Никогда не целуйтесь с инопланетянами. Том 3

Так оно и случилось.

Едва красногвардейцы приблизились к порогу, из кузни показался человек непомерного обхвата в плечах, с толстыми, как корабельные узлы, кулаками. В одном из кулаков он зажимал рукоять неподъемного на вид молота.

— Чего надо? — мрачно проговорил хворобинский кузнец.

Молот в его руке легко, словно пушинка на ветру, покачивался.

— Коней перековать, — беззаботно, насколько мог, улыбнулся Семен.

Он рассудил: коли ракета обнаружится, то кони уже не понадобятся, а коли не обнаружится, то и волноваться не о чем — перековать никогда не помешает.

Кузнец с подозрением глянул на красные революционные банты и Лехину тельняшку, но натура пересилила: тут же прошел к лошадям и принялся их осматривать.

Семен подал знак Лехе: не суетись, мол, придет время и начнем действовать, — и уселся на случившийся поблизости березовый пенек. Матросик предпочел ожидать на приличном отдалении от кузнеца, с винтарем на плече.

Кузнец занялся лошадьми и рассредоточил внимание, чем не замедлил воспользоваться Семен. Как бы нехотя поднялся с пенька и потянулся, разминая кости, затем начал прогуливаться взад-вперед. Улучив момент, когда хозяин расковывал вторую лошадь, моргнул Лехе, и красногвардейцы проникли в кузню.

Дерюжку, о которой толковал пионер, увидели сразу: в углу, вроде небрежно кинутая, но тщательно по краям подоткнутая и, главное, плотная. С чего бы такую хорошую дерюжку кидать в угол? Подозрительно это: опытного человека наводит на размышления.

Семен сорвал дерюжку, под которой и в самом деле оголился металлический люк.

В этот момент кузнец, увидевший, что пусковая шахта обнаружена, издал громоподобный рык. Молот в его руках поднялся в замахе и если не полетел в сторону красногвардейцев, то исключительно по той причине, что в грудь кузнеца уставились дула не менее страшных, но куда более скорострельных винтаря и маузера.

— Лезь, я прикрою, — бросил Семен.

Леха откинул толстую свинцовую крышку и полез внутрь.

Убедившись, что с матросиком порядок, Семен прицелился. Застывший на месте кузнец в ответ оскалился, но на мгновение дрогнул. Этого мгновения Семену хватило для того, чтобы произвести выстрел над головой кузнеца, затем занырнуть в металлический колодец и наглухо задраить за собой крышку люка.

Сейчас же снаружи послышалась ругань и страшенные удары кузнецким молотом. Но красноармейцы уже спускались по деревянным ступеням в ракетную шахту.

Хворобинские мужики строили основательно, но за годы царизма изрядно обнищали — только этим можно объяснить отсутствие столь необходимого в пусковой шахте ремонта. Дубовые ступени частично прогнили, а металлические поручни проржавели. Видя такое, Семен покачал головой, но пути назад не предвиделось: догнать улизнувших Радонежских мыслимо только на ракете. А вот и она, кстати! Некрашеная и выглядит незамысловато — крестьянская поделка все-таки. Дырок в корпусе не заметно, люк открыт — значит, вскрывать не придется. На борту надпись белой краской: «Градъ» — наверное, для маскировки. Чтобы при встрече с худым человеком задурить голову.

«Куда они на этой колымаге летали? — подумалось Семену. — Колымить в соседний уезд или в Бразилию за контрабандными бананами? А, какая разница?!»

Однако, следовало поторопиться. Сверху раздавались непрекращающиеся удары молота о свинцовую крышку. Было ясно, долго она не выдержит: силушкой местного кузнеца Бог не обделил.

Красноармейцы заскочили в ракетный люк и завернули его на болты.

— Леха, ты разводи пары, — на ходу скомандовал Семен, — а я в рубку.

Рубка находилась в верхней части ракеты, и Семен кинулся наверх по металлическим ступеням — по счастью, не таким проржавевшим, как в шахте, — тогда как Леха рванул в нижние отсеки, где располагалась котельная.

