Никогда не целуйтесь с инопланетянами. Том 3
- -
- 100%
- +
Прыжок вышел удачным: с первой же попытки Семену удалось ухватиться за выступающие скобы. Остальное: развязать узел на ноге, продеть буксировочный трос в ушко скобы, затянуть тугим двойным узлом — оказалось делом техники. В итоге ракеты — «Градъ» и серебристая помещичья — крепко между собой стянулись. Теперь, даже не находись Радонежский в заморозке, все равно не смог бы изменить курс и увести свой летательный аппарат в сторону, не утянув за собой преследователя.
Оставалось вскрыть люк. Это грозило превратиться в проблему, не окажись на борту крестовой отвертки. По счастью, отвертка нашлась.
Семен возился с люком не меньше часа, что в условиях открытого космоса показалось практически вечностью. Наконец, болты были аккуратно откручены и сложены в специальный кармашек на скафандре. Входной люк повис на одном запоре, отщелкнулся и чуть не ускользнул в открытый космос — но был вовремя подхвачен.
Следующий час Семен провел за завертыванием болтов, теперь при открытом запоре. Закончив, влетел в шлюз помещичьей ракеты и затворил за собой наружный люк.
Вход с наружной стороны оказался не заблокирован. Возможно, барин побаивался, что, не попав внутрь, Семен со зла уничтожит помещичью ракету вместе с находящимися в ней людьми. Кажется, героической смерти Александр Игнатьевич предпочитал спокойное возвращение на Землю, даже в революционный Питер.
Оказавшись внутри, Семен первым делом стянул с себя скафандр и перехватил в освободившуюся руку верный маузер. Пружинистой походкой проследовал в рубку управления, оказавшуюся, как и следовало ожидать, пустой. Установленный на автопилоте метроном громогласно отсчитывал секунды.
Осмотрев рубку управления, Семен прогулялся по коридорам, заглядывая в каждое помещение. Он желал убедиться, что на незнакомой ракете не осталось незамороженных: мало ли, вдруг Радонежские захватили с собой пару дворовых, которые теперь караулят в укромном месте с топорами наперевес?!
Лишь убедившись, что ракета обезлюдела, уполномоченный прошел в анабиозную камеру, в которой и обнаружил три заполненных ванны. Семейство Радонежских, в целях экономии кислорода, лежало в заморозке — включенная автоматика должна была начать разморозку на орбите Марса.
Автоматику Семен немедленно отключил, разумеется. Сам разморозит контрреволюционное племя, когда придет время.
Пора было разворачивать ракеты к Земле, но, сам не зная зачем, Семен подошел к одной из ванн и взглянул на закованное в лед тело молодой барыньки. Как ее? — Лизанька, кажется. Тело было худеньким, тоненьким — совсем не таким, как мясистые и полногрудые тела уездных баб, с которыми уполномоченный успел познакомиться. Соски трогательно темнели, а золотистый пушок на девичьем лобке выглядел таким привлекательным, таким мягким, таким незрелым…
Неожиданно для себя самого Семен включил барыньку на разморозку. Он мог бы разморозить Леху — все помощь в котельной, — но выбрал почему-то барыньку.
Лед в ванной начал идти промоинами и таять, стекая по трубам в цистерну охлаждения. Тело девушки принялось освобождаться ото льда и вскоре полностью освободилось. Лизанька затрепетала ресницами и очнулась. Приподняв из ванны голову, улыбнулась и произнесла:
— Папа? Мы прилетели? Все в поряд… — и тут увидела склонившегося над ней Семена.
— Вы? — взвизгнула девушка, прикрываясь ладошками.
— Я, — признался Семен.
— А где папан и маман?
— Вон все ваши, — кивнул Семен на соседние ванны, в которых Александр Игнатьевич Радонежский с супругой Ираидой мирно покоились в заморозке.
— Киньте мне одежду и отвернитесь.
Семен передал девушке аккуратно сложенное на полу платье и что-то еще, кружевное и невесомое, и послушно отвернулся, предупредив однако:
— Не вздумайте своевольничать: разморозку своим включить или еще чего. Пристрелю.
— Для чего же вы меня разморозили?
— Так, — сказал Семен, сам не зная.
