Никогда не целуйтесь с инопланетянами. Том 3

Прощайте, друзья!

Первоначально на площадке молодняка нас было шестеро.

Эмма. Хлопотливая и вечно занятая. По твердой поверхности передвигалась немного переваливаясь, но едва оказывалась в водной стихии — оживала. Великолепная пловчиха и ныряльщица.

Гуго. Обычно грелся на мелководье, высунув из воды ноздри и бесстрастные — выступающие над сплющенным черепом — глаза. Но иногда, виляя вытянутым чешуйчатым телом, выползал на берег и лежал там с распахнутой пастью.

Милена. Красавица, с пятнистой шерсткой и черными кисточками на ушах. Бо́льшую часть времени проводила в помещении. Но часто выскакивала наружу и, вертя коротким — словно обрубленным — хвостом, начинала носиться по вольеру как бешеная.

Курц. Этот держался особняком из-за длинных колючек, полностью покрывавших тело и начинавших топорщиться при опасности. Но — по возможности, конечно, — был не прочь поучаствовать в совместных проказах или помочь товарищам дельным советом.

Гленда. Часто замыкалась в себе, но, едва весеннее солнышко начинало пригревать, высовывала лысую голову и ноги из-под панциря и невыносимо медленно переносила костяное жилище из тени на более теплое место.

И я, Барри. Как правило, я сидел на вершине вкопанного в землю сухого ствола и обозревал окрестности круглым желтым оком.

***

Жили мы дружно и беззаботно: подначивали друг дружку, бегали, кувыркались, летали — насколько, конечно, позволяли ограда и закрепленная сверху металлическая сетка, — дурачились и развлекались как могли.

К примеру, Милена могла выхватить из чужой миски аппетитный салатный листик и убежать. В шутку, разумеется. Тогда обокраденная Гленда кричала в спину похитительнице:

— Вот сейчас догоню и надаю тумаков!

Мы покатывались со смеху, ведь ни Милена не нуждалась в салатном листике, ни Гленда не смогла бы ее догнать, ускорься даже вдесятеро.

Потом я пикировал и выхватывал из пасти Милены украденное. Приземлялся на голову Гуго, который подползал к обиженной. Курц в это время притворно отпугивал острыми иголками Милену, которая притворно оскаливалась и рычала, якобы от негодования. А Эмма в это время летала вокруг нашей суматошной компании и истошно крякала.

Наконец, Гленда запихивала себе в рот возвращенный салатный листик, и мы придумывали новое развлечение.

Ах, как весело мы жили — и как ладили, понимая друг друга с полуслова!

***

С высоты наблюдательного пункта я первый замечал, когда приносили пищу. Тогда призывно хлопал крыльями, извещая товарищей о наступившем обеденном времени. И все спешили к кормушкам: каждый к своей, потому что у каждого в компании имелись собственные кулинарные предпочтения.

Но в тот день пищу не принесли.

Сначала мы терпеливо ждали, когда появятся служащие зоопарка, — но они почему-то не торопились.

Наступило утро нового дня, а нас еще не покормили.

— Я хочу есть, — прорычала Милена.

— Куда подевались люди? — клацнул челюстью Гуго.

Эти двое — самые крупные из нас — являлись и самыми нетерпеливыми.

— Вероятно, это связано с небесными вспышками и хлопками, — предположил я. — Они до сих пор продолжаются.

Весь вчерашний день на горизонте возникали странные красные всполохи, напоминающие заходящее солнце, и слышались оглушительные хлопки, от которых водоем покрывался мелкой рябью. И посетители зоопарка, обычно во множестве толпящиеся за оградой, отсутствовали. Сегодня с утра продолжалось то же самое — вот я и предположил, что отсутствие людей связано с продолжающимися вспышками и хлопками.

Гленда высунула лысую голову из-под панциря:

— Что бы это могло значить?

— Апокалипсис, — сумрачно предположил я.

Из-за повышенной чувствительности мне было немного не по себе.

— Не надо каркать! — возмутился Курц.

Он оттопырил по всей спине длинные иглы и выглядел решительно.

— Да уж, обойдемся без панических настроений, — рыкнула Милена и взволнованно заходила на упругих лапах туда-сюда.

И правда, какое нам дело до внешнего мира за оградой? Никакого. Если раньше служащие зоопарка не морили нас голодом, то и сейчас волноваться нечего — это же очевидно.

В этот момент — во внешнем мире, но достаточно близко, — ослепительно вспыхнуло, а следом оглушительно ухнуло. Напуганные, мы позабыли о голоде и разбежались по противоположным углам вольера.

***

В тот день люди так и не появились. Стало совсем тревожно — а голодно было уже до того, хотя каждому по-разному.

Больше остальных злились Милена и Гуго. Обычно служащие приносили Милене здоровенные куски мяса, а Гуго — крупную рыбу. Он проглатывал несколько штук зараз. И вот сейчас эти двое не получили привычных порцией и, естественно, озлобились.