Семену и раньше доводилось управлять ракетами, в том числе старинными — еще петровских времен, — поэтому он ни секунды не сомневался. Движения его были скупы и отмерены. Первым делом поставить котел на разогрев, затем проверить аппаратуру. Та, слава Карлу Марксу, функционировала — даже на той малой тяге, которую давали паровые аккумуляторы.

Оставалось поднять крышку пусковой шахты. Но с этим возникли проблемы: рычаг переключения отсутствовал. Неужели он находится в шахте? Почему Семен не подумал об этом раньше?

Сверху раздался грохот, напоминающий сход горной лавины — это под ударами кузнечного молота отвалился и запрыгал по ступеням сорванный с петель свинцовый люк. И сейчас же по дубовым ступеням загрохотали тяжелые шаги.

— Поддай пару, Леха! Взлетаем! — только и успел крикнуть Семен.

Оставаться в шахте было нельзя, разумеется. Если спустившийся кузнец и пощадит ракету — не станет ее разламывать на части, — то разделается с красноармейцами, когда они выйдут, проголодавшись. Поэтому таран шахтовой крышки представлялся разумным вариантом — хотя рисковым, конечно. Но Семен столько в своей многотрудной жизни рисковал, что не склонен был обращать на новую перипетию внимания.

Он до отказа выжал стартовую педаль, ощущая, как пол под ногами заходил ходуном, а перегородки задрожали. После чего поддал парку. Ракету повело вверх, в результате чего тело ощутимо вдавило в табуретку.

Ракета «Градъ» взлетела, и сейчас же находящиеся внутри ощутили два толчка: сверху и снизу. Удар сверху означал, что ракета ткнулась заостренным носом в крышку пусковой шахты. Вероятно, крышка была деревянной — скорее всего, замаскированной под колодец, — поэтому ракета попросту расщепила и ее отбросила со своего пути. А удар снизу, сопровождаемый яростным воплем, объяснялся тем, что хворобинский кузнец запустил в набирающий высоту аппарат кузнецким молотом.

То ли набранная высота, то ли возрастающее ускорение сыграли спасительную роль, но метателю не удалось поразить ракету. Вскоре она зависла над Хворобиным, и красноармейцы имели возможность наблюдать, как находящиеся далеко внизу крошечные фигурки бегают между заборов и смешно грозят кулаками.

— Куда летим, дядя Сень? — спросил Леха.

Это был вопрос, требующий осмысления. Серебристая ракета скрылась из виду около трех часов назад и за это время могла преодолеть значительное расстояние. Где ее теперь искать?

Чутким пролетарским нутром Семен предвидел, куда Радонежские могли скрыться. Вряд ли на Землю — мировая революция на носу, долго не побегаешь. Значит, в открытый космос: там, где легко затеряться в россыпи неисчислимых небесных тел, следовало искать беглых хворобинских помещиков. Потому, нимало не раздумывая, Семен определил:

— Сначала на орбиту. Поддай пару!

Он установил автопилот и, на ходу стаскивая гимнастерку, спустился в котельную, где присоединился к Лехе, закидывающему лопаты угля в топку. Несмотря на возраст, «Градъ» был оборудован системой искусственной гравитации, поэтому проблем с невесомостью не возникало. Мелькали полотна лопат, лоснились от пота мускулистые тела, на которых оседала черная угольная пыль, ревело в топке яростное революционное пламя.

Сотрясаясь от сдерживаемой мощи, «Градъ» прибавил ходу и вскоре вышел на стационарную орбиту.

Перед красноармейцами открылся незабываемый вид: вогнутая земная чаша, с океанами, горами, пустынями и застилающими все это великолепие облаками. Солнечная сторона Земли бликовала, зато на ночной стороне четко проступали освещенные электричеством города. В основном, конечно, буржуазные, европейские.

«Ничего, пускай пока с жиру побесятся, — думал Семен. — Скоро и мы, при помощи электрификации, выйдем из вековечной тьмы. Вот с беляками покончим — и обязательно выйдем».

— Дядя Сень, а теперь что? Куда лететь-то?