— А я вам скажу, — защебетала девушка у него за спиной. — Я вам понравилась. Да, вот именно, понравилась, поэтому вы меня и разморозили. Вы намерены мной воспользоваться. Что же, я в вашей полной власти. Но если желаете взаимности — я слышала, что любовь без взаимности быстро надоедает, — то должны освободить моих родителей. Порвите приказ своего ужасного Троцкого. Кто он, председатель Петросовета? Вот и порвите, пожалуйста. И дайте честное слово, что отпустите моих восвояси. И тогда можете пользоваться моим телом, как хотите: я навек ваша, стану вам верной женой. Что же вы молчите? Так согласны?
Семен повернулся.
Девушка, уже одетая, призывно протягивала к нему руки. И Семен дрогнул, приблизился к Лизаньке и заключил ее в объятия, испытывая при этом то, что не испытывал ни на одном коммунистическом митинге: небывалый подъем душевного состояния и всех пролетарских членов.
Заключенная в крепкие объятия Лизанька содрогнулась, забилась, как испуганная птичка, но внезапно толкнула Семена в грудь и отскочила. В ее руках блеснул маузер, коварно похищенный из деревянной кобуры.
— Оставьте нас, Христом богом прошу.
Семен замер от неожиданности.
— Христом богом… — повторила Лизанька.
Семен двинулся вперед. Тут же прозвучал оглушительный выстрел, а вслед за ним — характерный звон, с которым пуля ударяется о металлическую поверхность.
Уполномоченный покачнулся, и на его гимнастерке образовалась окровавленная дыра. Затем в удивлении просунул в дыру палец, даже два — указательный и средний — и оттянул кожу. Внутри пробитого революционного тела блеснула закаленная сталь.
— Киборг! — задохнулась от бессильного возмущения Лизанька. — Проклятый киборг, папенька правильно догадался!
— Всего лишь металлическая заплата. Картечью мне выбило легкое и желудок, врачам пришлось постараться. Латали наскоро, поэтому вместо перебитой грудины поставили стальной лист. Так делают, неужто не слыхали?
— Как же, как же, стальной лист! Папенька сказывал, у вас шрам на шее должен быть, снизу наверх.
— Есть такой, — согласился Семен. — Германским осколком чуть голову не срезало. Ничего, зашили.
— А вы раздерите этот шрам, да и стяните с черепа кожу — вот тогда и посмотрите, кто вы на самом деле!
— Мне это ни к чему, — нахмурился Семен.
Он приблизился к девушке и резким движением вырвал из ее маленьких ладошек маузер. Сунул в кобуру и запер на защелку. Девушка — видимо, истощившая запасы нервной энергии — и не думала сопротивляться: наоборот, закрыла лицо освободившимися руками и зарыдала.
— Пощадите родителей, умоляю, — повторяла она сквозь слезы. — Я вам отдамся, только отпустите. Несмотря на то, что вы киборг.
— Ах, киборг?! — вскипел Семен. — До чего сволочной вы народ, помещики! На все готовы, лишь бы спасти свои презренные жизни. Отдаться киборгу, любому классовому врагу — да без проблем, лишь бы обещание выторговать. Верно про вас товарищ Троцкий отзывается: никогда вы, эксплуататорский класс, не перевоспитаетесь. Сколько волка не корми, все равно в лес смотрит.
— Перевоспитаюсь, дайте шанс только! — всхлипнула девушка.
— Шанс? Сейчас ты его получишь!
Придя в совершенное бешенство, Семен ухватил барыньку за волосы и поволок из анабиозной.
Все время, пока Лизаньку волокли к выходному шлюзу, она тихонько подвывала. Прекратила, когда Семен отпустил ее и заставил облачиться в скафандр. Затем залез скафандр сам и вместе с Лизой перебрался по буксировочным тросам на «Градъ».
Оставив скафандры, двое — Семен в окровавленной гимнастерке и Лизанька в шелковом платьице — прошли в анабиозную, где покоился замороженный Леха.
— Вот, гляди, он перевоспитает тебя на коммунистический лад… Человек будущего. Тот, кому жить в коммунистическом обществе.
И Семен указал на лежащее в ледяном гробу обнаженное мужское тело.
