Никогда не целуйтесь с инопланетянами. Том 3
- -
- 100%
- +
— Вы продаете — следовательно, продавцы… — пояснил он. — Продавать, продавцы, продажи… А никакие на букву «т», понимаете? Употребление слов с идентичным значением перегружает мозг. Подобное деяние также относится к числу тяжких уголовных преступлений. Мы никому не позволим — открыто или исподволь — менять аз-залянскую психику, это приравнивается к вооруженному нападению… Похоже, мне придется пройти сдвоенный курс мозговой терапии, иначе не поможет. Вы меня доконали, земляне.
— У вас на Аз-Залии запрещено употребление синонимов? — не сдержался я в изумлении.
Защитник внезапно пришел в отличное настроение, изменив цвет на темно-красный, почти малиновый. Когда как следует отсмеялся и отхлопался ластами по полу, сообщил:
— Ваша лингвистическая наивность поражает. Дело в том, что употребление синонимов приводит к перенастройке мозговых нейросвязей. Это и есть состав уголовного преступления. Разумная речь идеально приспособлена для логического мышления, ее нельзя извращать. Например, глагол «учить», от него образуются производные: учение — то, чему учат; учеба — процесс обучения; ученик — тот, кого учат; учитель — тот, кто учит. Все логически стройно. Корректное словоупотребление не позволяет мышлению свернуть с дороги. Но с появлением синонимов и других словесных извращений возникают двусмысленности, в результате которых речь становится путаной. Через нее искажается мышление. Мало-помалу разумное существо теряет навыки построения логически непротиворечивых фраз, что приводит к фатальным последствиям. Посему горячо рекомендую воздерживаться от произнесения запрещенных слов: на букву «ч», букву «т» и всех остальных, в особенности синонимов. Если, конечно, вы не хотите задержаться на Аз-Залии дольше, чем предполагали.
— Нет, спасибо, — заявил Артур.
В этом я своего товарища всецело поддерживал.
— Тогда избираем тактику на судебный процесс. Вы признаете себя частично виновными и глубоко раскаиваетесь — это само собой. Запомните: вы нарушили аз-залянский закон из-за свойственной землянам мозговой ущербности и недостаточного владения галактическим эсперанто…
— Ха… — высказал свое отношение Артур.
— Я предлагаю оптимальную стратегию защиты, —объявил суровый защитник. — Если не доверяете мне, можете отказаться от услуг, тогда вам предоставят другого защитника. Был бы вам крайне признателен…
— Нет, спасибо, мы вам доверяем, — заверил я.
Аз-залянин погрустнел, повысив телесный цвет с оранжевого до желтого.
— В таком случае до суда. Он скоро состоится…
И поспешно — торопясь, вероятно, на сдвоенный курс мозговой терапии — уполз из тюремной камеры.
Дверь захлопнулась.
— Бред какой-то! — выразился Артур, когда мы остались одни.
— Как бы там ни было, будем следовать инструкциям, — решил я. — Он наш защитник, следовательно, защищает нас, инструктирует… Вот черт! Кажется, я слишком усердно выпрямляю кривое земное мышление.
— Влипли, — констатировал товарищ.
Через несколько часов нас повели на суд. Он состоялся в том же здании, в котором мы содержались, поэтому транспортировка не заняла много времени.
Прозвенел звоночек, и в судебную залу вполз на толстом брюхе судья. Он был закутан в черную — видимо, одинаковую во всей Галактике — судейскую мантию. В то же время цвет самого судьи был умеренно-оранжевым: нужно понимать так, что в отношении подсудимых вполне благожелательным.
— Поднять ласты, суд начинается, — объявила нейтрально-зеленоватая секретарша.
Вставать и садиться местные не умели, поэтому на Аз-Залии — для выказывания суду уважения — было принято поднимать ласты. Мы с Артуром вместо ласт задрали кверху руки.
— Начинаем процесс. Вы обвиняетесь в перенастройке мозговых нейросвязей неопределенно широкого круга гуманоидов, осуществленной при помощи письменных сообщений. Признаете ли себя виновными? — вопросил судья.
— Частично, — ответил я.
— Частично, — повторил Артур.