Семен знал. На красноармейское счастье, скорость космического ветра в этот летний полдень была невысока, не больше балла. Дымные следы от взлетевших с Земли ракет надолго сохранялись в космическом пространстве, медленно дрейфуя по течению. По этим следам — если, конечно, быть уверенным в том, что след оставила нужная ракета — прекрасно отслеживалось направление. Семен предполагал, что испуганные и торопящиеся скрыться Радонежские не станут путать следы, а сразу устремятся к выбранному месту назначения. Вот, совсем недалеко от места выхода «Града» из стратосферы тянется и удаляется от Земли дымная полоса. Ракета пролетела недавно — наверное, та самая, серебристая, на которой удрали Радонежские. Выбирать в любом случае не приходилось.

Семен указал на дымный шлейф в иллюминаторе.

— Следуем по этому курсу. Поддерживай давление.

— Так точно, дядя Сень!

Матросик, с бесшабашностью молодости, вновь взялся за лопату и принялся закидывать уголь в бушующую ракетную топку.

***

На Вятку, Рязань, на Выборг, революционный шагает киборг! В. Маяковский

Поначалу Семен решил, что беглые помещики попытаются скрыться на Луне, но, когда ее испещренная кратерами желтая поверхность осталась за спиной, понял, что ошибся. По всему выходило, Радонежские направляются на Марс. Во всяком случае, дымный шлейф из ракетной топки указывал это направление.

И вскоре — когда крохотная серебристая точка на звездном небе стала видна — получил тому подтверждение. Это были Радонежские, и они направлялись на Марс.

— Придется тебе лечь в анабиозную ванну, Леха, — произнес Семен раздумчиво.

— Зачем, дядя Сень?

Голос матросика отчего-то дрогнул.

— Затем, что знаешь, сколько до Маркса лететь? И на сколько у нас воздуха хватит? Ты что, никогда не слышал, как до Марса летают?

Путь до Марса занимал несколько месяцев, воздуха на такой период катастрофически недоставало — даже для одного члена экипажа. Поэтому на ракете, следующей на красную планету, включался автопилот, а экипаж отправлялся в анабиозные ванны — так называемые морозилки. Разморозка экипажа наступала автоматически, на орбите Марса.

— А если контрики выйдут из анабиоза и поменяют курс? А, дядя Сень?

Лехины опасения были разумны. Дабы запутать следы, барин мог имитировать направление на Марс, но в заморозку не лечь, затем резко сменить курс, возвратившись на Землю или ту же Луну. В этом случае преследователи, вышедшие из состояния анабиоза на орбите Марса, обнаружили бы, что их бессовестно надули.

— Не поменяют, — уверил Семен. — А если поменяют, поменяем и мы.

— Но как же…

— Я останусь за пилота.

— Но ведь…

Принятое Семеном решение означало, что до Марса воздуха не хватит, поэтому Лехино недоумение выглядело более чем закономерно.

— Я умею задерживать дыхание, — сообщил Семен. — В германскую был ранен в легкое, его ампутировали. У тебя два легких, а у меня одно — теперь понял?

Матросик понял. Однако, что-то иное — помимо беспокойства за начальника — угнетало его. Парень мялся и чуть не бледнел.

— Эй, моряк, скидывай шмотки и залезай в морозильню. Сейчас запущу агрегат, — прикрикнул Семен. —

— Да я… — начал Леха.

— Ты что, заморозки боишься?

— Угу, — смутился Леха.

— Это потому что никакой ты не матрос, — буркнул Семен.

Он давно этот факт подметил. Никак его младший товарищ не тянул на матроса, не только вследствие молодости, но и специфических моряцких ухваток, которых у Лехи явно недоставало. Что Семен, революционных матросов в госпитале не повидал, что ли?! Зато сознательностью и пролетарской хваткой парень не обделен, поэтому Семен прощал ему мелкую ложь, как теперь простил и юношескую трусость.

Липовый матросик покраснел.

— Откуда узнали, дядя Сень?

— Оттуда.

— Я форму у старшего брата умыкнул, — прошептал Леха. — Чтобы, значит, на службу революционному делу скорее приняли. У брата второй комплект, ему без надобности. Понимаете, дядя Сень…

— Хватит болтать. Быстро в морозильню, пока воздух не закончился!