Лизанька посмотрела и содрогнулась — однако, Семен внутренней интуицией отметил, что не так судорожно, как в момент, когда он, воспламененный секундным порывом, собирался овладеть девушкой. Это было более умеренное, даже в чем-то сладострастное вздрагивание и содрогание.
Семен забрал винтарь, валявшийся рядом с ванной, — так, на всякий случай. Дворянам, тем более юным девицам, он отныне не доверял ни на грош. Потом включил разморозку, и Лехино тело принялось потихоньку оттаивать.
Вскоре лед полностью растаял, и матросик приподнялся в ванне. Увидев Лизанькуку, раскрыл рот. Автоматически выбрался из ванны и замер, не зная, что сказать и что тут вообще происходит — только смотрел и смотрел на бледное девичье личико. Потом спохватился и прикрыл ладонями срам.
— Правом, данным мне уездным Советом, — начал Семен, — объявляю вас мужем и женой. Лизавета, согласна ли ты взять в жены раба мировой революции Алексея?
Для порядка — чтобы понимала, что с пролетарским огнем играть не следует, — положил руку на возвращенный маузер.
— Согласна, — затрепетав, прошептала Лизанька.
— А ты, Алексей, согласен ли взять в жены помещичье отродье Лизавету?
— Согласен, дядя Сень, — закивал обалдевший, а может, еще не окончательно разморозившийся, лже-матросик.
— Объявляю вас мужем и женой. С этого момента снимаю с себя обязанности уездного уполномоченного и передаю тебе, Леха. Отныне ты несешь революционную ответственность за перевоспитание своей жены, также за исполнение наказа товарища Троцкого о доставке ее семейства в Петроград. Сам решай, как с Радонежскими поступить и куда направляться — в Питер ли, на Марс или другое место Галактики. Мое дело отныне сторона. Вы забирайте серебристую ракету, с родителями невесты, а я оставлю себе «Градъ».
С этими словами Семен передал голому Лехе приказ товарища Троцкого и мандат о назначении уездным уполномоченным: передал, словно от груди оторвал.
— Но почему? Почему, дядя Сень?
— Потому… — протянул Семен.
После случившегося он начал подозревать, что на самом деле произведен на заводе Однера, а воспитан — точнее сказать, запрограммирован — уже новой, победившей, властью. И если бы не революционное перепрограммирование, одному Карлу Марксу известно, каких политических взглядов Семен в настоящий момент придерживался. Возможно, числился монархистом или чего похуже. А значит… Но сначала следовало проверить, верны ли предпосылки этой истории.
Не договорив, Семен проследовал в каюту, где прильнул к зеркалу — вернее, его пришпиленному к стене осколку. Другого зеркала на «Граде» и не было, вероятно.
Из сохранившегося осколка смотрело лицо: волевое и пролетарское.
Насмотревшись, Семен поднес руки к затылку и нащупал стародавний шрам. Узкая полоса тянулась от макушки до плеч, прямо по позвоночнику. Сжав зубы, чтобы не закричать, Семен разодрал сросшийся шрам и спустил кожу с черепа. Окружающий световой мир вспыхнул красным, но, когда кровавая слизь сошла, из зеркала на Семена глянула металлическая личина киборга — такая же волевая и пролетарская, как до этого, только не загорелая, а вороненая, нисколько на прежнего Семена не похожая, разумеется.
Александр Игнатьевич Радонежский не наврал: бывший уездный уполномоченный Редискин являлся запрограммированным на осуществление мировой революции киборгом.
И началась для Семена новая — более сложная, но от этого не менее нравственная и захватывающая — жизнь.
Рефейский галоцефалёз
— Доктор, я жена астронавта такого-то. Сколько его продержат на карантине?
— Ну… — отвечаю заученно. — Адаптационный период у рефейского галоцефалёза — восемьдесят лет. Но столько никого не держим, конечно. Нет смысла. Если кожа приняла естественную окраску, тогда выписываем.
Тут они немного пугаются.
— Что значит: естественную окраску?
Приходится пояснять — разжевывать, как детям малым:
— Потому что естественный цвет человеческой кожи — розовый. А если ярко-зеленый — это неестественно, согласитесь.