Судья обратил взор на прокурора… нет, прошу прощения, обвинителя. Он же не прокурирует, а обвиняет — следовательно, обвинитель.
Обвинитель был аз-залянин ярко-голубого цвета и заметно нервничал — вероятно, предчувствуя скорое освобождение обвиняемых. В ответ на судейское приглашение он потряс бумагами и воскликнул:
— Не понимаю, к чему отпираться: доказательство преступного умысла налицо. Вот распечатки электронных сообщений, которые обвиняемые рассылали по сети. Прочтите и ужаснитесь! Продукт на букву «ч» — знаменитое земное лакомство! Нет ничего вкуснее продукта на букву «ч»! Ни один земной завтрак не обходится без продукта на букву «ч»! Прошу прощения, что не произношу запрещенное слово, которое многократно, цинично и умышленно распространяли по сети обвиняемые. Я не имею права делать это без разрешения судьи.
— Думается, в произнесении нет необходимости, — заметил судья. — Пожалеем нашу психику, тем более что обвиняемые не отрицают факт употребления этого слова. Что следует из материалов дела… Ведь правда, обвиняемые?
Я поднял обе руки, что должно было заменить вставание с места, и произнес, тщательно подбирая слова.
— Мы не отрицаем публичное употребление запрещенного слова на букву «ч» и раскаиваемся в этом. Однако, отрицаем преступный умысел. Никакого умысла не было: мы случайно употребили запрещенные слова, по привычке: безнравственной, но ни в коем случае не преступной. Любой землянин на нашем месте поступил бы подобным образом, не задумываясь. Ведь земляне — в отличие от просвещенных аз-залян — с детства приучены мыслить нелогично.
— Нельзя судить того, кто не способен даже осмыслить совершаемое преступление, — вставил защитник.
— Незнание не освобождает от ответственности, — взорвался обвинитель, приобретая синюшный оттенок.
— Протестую! В приведенной вами формуле речь идет о незнании законодательства, а не о полной — да хотя бы и частичной! — неспособности его соблюдать. Земляне, по своему рождению, не способны выражаться логически корректно, поэтому должны быть освобождены от юридической ответственности.
Обвинитель изошел синими пятнами.
— Земляне — разумная космическая раса, следовательно, дееспособны и должны отвечать за совершенные преступления. Прошу назначить им наказание в виде лишения свободы на срок пять световых лет*.
Защитник — он действительно был хорош — в свою очередь обратился к судье:
— Прошу освободить землян на основании их искреннего раскаяния и отсутствия логического мышления.
На этом судебное заседание завершилось, судья уполз на совещание.
— Думаю, мы выиграли, — зашептал защитник. — Обратите внимание на судейский цвет: он насыщенно красный. Настроение лучше некуда. Как видите, я не ошибся в выбранной тактике.
Его собственная окраска была в данный момент розовой — или близкой к этому. Оставалось дождаться решения высокого суда, после чего покинуть лингвистически подкованную планету, забыв ее как дурной сон.
Через полчаса судья — ярко-желтой расцветки — вполз в залу заседаний, чтобы зачитать окончательный вердикт.
— Именем Аз-Залии вы признаны виновными в перенастройке мозговых нейросвязей. Установить число пострадавших — тех, кто прочитал объявление о продаже продукта на букву «ч», в результате чего получил или мог получить мозговой заворот, — не представляется возможным. Однако, совершенное вами преступное деяние следует считать непредумышленным. Кроме того, в деле имеются смягчающие обстоятельства, а именно: вы не имели возможности мыслить логично из-за несовершенного строения землянского мозга. Ввиду изложенного, приговариваю вас к высылке с Аз-Залии и запрету возвращаться на нее в течение десяти световых лет. Вам надлежит покинуть планету в течение светового часа по оглашении приговора… Все понятно?
— Да, — сказал я.
С моих плеч словно камень свалился.
— Понятно, чего тут не понять, — сказал Артур. — Спасибо, господин судья. Люди признательны вам за проявленный гуманизм.
— Кто признателен? — не понял судья.
— Люди. Мы. Ну и остальные земляне тоже.