— Может, я ракету поведу, а вы в морозильню? Я, знаете, как дыхание задерживать умею?!

— Живо!

Они прошли в морозильню — которой, на их счастье, «Градъ» был оборудован. Хворобинские мужики внутренними полетами не ограничивались, а выбирались в открытый космос. Или оборудовали морозилку на случай крайней надобности.

Липовый матросик принялся скидывать с себя ворованное обмундирование и вскоре остался нагишом.

— Не паникуй! — приказал Семен. — Залезай в ванну и ложись.

Леха залез в ванну и принял горизонтальное положение, тогда как Семен вскрыл стоящий в помещении холодильник и принялся ведрами вычерпывать из него ледяные кубики, заполняя ими ванну. Вскоре обнаженное и покрывшееся пупырышками Лехино тело оказалось завалено льдом.

После этого Семен заполнил оставшееся пространство водой из шланга. Когда уровень воды дошел до лица, успокоил:

— Не бойся, Леха, все будет хорошо. Мировая революция победит.

После чего включил двигатель на полную заморозку. Вода немедленно подернулась первым ледком, принявшимся развиваться в глубину. Леха и силился что-то ответить, да не мог разжать скованные льдом челюсти.

Когда все закончилось — матросик замер в заполненной прозрачным льдом ванне, лишь ворованные шмотки остались небрежно сваленными на полу, — Семен бережно затворил дверь анабиозной камеры и проследовал в рубку управления. Там, судя по доносившимся звукам, надрывался зуммер связи.

Так оно и было. Когда Семен надавил пальцем на зеленую кнопку ответа, из раструба раздался раздраженный голос:

— Зачем вы преследуете меня?

Семен и не сомневался в том, кто это мог быть: Александр Игнатьевич Радонежский, собственной персоной. Серебристая точка заметно приблизилась: только от нее — и ниоткуда больше — мог поступать сигнал.

— Затем преследую, что таков приказ председателя Петросовета товарища Троцкого, — твердо ответствовал уездный уполномоченный.

— Вы не понимаете… — прохрипел раструб.

— Что именно? Что вы должны лечь в заморозку, иначе у вас закончится воздух и вы не долетите до Марса? Прекрасно понимаю, именно поэтому и преследую.

— Считаете, у вас не закончится?!

— Расходуется понемногу. Но мы, пролетарии, люди бережливые — не то что бары. Вдыхаем помаленьку и почти весь выдыхаем. Нечему расходоваться.

— Свинья, — выдохнули на том конце связи.

Семен достал из кобуры маузер и принялся протирать его масляной тряпочкой, специально припасенной для этой цели.

— Ругайтесь, не ругайтесь, а до вашей ракеты немного остается: несколько часов, наверное. Скорость-то у меня поболе. А вам, Александр Игнатьевич, в заморозку пора. Если не ляжете, воздуха совсем не останется — верно я говорю? Поэтому ложитесь в анабиозную ванну спокойно. Когда проснетесь, очутитесь уже на Земле, в своей бывшей усадьбе. А там, если Карл Маркс сподобит, и железнодорожное сообщение с Питером восстановим. И отправитесь вы, Александр Игнатьевич, в распоряжение Петросовета, согласно приказу товарища Троцкого.

Говоря это, Семен чувствовал, что в барской ракете мало воздуха. Женщины давно в заморозке, вестимо, а барин не лег, потому что заметил преследование и решил отследить обстановку. Не тут-то был — Семен не таких контрреволюционеров обламывал! Сейчас Радонежский в душевном раздрае. Знает, помещичья шельма: ляжет в заморозку — Семен вскоре нагонит, состыкует летательные аппараты, и барское семейство окажется в его власти. А не ляжет, попытается оторваться от преследования — один хрен: воздух закончится, тогда погибнут все, в том числе замороженные. Или после автоматического размораживания окажутся в безвоздушном пространстве.

На том конце связи происходила напряженная душевная борьба. Затем голос Александра Игнатьевича Радонежского выплюнул:

— Я не должен был вам этого говорить, но вынужден, так как нахожусь в безвыходной ситуации.

— Внимательно слушаю, — улыбнулся Семен.