После моих слов жена астронавта, как правило, бледнеет.
— Как ярко-зеленый?
— Что вы так волнуетесь, женщина? — говорю ей. — Нашли из-за чего! Эка невидаль — зеленая кожа! Вот когда у зараженного ложноножка вырастает, это гораздо хуже. Тут даже хирургическое вмешательство бессильно.
Тут жены пугаются по-настоящему. Но некоторые еще держатся — спрашивают дребезжащим голоском:
— Это что же, у моего мужа теперь три ноги, из них одна ложная?
— Почему обязательно три? При рефейском галоцефалёзе вырастает от одной до пяти ложноножек. Если случай не запущенный, конечно.
Тут и самые стойкие не выдерживают — начинают рыдать в голос.
— А как же… ему… ходить?..
Дилетанты! Ничего-то они про космические заболевания не знают!
— При чем здесь ходьба? Ложноножки не всегда прорастают из таза. Могут из спины или из живота. Лишь бы не из головы.
— П-почему н-не из г-головы? — спрашивают.
Смотрю с укоризной:
— А сами не догадываетесь? Потому что в этом случае рефейский галоцефалёз дает осложнение на голову. Споры от ложноножек проникают в мозг и там прорастают. Иначе говоря, пускают корешки. В результате половина мозга остается человеческой, а вторая половина становится рефейской.
Если дама попадается грамотная, то подавленно бормочет:
— То есть мой муж — космический шизофреник?
— Вот уж нет! — успокаиваю ее. — Это так не работает. При шизофрении в одной голове сосуществуют две личности, а при галоцефалёзе личность одна. Только по четным дням она имеет человеческую психологию, а по нечетным — рефейскую.
Сквозь всхлипывания, причитания и высмаркивания доносится:
— Это как?
Продолжаю терпеливо просвещать:
— Имеет чужую личность — значит, практикует соответствующие привычки. Ну, там: обмен позавчерашними соплями, как на Рефее принято. Это у них сексуально-тантрическая практика такая. Или что другое: к примеру, отламывание от себя верхних конечностей — с тем, чтобы новые быстрее отрастали.
На звуки ее уже не хватает — угадываю вопрос по губам.
— Это точно?
— Да нет же, женщина! В медицине ничего точного: все предположительное. Иногда происходит ровно наоборот: человеческая психология активна по нечетным дням, а рефейская — по четным.
Аут: жена астронавта в отключке.
Зато сколько радости, когда обнаруживает в карантинном боксе мужа, окрашенного в естественный розовый цвет, — даже без дополнительных ложноножек!
И хоть бы кто доктору спасибо сказал, что все закончилось на светлой и оптимистической ноте, что супружеские отношения закалились и окрепли. Хоть бы один человек…
Русская нация — самая смертоустойчивая
Сегодня день здоровья. У каждого русского личный день здоровья, у меня он приходится на 10 июля, поэтому я направляюсь в районную поликлинику №124 для принятия праздничных процедур.
Жарко и влажно. Сверху печет июльское солнце, газоны полны разросшейся зеленью — траве никакая стрижка не помеха, — и настроение у москвичей превосходное. Кого ни встречу, каждый норовит подставить щеки припекающим солнечным лучам и улыбнуться.
Некоторые из прохожих улыбаются лично мне. Отчего не улыбнуться пожилому человеку — можно сказать, старику?! 49 лет — не шутка, спасибо Великому Рандому, но в первую очередь дням здоровья, вырабатывающим у человека истинное презрение к смерти.
В гордости за прожитое, захожу в калитку районной поликлиники №124, поднимаюсь по выщербленным ступеням — таджики, небось, ремонтировали — и прохожу сквозь рамку металлоискателя, контролируемого медсестрой в сливающемся с побелкой маскхалате.
Доказав, что в складках моей кожи не прячутся колющие и режущие предметы, прохожу в вестибюль. Посещать регистратуру не нужно — я по предварительной записи. Поэтому не дожидаюсь лифта, возле которого толпится очередь, а сразу направляюсь на третий этаж, целиком отданный под процедурные кабинеты.