— Разве ваша планета называется Людия? Мне казалось — Земля? И что такое гуманизм?
— Это… — затруднился Артур. — То же самое что милосердие.
— Молчи, дурак! — зашептал я.
— Прошу не вносить в протокол! — вскричал защитник, стремительно синея.
— Синонимы! — возопил воспрянувший обвинитель.
До того он имел стабильный голубой оттенок, но за последнее мгновение покраснел до неприличия.
Артур спохватился и — прежде чем я успел заткнуть ему рот, — попытался исправиться. Он произнес, обращаясь к судье, напоминавшему в этот момент радугу, настолько быстро желтый цвет переходил в зеленый, зеленый — в голубой, а голубой — в синий:
— Но в любом случае спасибо за науку!
— За учение, — простонал я.
Но опоздал, потому что цвет судьи перешел в фиолетовый, что означало неприкрытый гнев.
Вот так и получилось, что с малоизвестной и ничем не примечательной провинциальной Аз-Залии я улетел в одиночестве. А невоздержанный на язык Артур задержался на ней на двадцать световых лет, за циничное — как было написано в судебном определении — издевательство над аз-залянским правосудием.
* — Читатели устроили мне обструкцию по поводу того, что световой год — единица расстояния, а не времени. Спешу объясниться. На Аз-Залии срок заключения устанавливается в световых годах, под которыми понимается светлое время суток. Считается, что ночью заключенные спят, поэтому наказание не отбывают. Таким образом, один световой год на Аз-Залии равняется двум обычным годам.
Принесенные ветром
Ой, девочки! Читали, что Ретт Батлер на прошлой неделе вытворил? Подрался с Эшли Уилксом! Ухватил за воротник и так сильно дернул, что Эшли чуть не опрокинулся. Бедняжка Скарлетт не знала, за кого переживать… Нет, это в сорок пятой главе.
А разве Ретта Батлера не убили? Ну, когда он возглавил региональную ячейку ку-клукс-клана и экспроприировал из банка тридцать тысяч долларов в порядке компенсации за военный урон? А северяне его выследили и повесили. В Чарльстоне.
Путаешь, дорогая. Это было в Атланте и полгода назад. Сейчас все изменилось. Той же ночью Мелани прокралась мимо охранников и сняла труп с виселицы. Ретт Батлер еще слабо дышал. Тогда Мелани выходила его и влюбилась, потому что к тому времени Эшли Уилкс ушел от нее к любовнице.
Это к той самой Белл Уотлинг, которая владеет публичным домом? В тридцать первой главе? Вот уж не думала, что Эшли Уилкс свяжется с этой совестливой, но падшей женщиной. Это не она подбивала клинья под тетушку Питтипэт, чтобы та завещала дом в пользу увечных солдат Юга?
Нет, подбивала Скарлетт, когда муж в очередной раз подался в бега. Полгода назад — в восемнадцатой главе, если не ошибаюсь. Тогда-то — думая, что Ретт Батлер погиб, — Скарлетт без раздумий выскочила за Фрэнка. Представьте ее изумление, когда Ретт — живой и невредимый — вернулся домой и обнаружил, что благоверная вновь замужем, да еще и родила Бонни Блу. Хотя непонятно, от кого из двоих.
Бесконечные разговоры, заполночные обсуждения, счастливые времена.
А раньше — еще в прошлом столетии — каждая оконченная книга становилась закостенелым реликтом. Ее прочитывали, влюблялись — и начинали тосковать от того, что повторного экстаза не испытать. Перечитывать знакомые страницы — фи, все не то! очень хочется, но не каждую же неделю!
В те времена древние и непросвещенные в случае успеха было принято начинать серию. Но разве подражание может сравниться с первоначальным образцом?! Нет, конечно. Продолжения — блеклые, вымученные, безнадежно вторичные — неизменно оставались в тени оригинала.
Признав это, писатели отказались от серий и начали хвататься за новые сюжеты… но — не в силах повторить прошлое — приобретали психические расстройства. А читатели впадали в безысходность. Постепенно у них вырабатывалось отвращение к новым текстам… которые надо изучать, знакомиться с посторонними персонажами, проникаться их чувствами и устремлениями. Зачем, когда и со старыми комфортно?!