Закончив с чисткой маузера и вернув его в кобуру, он любовался на приближающуюся серебристую точку в иллюминатор. Ракета, оставляя за собой тянущийся дымный след, увеличивалась на глазах. Еще несколько дней, максимум неделя, и «Градъ» ее нагонит. Тогда-то и потолкуем по-настоящему, белогвардейская гнида.

— Как вы считаете, зачем я понадобился Троцкому?

— К стенке поставить, — пожал плечами Семен.

На самом деле он так не думал, а просто желал позлить беглого барина.

— Не говорите ерунды, — взорвался Радонежский. — Поставить к стенке могли в хворобинском имении, ничто не мешало. Я понадобился в Питере, со всеми домочадцами, потому что революция во мне нуждается. Я всю жизнь занимался конструированием искусственного интеллекта. На однеровском заводе. Производство на нем арифмометров было прикрытием: на самом деле на заводе производили киборгов. Первое время — из-за сложности и неординарности задачи — модели были несовершенными. Но мы с коллегами работали не покладая рук. Модели совершенствовались. Однако, помешала германская война. Нам урезали финансирование, несколько ведущих специалистов ушли на фронт. К тому же от конструкторов потребовали предоставить боевой продукт для фронта, но мы не были готовы. А потом эти революции… Еще до них я принял решение — вы представить не можете, как мучительно оно далось, — уволиться с однеровского завода. Начал опасаться, что киборги попадут в плохие руки. Так оно и произошло, в конечном счете.

— У кого плохие руки, у большевиков? — спросил Семен. — Говорите да не заговаривайтесь! Я слушаю ваши контрреволюционные сказки только со скуки, потому как заняться нечем.

— Верьте чему угодно, но факты примите.

— Какие факты?

— А такие, — взволнованно произнесли на том конце волновой связи. — Если мои подозрения верны… Да о чем я говорю: конечно, верны! Вот скажите, вы назначены уездным уполномоченным совсем недавно, несколько недель назад?

— Так и есть.

Семен не считал нужным лгать всякой белогвардейской мрази, тем более что пока не понимал, в чем Радонежский собирается его убедить.

— А до этого чем занимались? — взволнованно спросил Радонежский.

— Воевал на германской. Был тяжел ранен, потерял память, несколько лет лечится в специализированном лечебном учреждении.

— Да, так я и думал, все сходится! После моего увольнения они запустили опытную партию. Поместили в специализированное учреждение и принялись обучать. А потом, после революции, новые хозяева решили использовать в своих целях. Видимо, старые не успели воспитательное учреждение эвакуировать — не до того было.

— Ничего не понимаю, — поморщился Семен. — Вам не пора на заморозку, Александр Игнатьевич? Еще не задыхаетесь? Оставьте воздуха домашним.

— А вы не задыхаетесь?

— Я вам объяснял: пролетарии вдыхают мало, особенно одним легким…

— Что за ерунда, Господи! Скажите, товарищ уполномоченный, у вас как с аппетитом?

— Не страдаю, — хмуро сообщил Семен.

На германской его ранило также в желудок: хирургам стоило огромного труда ампутировать покалеченный орган. С тех пор Семен мог не употреблять пищи, что в условиях военной разрухи являлось бесспорным преимуществом. Хотя остаточные явления донимали. Иногда чертовски хотелось разрезать надвое кусок ливерной колбасы, положить на ржаную краюху, намазать сверху ядреной горчицей…

— Как же вы живете, не принимая пищи?

— Вот так и живу. На пособие уполномоченного.

— Соответственно, дефекация у вас тоже отсутствует?

— Чего?

— Срать временами не приходится?

— Так у меня желудок ампутирован, зачем же мне срать?! — поразился Семен. — Глупые вопросы задаете, Александр Игнатьевич. Сам бы вас к стенке поставил, да не имею права: приказ председателя Петросовета на руках.

— А откуда у вас фамилия такая странная — Редискин? Не задумывались?

— Обыкновенная фамилия. Ничуть не страннее Радонежского.

— Не скажите. А вам известно, что red означает «красный», а искин расшифровывается как искусственный интеллект? То есть Редискин — красный искусственный интеллект. Это именно то, чем я занимался на однеровском заводе. Теперь понимаете?