На лестнице, совмещенной со служебным выходом, сталкиваюсь с грузовой тележкой, на которой установлен цинковый гроб. Тележку транспортируют двое плотных парней в голубых спецовках. Судя налепленной на крышку официальной этикетке и тому, что везут сверху вниз, цинковый гроб заполнен.
Хорошая примета: чем больше не вписавшихся в Великий Рандом в день твоего здоровья, тем меньше вероятность, что окажешься следующим. Медицина не всесильна: она не может сделать человека бессмертным, но прививает здоровое презрение к смерти — для того, собственно, и предназначена.
Поднимаюсь на третий этаж, нахожу указанный в электронном квитке кабинет №32 и усаживаюсь на дерматиновую скамейку. Очередь небольшая — пять человек. Все молодые, от четырнадцати до тридцати, одна мамаша с ребенком дошкольного возраста. Процедура длится минут семь-десять, так что ждать не менее получаса.
И вот я сижу в коридоре поликлиники, а остальные посетители с интересом на меня поглядывают: удивляются, как дожил до преклонного возраста, на висках уже седина проступает! Сам своему возрасту удивляюсь — не госчиновник, поди, на которого стохастическая флуктуация распространяется.
Стохастическую флуктуацию, действующую в отношении государственных служащих, блистательно доказал академик Проценко, получивший недавно Нобелевскую премию. Математических доказательств не перескажу, — проценковские формулы понимает меньшее количество ученых, чем эйнштейновские, — но правоту нобелевского лауреата вижу по жизни. Несмотря на регулярные дни здоровья, госслужащие в самом деле живут дольше обычного, лет на десять-двадцать. Прав академик, стопроцентно прав — не зря его портрет красуется на стенде напротив моей скамеечки.
Проценко глядит на посетителей районной поликлиники не столько маленькими заплывшими глазками, сколько выпирающей вперед волосатой челюстью, намекая на необходимость срочно пройти процедуру.
Левее академика, на соседнем стенде, расположился легендарный комдив Семен Михайлович Буденный — непосредственный изобретатель процедуры. С ее помощью во времена Гражданской войны комдив вырабатывал у красноармейцев стойкое презрение к смерти.
Находятся отщепенцы, утверждающие, что подобное практиковалось в русских войсках до Буденного, во времена царизма… Полнейшая чушь, конечно! Достаточно заглянуть в Википедию, чтобы убедиться: Семен Михайлович Буденный лично данную процедуру изобрел и внедрил во вверенных ему кавалерийских войсках.
Продолжил славное дело Буденного, уже во времена Великой Отечественной, маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков. Стараниями видного военачальника, советские воины — невзирая на непрекращающийся снайперский огонь, пулеметные очереди и воздушные атаки люфтваффе — покидали обжитые окопы и душили врагов голыми руками. Благодаря невиданному презрению к смерти, советским войскам удалось сломить хребет фашистской гадине, одержав в Великой Отечественной войне историческую победу.
Потребовалось почти столетие, чтобы презрение к смерти настолько укрепилось в русском народе, что смогло перерости в государственную доктрину. Теперь каждый россиянин, от мала до велика, обязан раз в год проходить изобретенную Семеном Михайловичем Буденным револьверную процедуру.
Моя процедура юбилейная — 49-я по счету. Согласно теории вероятности, она должна завершиться плачевно, ведь статистические флуктуации распространяются только на государственных служащих… к которым я, к сожалению, не отношусь. Наверное, из-за этого нервничаю: несмотря на приобретенное за прожитые годы стойкое презрение к смерти.
Из кабинета выходит последняя передо мной пациентка — мамаша с ребенком.
Ребенок лет пяти: не понимает еще, какой опасности избежал, и ведет себя естественно. Мамаша, напротив, совершенно счастлива оттого, что все успешно закончилось. Кому от перенесенной процедуры прибавилось иммунитета, ребенку или матери, вопрос спорный, но регламент есть регламент. Врачам виднее.
— Сорок первый! — звучит электронный голос.
Сорок первый — это я.
Суетливо поднимаюсь с дерматиновой скамеечки, толкаю дверь кабинета №32 и оказываюсь перед доктором, чрезвычайно напоминающим рядового имперского бойца из «Звездных войн». Аналогия полная — за счет того, что броневая защита, включая шлем, ослепительно белого цвета. Такая же броневая защита у находящейся в кабинете медсестры, но у нее модификация иная, что дает возможность отличать врачей от медсестер.