И тут Маргарет Митчелл…
О, божественная придумщица и озорница, нарушившая освященную веками традицию! Она сообразила: если книга полюбилась читателям, не стоит мучиться над продолжениями — которые по-любому другие книги, — а нужно переписывать оригинал, уже зарекомендовавший себя, неповторимый. Вечно.
С той счастливой поры Скарлетт О’Хара и Ретт Батлер всегда с вами — знакомые, вместе с тем изменчивые, как речное течение.
Северяне не сожгли Тару… Но если все-таки сожгли, что произошло дальше?
Неутомимая Маргарет берется за перо, внося исправления в нужные эпизоды, а то и заново пересочиняя отдельные главы. Еженедельно. А потом выкладывает в сеть, где обновленный текст с нетерпением поджидают миллионы поклонников.
При этом роман тот же самый, любимый — подсознательного читательского отторжения не происходит.
Читатель бережно перелистывает полузнакомые страницы, каждый раз — по заветам строгой литературной критики — находя нечто потрясающее, ранее неведомое… то, что на прошлой неделе и в самом деле отсутствовало.
В результате книгу можно читать вечно. За жизнь среднестатистический читатель потребляет два-три наименования — но признанную классику! Интеллектуалы — максимум пять-шесть… а больше не получится, ведь каждое произведение регулярно обновляется. Еженедельно, как сказано.
А с будущего года обещают ежедневное обновление — то-то попразднуем, всем объединенным человечеством!
Какая все-таки она молодец — Маргарет Митчелл, нейросетка фирмы «Modus operandi». Принесенные ветром.
Принцесса-оборотень
На балу, который только-только начался, кружились молодые пары. А маменьки и папеньки сидели на стульях, расставленных по периметру, и следили за своими веселящимися чадами.
И вот в залу впорхнула шестнадцатилетняя принцесса Аглая, в белом платье, отороченном прованскими кружевами. Она была прелестна, как бывает прелестна юность. Не удивительно, ведь это был первый официальный выход принцессы в высший свет.
Оглушенная музыкой и ослепленная нарядами, девушка на мгновение застыла в дверях.
И сейчас же — словно легкое дуновение ветерка — по бальной зале пронесся вздох изумления. Десятки — да что там десятки, сотни молодых людей кинулись к принцессе, с намерением предложить руку и сердце. Но для начала они жаждали заполучить принцессу на танец.
Аглая улыбнулась и остановила свой выбор на принце Форначчи.
Те претенденты, которые остались не у дел, понуро вернулись к оставленным партнершам. Танец, на недолгое время прекратившийся, возобновился.
Расположившиеся по периметру маменьки и папеньки — но в особенности маменьки, конечно, — принялись живо обсуждать достоинства принцессы. Каждая вспоминала свой первый бал и уверяла, что выглядела на нем более невинно и неотразимо.
Из мужчин больше других волновался король-отец. Оно и понятно, ведь его единственная дочь впервые блистала в высшем свете. Правда, король мало интересовался не танцами, в которых Аглая принимала участие, а то и дело выглядывал в окно. Для этого король постоянно отодвигал и снова задвигал портьеру.
Бал начался поздно вечером, поэтому в полуночном парке — если, конечно, не принимать во внимание несколько зажженных фонарей — стояла темень непроглядная.
— Вы ждете опоздавшего гостя, ваше величество? — поинтересовалась графиня Дю-Бонье.
Король покосился на дородную женщину.
— Нет, слежу за погодой.
— Разве бал планируется перенести на свежий воздух? Я не заметила приготовлений. Или ваше величество намерены прогуляться?
— Придворный метеоролог обещал, что сегодняшней ночью будет пасмурно, — заметно нервничая, произнес король.
— Не расстраивайтесь, ваше величество, метеорологи все врут. Бог даст, распогодится.
Король вздрогнул: то ли от слов графини Дю-Бонье, то ли от того, что на темном — полностью затянутом тучами — небе образовалось свободное от облачности светлое пятно. Лунный диск располагался по направлению движения этого пятна и вскорости должен был выглянуть из-за туч.
