих основу однообразного рациона, и сельскохозяйственные работы в теплице.

— На, приготовь, — сказал старик, кидая тушку на стол.

Старуха не ответила. Она уставилась на видеоэкран, и плечи ее подозрительно вздрагивали.

— Ты чего? — не понял старик.

— Ничего… так… — пробормотала старуха, утирая слезинки кончиком шерстяной шали. — Неподалеку человек погибает, представляешь? Совсем рядом. Разнюнилась я чего-то… Ты погоди, Макарушка, я досмотрю и приготовлю твою птицу. Тебе запечь или как?

— Кто там еще погибает?

Старик, отставив костыль в сторону, тяжело плюхнулся на диван.

Судя по количеству просмотров, выводимому в нижнем углу экрана, ролик был вирусным. Десять миллионов подписчиков. На экране человек, одетый в скафандр с приметной алюминиевой заплатой на макушке говорил:

— Я Джонни Небраска, веду репортаж с неизвестного астероида. То есть известного лишь тем, что находится в Большом поясе астероидов, образовавшемся тридцать лет назад после подрыва Юпитера. Моя ракета неисправна, идентификационная система отказала, электронное оборудование вышло из строя. Я здесь уже десять месяцев — одиннадцатый станет последним, потому что запасы продовольствия на исходе. Тем не менее не ропщу. И прошу не искать меня: это бессмысленно. Во-первых, все равно не найдете: засечь координаты я не могу, и вы тоже не сможете, потому что точка вхождения радиосигнала не известна. Во-вторых, я не желаю быть найденным. Этот астероид — лучшее место для упокоения, поэтому я просто прощаюсь с жизнью. Тяжело умирать в безвестности, поэтому я веду ежедневные репортажи о своей смерти. Когда-нибудь и вам придется с ней столкнуться — тогда вы меня поймете, подписчики. Очень на это надеюсь.

Джонни Небраска вел съемку при помощи палки для селфи. За стеклом гермошлема угадывались страдающие глаза, исхудавшее лицо и небритый подбородок.

Чем-то эта трансляция — строго говоря, не отличающаяся от прочих — задела старика. Со времен войны в нем развилась болезненная чувствительность на интонации, позволявшая с ходу угадывать фальшь. Так вот, в интонации Джонни Небраска фальшь отсутствовала — слышался подлинный душевный надрыв: нечто такое, что брало за сердце и заставляло сопереживать неудачнику.

— Почему продовольствие на исходе? — спросил старик у жены. — Рябсов, что ли, на астероиде не водится?

— Не водится, Макарушка. Он в прошлой передаче жаловался. Кабы водились, он бы еще репортажи поделал. А умрет от голода — некому будет. Неужели Джонни Небраска спасти нельзя, а, Макарушка?

— Сама не слышала? — буркнул старик.

Трансляция закончилась, и старуха пошла на кухню — ощипывать принесенного рябса. Старик продолжал сидеть на диване как сидел: глубоко задумавшись, словно впав в беспамятство — лишь изредка подергивая замотанной в штанину культей. Старуха уже принесла жаркое, источавшее аппетитный — с грубым силикатным оттенком — аромат, и выставила на стол, а старик все сидел в задумчивости.

— Ужинать будешь, Макарушка?

— А? — встрепенулся тот.

— Ужинать будешь, спрашиваю?

— Завтра улетаю, — сообщил старик ни к селу, ни к городу.

— Куда? — поразилась старуха.

Путешествовать старик не любил, из-за клаустрофобии. С некоторых пор он чувствовал себя в замкнутых помещениях неуютно. Но приходилось терпеть: из-за рябсов, которые, дорвавшись до астероидных силикатов, размножались с невиданной скоростью.

Эти птички могли весь астероид переработать в песок. Старик видел такое: слежавшаяся пыль — без единой силикатной крупинки — вперемежку с птичьими костями. Чтобы уменьшить поголовье, приходилось раскидывать отраву. Да и подзаработать на продаже не мешало: рябсовое мясо пользовалось спросом в спортивном питании. Тогда, кряхтя и чертыхаясь, старик залезал в двухместную развалюху-ракетку и мотался до марсианской продуктовой базы и обратно. Хорошо, что ветерану Первой Галактической топливо отпускалось бесплатно — в ограниченных объемах, разумеется. Для редких вылетов хватало, а иные надобности выбираться в открытый космос отсутствовали.

Старик строго посмотрел на жену, ожидавшую ответа.

— Думаю поискать Джонни Небраска.

— Совсем рехнулся, дурень? — заголосила старуха. — Куда попрешься, одноногий, со своей клаустрофобией?

— Поищу только. Не найду — вернусь.

— А то, что в астероидном поясе юпы пошаливают, это ничего?

При взрыве Юпитера погибли не все юпитерианцы: находившиеся в космосе уцелели. Многие сдались в плен после капитуляции, но нашлись радикальные, не принявшие поражение и скрывавшиеся. Некоторые умудрялись проникать даже на Землю, но их планомерно отлавливали и уничтожали. С годами информация об уцелевших юпах появлялась все реже и реже. Считалось, что тридцать лет — максимальный срок их жизни вдали от погибшей планеты. Юпы были подвержены ностальгии, являвшейся для этой космической расы смертельным заболеванием. Так что на данный момент их можно было считать самостоятельно вымершими, без помощи победившего человечества.

Старик не стал объяснять эти нюансы жене — не ее бабское дело, — но подвинул к себе рухлядь. Так он любовно называл винтовку, которую зажилил еще со времен воинской службы. Мог купить новую, и по деньгам выходило «то ж на то ж», но жаль было с проверенной расставаться.

— Видела? — сказал старик. — Пусть только сунутся, пожалеют. В Первую Галактическую не мазал и сейчас не промахнусь.

Старуха осела. Насколько она знала своего Макарушку, тот от принятого решения не отступался: а когда брался за оружие, то и подавно. Военная косточка, одно слово. Поэтому не стала возражать, а жалобно спросила:

— Он просил не искать его, этот Джонни Небраска. В спокойствии умереть человек хочет, а ты мешаешь.

— Умереть хочет, оттого что жрать нечего, — парировал старик. — А если ракета прилетит, небось, не откажется на Землю возвратиться.

— До Земли-то ты не долетишь, — вздохнула старуха.

— Верно. До Земли не долечу, а до Марса запросто подброшу. Если найду, конечно.

Если честно, старик не верил в то, что отыщет потеряшку: слишком хорошо знал Большое астероидное кольцо. Оно и раньше являло собой месиво камней разной величины, от небольших булыжников до планет диаметром в сотни километров. А после блистательной — посредством взрыва Юпитера — победы землян в Первой Галактической увеличилось минимум вчетверо, в результате чего сделалось совершенно непроходимым. Старик специально не интересовался, но был уверен, что звездных карт не составлялось. У землян после разрушительной войны других забот доставало.

Вместе с тем, ветеран не мог не услышать в жалобах потеряшки отзвуки собственной биографии. Ядерные мины, пролетающие в сантиметрах от борта. Попадание, и адская боль в развороченной ноге. Старик понимал, каково это — не иметь шансов, и, будучи эмоционально отзывчивым человеком, растрогался, потому и отправился на поиски. Спасательная операция — вот как это называлось во времена его молодости.