— Присаживайтесь! — произносит доктор через вмонтированный в шлем голосовой усилитель.
Почему они с медсестрой не снимают шлемы, понятия не имею, — процедура еще не началась. Вероятно, затем, чтобы не терять времени даром: день здоровья не у меня одного сегодня — еще у многих-многих людей, чье презрение к смерти требует регулярного медицинского закрепления.
Присаживаюсь.
Доктор изучает оздоровительный лист — вроде бы заинтересовывается, при этом как-то нехорошо вздергивает и приопускает подбородок. После чего протягивает ознакомительный текст, со стандартными, знакомыми с детства формулировками — под роспись.
«Уважаемый пациент!
Прохождение револьверной процедуры, также известной под названием русская рулетка, является почетной конституционной обязанностью граждан Российской Федерации. Презрение к смерти — то, что всегда отличало русского человека от иноземца. Названное качество можно выработать единственным способом: периодически подвергая себя смертельной опасности, для чего и служит револьверная процедура, которой вы сейчас подвергнетесь. В барабан револьвера вместо семи патронов вставляется один, из семи патронов только один боевой. Таким образом, вероятность летального исхода минимальна: она составляет 1 шанс из 49, или чуть более 2 процентов. Министерство здравоохранения Российской Федерации выражает твердую уверенность, что именно вам повезет. Если же нет, ваша смерть усилит коллективный иммунитет к смерти, тем самым послужит пользе последующих поколений.
Пожалуйста, распишитесь в том, что ознакомлены с сутью револьверной процедуры, проходите ее добровольно и принимаете на себя ответственность за возможные последствия. Спасибо за понимание».
— Здесь.
Я послушно расписываюсь.
— С пользовательским регламентом знакомы или пояснить?
— Знаком.
— Не сомневаюсь, — ревет голосовой усилитель, с явным намеком.
От заунывного тембра становится дурно. Странно, на прошлых процедурах я прекрасно себя чувствовал — вот что значит юбилей. Как бы юбилейная 49-я процедура не оказалась заключительной.
Сопровождаемый медсестрой, направляюсь в процедурную.
— Ботинки снимите! — рявкает за спиной громкоговоритель.
Стаскиваю кроссовки и захожу в процедурную, представляющую собой обитый свинцом кабинет, с тремя креслами различных размеров: для взрослого человека, подростка и совсем младенца — нечто вроде свинцовой люльки. В углу установлены на попа три цинковых гроба разных размеров. Имеется еще медицинский столик с наваленным на него оборудованием и металлический шкаф — насколько понимаю, оружейный.
— Садитесь, пожалуйста, — приглашает медсестра.
Рев ее голосового усилителя не такой раздражающий, как у доктора.
Присаживаюсь в свинцовое кресло и глубоко вздыхаю, как всегда перед револьверной процедурой. Привычка. Единственное отличие от прошлых посещений в том, что нынешнее — юбилейное: на этот раз терпение Великого Рандома может иссякнуть. С другой стороны, ничто не мешает продлить удачную серию. Я презираю смерть и 48 раз доказывал это без колебаний, но теперь меня бьет озноб и кружится голова. Чтобы не выдать волнение, заработав замечание в оздоровительный лист, стискиваю побелевшими пальцами свинцовые поручни.
В процедурную заходит доктор и, бросив на меня оценивающий взгляд, отпирает металлический шкаф, в котором сложены медицинские револьверы. Каждый ствол запечатан: если доверить зарядку оружия медикам, неминуемы ошибки и злоупотребления — куда надежнее запечатывать оружие на фабрике, под строгим государственным контролем.
Голова продолжает кружиться. Это не мешает заметить, что доктор не достает револьвер с оружейной полки, где револьверов множество, а вскрывает внутренний сейф, откуда и вытаскивает предназначенный для меня ствол. Чем его не устроили револьверы, лежащие в общей стопке, интересно? Впрочем, времени на рассуждения нет, доктор опасливо приближается, держа оружие в опущенной руке, отклоненной в противоположную от себя сторону.