Стояло как раз полнолуние.
Король вздрогнул повторно и бросился к дочери, продолжавшей безмятежно танцевать с принцем Форначчи.
— Аглая! Аглая! Погода изменилась!
Но не успел.
Из-за сильного порыва ветра тучи ускорились — ночное светило явило сквозь облачность мутный лик. Отравленный желтый свет достиг земли и легко просочился сквозь плотные завесы и даже кирпичные стены замка.
Музыка замерла на полуноте. Кружащиеся в вальсе пары сбились с ритма и распались. Принц Форначчи часто-часто заморгал и остолбенел от изумления.
Еще бы было ему не остолбенеть, когда его партнерша — прелестная принцесса Аглая — покрылась густыми волосами. Сперва волосяной покров возник на щеках, отчего девушка стала напоминать небритого мужчину. Затем волосы распространились на шею и ниже, дойдя до декольте. Затем и остальное тело принялось стремительно обрастать черными волосами. Собственно, остальное тело оставалось скрыто под белым бальным платьем, но обнаженные руки покрылись жесткой растительностью.
После этого наступила череда уже анатомических изменений. Череп принцессы вытянулся вперед, особенно в области челюсти. Зубы увеличились и заострились, а нос — маленький, еще окончательно не оформившийся милый носик принцессы Аглаи — сплющился и начал двигаться сам по себе, словно принюхиваясь к окружающей обстановке. Тонкие девичьи ручки утолщились, а плечи расправились, отчего платье затрещало и разъехалось в разные стороны на внезапно окрепшем и располневшем теле.
Зверь сбросил с себя остатки шелка, представ в естественном угрожающем виде. Потом, завершив под воздействием лунного света перевоплощение, поднялся на четыре лапы и оскалился. Раздался грозный — не оставлявший надежд на человеческий разум — звериный рык.
В бальной зале наступила мертвая тишина, лишь впавшая в транс одинокая скрипка продолжала пиликать по инерции. Гости отчего-то не разбегались: наверное, из любопытства — а может, их одновременно хватил паралич. Наконец, начали оживать, на лицах стала проявляться мимика: отвращения, возмущения и испанского стыда. Рты раскрылись для первого протеста.
Первым опомнился король-отец, рванувшийся к чудовищу с запретительным воплем:
— Нельзя! Нельзя!
В этот момент зверь прыгнул принцу Форначчи на грудь и, немного промахнувшись, ухватил желтыми клыками за жабо.
Принц не растерялся: мощным хуком справа отбросил зверя на первоначальное расстояние, оставив кружевное жабо в слюнявом рту. Тут подоспел король и с ходу — ударом ноги, обутой в сапог из крокодиловой кожи, — отбросил зверя еще на пару десятков метров.
К тому времени очнулись и гости. Женщины похватали зонтики и веера, мужчины — канделябры и стулья. Все кинулись к зверю с намерением пнуть, уколоть, огреть или, на худой конец, проломить ему череп.
Зверь — поняв, что численное превосходство на стороне людей, — заметался по бальной зале, опрокидывая музыкальные инструменты и вздымая подолы у дам, отчего вызвал еще большее ожесточение. Увы для него: гостей приехало слишком много, а выход перекрыли вооруженные палками слуги.
Осталось неясным, были слуги настолько вышколены, что сами знали, как в подобной ситуации поступать, или король-отец успел распорядиться. Как бы там ни было, зверь остался наедине с праздничной и донельзя агрессивной толпой.
Пытаясь спастись, он не нашел ничего лучшего, чем выпрыгнуть в окно. Но тут элементарно не повезло: тщедушный граф Дю-Бонье — супруг дородной графини — ухватил его за задние ноги. На помощь подоспели другие гости и общими усилиями вволокли зверя обратно в помещение.
— Не упустите! Не упустите! — волновался рядом король-отец.
Оскаленного оборотня затолкали в угол и принялись дружно колотить. Мужчины били в основном ногами, женщины использовали подручные средства, среди которых — помимо упомянутых зонтиков и вееров — имелись также булавки, гребни для волос и прочая бижутерия.