Из остальных более всего страдал, кажется, Курц. Его черты словно осунулись, а иголки потускнели. Что касается меня, я переносил голод относительно спокойно — хотя, понятное дело, не смог бы терпеть бесконечно. А Эмма — особа разговорчивая и безапелляционная — вообще заявила:

— Нужно учиться сами добывать пищу. Если мы остались одни, придется это сделать, иначе умрем с голоду.

— Где ты собираешься добывать пищу? — прорычала Милена.

— Да в пруду же, — простодушно закрякала в ответ Эмма. — Если хорошенько поискать, в нем можно найти мелких букашек и червяков.

По природной наивности она полагала, что Милену тоже устроят букашки и червячки.

В подтверждение своего мнения проковыляла к водоему, плюхнулась на поверхность и быстро поплыла, перебирая невидимыми под водой лапками. Оказавшись посередине, сделала движение, чтобы занырнуть. Но в этот момент из воды высунулась огромная — усеянная зубами — пасть Гуго и тут же захлопнулась, поглотив незадачливую подружку. По поверхности поплыли растрепанные и помятые перья.

Никто из нас не ожидал подобного вероломства. Мыслимое ли дело, сожрать Эмму, с которой еще два дня назад находился в прекрасных отношениях: играл, придуривался, доверительно беседовал?!

— Ты что творишь, Гуго? — возмутился я.

Но тот не отвечал, занятый, как можно догадаться, пожиранием. Лишь спустя некоторое время всплыл на поверхность — довольный, но еще с остаточным голодным блеском в глазах, — и пояснил:

— Она сама предложила добывать пищу в пруду. Я лишь последовал ее совету.

После чего погрузился в воду, выставив наружу бесстыдные непромокаемые глаза и зеленые ноздри.

***

Нас осталось пятеро — на одного меньше.

Виновник трагедии — Гуго — лежал на отмели и переваривал бедную Эмму. Хотя что ему тушка несчастной птички?! Очевидно, что чувство насыщения скоро пройдет, и что случится впоследствии, остается догадываться.

По площадке молодняка разлилось ощущение отчуждения, тревоги и опасности.

Мы не могли смотреть друг другу в глаза, однако же приходилось.

Понимая, что надлежит выработать отношение к произошедшему, я прокричал с вершины сухого дерева:

— Какие будут предложения?

— Предлагаю изловить и казнить каннибала, — зашипел, выражая общие потаенные мысли, Курц. — Он предал наше молодежное братство, пусть умрет.

Ну, ему — убежденному вегетарианцу — было хорошо говорить. В любом случае Курц ничего не терял.

— Казнить? — переспросила Милена. — А кто этим будет заниматься? Я, вероятно? А ваше участие в чем проявится?

Она была права. Гуго имел пасть, полную острых зубов. Одна Милена могла противопоставить ей отточенные когти. Остальным сражаться с предателем Гуго было несподручно.

Тут, на свое несчастье, Гленда поворочала длинной шеей и заявила:

— Вы решайте как хотите, а я сама по себе. Черепахи могут не питаться месяцами, так что мне голодная смерть грозит в последнюю очередь.

— Как скажешь! — рыкнула Милена. — Голосуем за предложение Гленды выживать самостоятельно, невзирая друг на друга, — и первой приподняла хвост, в знак одобрения.

Я тоже одобрительно каркнул, хотя в тот момент еще не предполагал, чем общее собрание закончится.

— Я против! — пискнул общественник Курц. — Каннибала нужно покарать, чтоб никому повадно не было.

Последней, голосуя за собственное предложение, подняла морщинистую лапу Гленда.

Гуго участие в голосовании, естественно, не принимал. Но его, надо думать, подобный расклад полностью устраивал.

— Предложение принято большинством голосов, — констатировал я с верхушки сухого дерева. — С этого момента каждый выживает как…

Не успел я завершить фразу, как Милена одним прыжком достигла Гленды, не успевшей засунуть лысую голову обратно в панцирь, подцепила когтем и рванула на себя. Черепашья голова с мягким хрустом оторвалась от шеи и шлепнулась оземь.

Вскрытие черепашьего панциря, даже в районе подбрюшья, потребовало незаурядных усилий, но в конце концов Милене это удалось. Она немедленно насытилась, оставив множество кровавых жил, которыми насытился уже я.

Голодным в результате остался вегетарианец Курц.

С того момента общих собраний мы не проводили. Наша некогда дружная и сплоченная компания окончательно распалась.

***

Теперь нас осталось четверо, и каждый выживал как мог, — или наоборот, не выживал, а охотился, подыскивая себе завтрак.

Гуго больше не вылезал из воды, поскольку на твердой поверхности был уязвим. Он подкарауливал у берега, в расчете на то, что кто-то из бывших товарищей захочет пить и приблизится к воде. Раньше вместе с пищей нам приносили и свежую воду, но теперь поилки опустели, а из водоема наблюдали внимательные глаза.

Нас спасало то, что Гуго был прекрасно виден в прозрачной воде. Желавший освежиться подходил к береговой кромке с другой стороны и утолял жажду там.

Тогда Гуго пошел на хитрость: мутил воду, поднимая со дна тину и глинистые отложения, — и становился почти невидим. Но мы терпеливо пережидали, пока муть уляжется, — в итоге Гуго за прошедшие сутки так и не удалось никого утащить под воду.