— Ни хрена, — констатировал Семен.

— Вы являетесь киборгом. Произведены на однеровском заводе, затем обучались в специализированном учреждении, замаскированном под клинику. Произошла революция — и вас в срочном порядке перевоспитали…

Хоть одно слово в потоке контрреволюционной лжи оказалось правдой. Семен действительно не сразу принял революцию. Но после нескольких оздоровительных процедур его здоровье улучшилось, а глаза раскрылись: и на великое учение Маркса-Энгельса, и на Интернационал, и на партию РКП (б), в которую он немедленно и по примеру своих товарищей вступил, благо в специализированной клинике образовалась первичная ячейка. Но что касается остального…

— …и вас решили использовать, — продолжал Радонежский. — В интересах новой власти, то есть революции. Назначили в уезд уполномоченным. Причем не в простой уезд, а именно в тот, в котором проживал я, один из фактических ваших создателей. Конструктор всех искинов. У ваших хозяев специфический — истинно пролетарский — юмор: именно вам поручено доставить меня в Питер. Вероятно, господин Троцкий намерен возобновить работы по совершенствованию киборгов: мировая революция требует новых солдат. Вот только квалифицированные работники разбежались. Какой же я был дурак, что задержался в имении! Думал, через недельку в Париже гульнуть. Да что теперь…

— Это все? — спросил Семен.

— Вы мне не верите? — в отчаянии воскликнул барин. — Ну примените логику — в вас, в конце концов, логический модуль вставлен. Вы не принимаете пищи, у вас отсутствует дефекация, вдобавок превосходно себя чувствуете в атмосфере, в которой нормальный человек давно бы начал задыхаться. Это доказывает правдивость моих слов. Вы никакой не уполномоченный, а самый настоящий революционный киборг!

— Положим, уполномоченный, — заметил Семен, ощупывая карман, в котором, помимо приказа товарища Троцкого, лежал мандат о назначении.

— Хорошо, пусть будет уполномоченный киборг.

— А про революцию не надо. Не смейте касаться ее своими изнеженными эксплуататорскими пальцами.

— О, Господи!

Больше Радонежский на связь не выходил.

Семен попробовал связаться с ним через пару суток, но напрасно нажимал кнопки: с той стороны не отвечали. Из чего уполномоченный заключил, что Александр Игнатьевич не выдержал недостатка кислорода и залег в анабиозную ванну.

Семен улыбнулся своим мыслям и принялся сосредоточенно наблюдать за тем, как «Градъ» взрезает космическое пространство, следуя за дымным шлейфом находящейся совсем уже рядом серебристой ракеты.

***

Когда в космическом полете Столкнетесь с дамой в неглиже, Что ощутите, что поймете В своей истерзанной душе? А. Блок

Еще через день, поддав пару, «Градъ» нагнал помещичью ракету и поравнялся с ней.

Серебристый аппарат не подавал признаков жизни, то есть не изменял курса и не открывал пальбы, хотя автоматически отворяемые заслонки имелись. Нет, Семен не опасался: навряд ли помещичья ракета оборудована чем-то более серьезным, чем заурядной ракетной мортирой. Но одна расположенная по борту мортира серьезного ущерба не нанесет, тем более что — в случае, если Радонежский не лег в заморозку, — стрелять придется в условиях недостатка воздуха. А что делать победителю потом? Верная смерть в любом случае.

Из этих соображений, и чтобы времени не терять, Семен не стал размораживать липового матросика, а решил управиться сам.

Выровняв курсы и скорости, уполномоченный облачился в нашедшийся у хворобинских крестьян скафандр. Кобуру с маузером нацепил поверх скафандра, конечно. Затем заволок тяжелый буксировочный трос в переходный шлюз и включил откачку.

Зашипел откачиваемый воздух. Дождавшись завершения, Семен отвинтил наружную крышку и увидел прямо перед собой серебристый бок помещичьей ракеты, а за ним — будоражащие разум мириады звездных миров. Но сейчас уездному уполномоченному было не до них.

Стыковочная автоматика на хворобинской ракете отсутствовала — пришлось прыгать, причем с привязанным за ногу буксировочным тросом.