Подоспели слуги с палками, и экзекуция пошла веселее. Если что и мешало, так это малый размер угла, куда не могли втиснуться все желающие. Рядом, руководя процессом, суетится несчастный и деловитый король-отец.
В этот момент луна, освещавшая бальную залу мертвенным светом, вновь скрылась за тучами. Зверь застонал, но уже не звериным, а каким-то человеческим — слабым и страдающим — голосом.
Распаленная — окружившая зверя — толпа отпрянула, наблюдая за обратными превращениями, которые не замедлили состояться. Сначала, распрямляясь и приобретая нормальную анатомию, видоизменился скелет. Потом — когда тело приобрело человеческий вид, но еще оставалось скрыто под шевелящимся черным покровом — начали выпадать волосы.
Через пару минут из волосяной кучи — словно в кабинете цирюльника после стрижки, — высунулась тонкая девичья рука, и голос принцессы Аглаи сообщил:
— Ах, что со мной такое?
Принцесса — обнаженная, естественно, потому что клочья ее изорванного платья и нижнего белья были всюду разбросаны по бальной зале, — поднялась из волосяной кучи, протирая глаза и недоуменно оглядываясь.
Женщины, желая прикрыть недопустимую девичью наготу, придвинулись — и, наоборот, смущенные мужчины отступили. Молодой виконт Ламорж чуток замешкался и сейчас же получил веером по глазам от графини Дю-Бонье.
— Прекратите пялится на бедную девочку, извращенец!
Виконт рассыпался в извинениях.
Когда женщины уводили обнаженную принцессу Аглаю из бальной залы в дамскую комнату, расторопные слуги уже расставляли целые стулья и уносили поломанные, возвращали на место погнутые канделябры. Стекольщик трудился над разбитым стеклом, вставляя вместо него новое.
Одна дама обратилась к другой:
— Ненадолго же бедняжка перекинулась. А помню, в прошлом году в Висбаденском королевстве одну молоденькую фрейлину гоняли по саду до самого утра. Настолько долго, что приходилось даже прерываться на ночные ланчи.
И вновь грянула музыка. Пришедшие в себя оркестранты выдали такую зажигательную мелодию, что усидеть на стуле стало совершенно невозможно.
Король-отец, дирижируя кистями поднятых рук, призывно взывал:
— Веселимся! Веселимся!
Кавалеры принялись разбирать дам, и вскоре бальная зала заполнилась танцующими парами. Маменьки и папеньки — еще запыхавшиеся после грандиозной битвы — расселись по периметру, полнясь мыслями о том, как на следующий день повествуют о произошедших событиях отсутствовавшим. Бал продолжился — еще более величественно и зажигающе, чем прежде.
Через некоторое время — полчаса, приблизительно — в залу возвратилась принцесса Аглая. В новом — на этот раз голубом — платье. Принцесса была по-прежнему свежа, как только что раскрывшийся бутон садовой розы, разве только под правым глазом у нее красовался здоровенный фингал, какой нельзя скрыть самой густой пудрой.
Девушка остановилась в дверях, и взоры присутствующих обратились на нее.
— Ах! — произнесла Аглая. — Кажется, я немного задержалась. Прошу прощения.
И молодые люди сейчас же устремились к ней, потому что, как ни крути, она была принцессой и оставалась — несмотря на легкое повреждение — самой обворожительной и желанной девушкой в целом свете.
— Она ничего не помнит, — предположил виконт Ламорж.
В ответ на это замечание престарелый граф Дю-Бонье, к которому виконт обращался, глубокомысленно заметил:
— То, что мы сейчас н-наблюдали, представляет собой т-точнейший слепок семейной жизни. Поначалу Аглая представляла собой воплощение женской п-прелести и хотела одного — т-танцевать. И легко получила желаемое. Но, неожиданно для всех — в первую очередь для своего п-партнера принца Форначчи, — проявила женскую сущность, превратившись в м-монстра. Но вот вспышка агрессии миновала. И наша п-прелестница вновь ничего не помнит и вновь желает романтических танцев — уже с другим п-партнером, ввиду отсутствия прежнего.
— Я видел, как Форначчи уносили из залы на носилках, окровавленного, — сообщил виконт.