А на твердой поверхности хватало своих опасностей. Здесь расклад сил казался однозначным: Курц ничего не мог противопоставить Милене, да и не питался он мясом, поэтому вынужден был защищаться с помощью длинных и жестких игл. До поры до времени это удавалось.

Почти сутки дикобраз просидел во внутреннем помещении, ощенившись иголками в проход. Но, совсем оголодав, вынужден был высунуться наружу… где караулила Милена.

Прыжок, могучий удар лапой — но на этот раз не повезло обоим. Шея Курца свернулась набок, но и Милена пострадала: глубоко в нос ей воткнулась пара иголок, которые жертва успела выставить.

Я обозревал происходящее с высокой приступочки под натянутой металлической сеткой. Сюда — памятуя о том, что Милена прекрасно лазает, — я перебрался с сухого дерева. Здесь имелась небольшая выщерблина, где скапливалась дождевая вода и я мог утолять жажду. А подлетать к замутненному водоему, в котором плавал оголодавший Гуго, желание отсутствовало.

И вот я — сверху, с безопасного расстояния — наблюдал за тем, как Милена расправляется с Курцом, но при этом сама попадает в сложное положение. Обескураженная неудачей, она явно не знала, что предпринять: то ли утолить голод — что с иголками в носу было проблематично, — то ли попытаться сначала от них избавиться.

Голод потребовал своего, и неловко — как смогла — Милена перекусила бывшим приятелем. При этом каждое движение мордой доставляло ей неимоверную боль. Затем отобедавшая обратилась ко мне:

— Барри, мы ведь остаемся друзьями, не правда ли? Ты не мог бы вытащить иголки из моей морды? А я в качестве благодарности уступлю тебе часть добычи.

Под частью добычи она имела в виду растерзанные — и жесткие, вплоть до полной несъедобности, — останки Курца.

Я видел кошачью хитрость насквозь: съесть целиком колючую тушку Курца она не сможет, как и постоянно ее караулить. Следовательно, рано или поздно мне представится возможность спуститься с приступочки и поклевать останки.

Поэтому от предложения Милены я отказался. Было очевидно: после того, как иголки из носа будут вытащены, последует удар лапой — и моя жизнь прекратится. А мне этого чертовски не хотелось. Поэтому я каркнул:

— Извини, приятельница, но нет. Было бы странно поверить тебе после того, как ты сожрала Гленду, а теперь Курца.

Милена завыла от боли и огорчения.

***

Теперь нас осталось трое: сидящий на верхотуре я, доминирующая на земле Милена и не вылезающий из водоема Гуго.

Милена страдала больше других, потому что не только голодала, но и мучилась от торчащих из носу иголок. За последующие сутки проколы воспалились и загноились: бывшая приятельница таяла на глазах.

И вот уже, почуяв слабость противницы, оголодавший Гуго — впервые с начала апокалипсиса — вылез из водоема. Сразу к Милене не приблизился: та — даже раненная — представляла немалую опасность. Но принялся медленно оползать ее, сужая смертоносные круги.

Я предвидел, что вскоре мы останемся вдвоем: вот только не знал, в каком составе.

И вот наступил момент, когда Гуго, раскрыв пасть, бросился на Милену, в расчете ухватить обессилившую кошку за ногу и утянуть в водоем.

Именно в это мгновение судьба даровала мне шанс на спасение. Совсем поблизости вспыхнуло настолько сильно, что ослепило глаза. Страшно громыхнуло, и сверху — то есть с внешней стороны — на металлическую сетку просыпались осколки породы. Один из них пробил сетку насквозь.

Внизу щелкал челюстями Гуго и яростно огрызалась Милена, но их драка внезапно утеряла для меня интерес. Потому что путь к свободе открылся.

Не мешкая, я расправил черные крылья и подлетел к зияющей пробоине, за которой манило чистое небо. Пробоина оказалась узковатой, к тому же вовнутрь из нее торчала острая проволока от покореженной металлической сетки. Но я — несмотря на потерю пары хвостовых перьев — смог протиснуться сквозь нее и воспарить над обезлюдевшим зоопарком, а затем над всем городом.

Как жаль, что Эмма не дожила до этого светлого мига — тогда бы мы улетели вместе. Хотя я не без грусти осознавал: рано или поздно наши пути неминуемо бы разошлись.

Я летел сам не ведая куда — лишь бы выбраться из разрушенных районов — и размышлял о том, что это вовсе не апокалипсис. Просто мы выросли и превратились в тех, в кого — согласно своей природе — и должны были превратиться: в самих себя.

Пути назад не было, а впереди — на полыхающем горизонте — маячила неизвестность.

Пыредсказательница

Возле ресторана я вышел из мерседеса и увидел цыганку. Пыредсказательницу. Она сидела на деревянном ящике, расстелив пыред собой пырсидский коврик. На нем лежали серебряный шар и колода не наших карт.

— Погадать, соколик? — с надеждой пыредложила цыганка.

Я замедлил шаг и остановился. Кивнул охране. Та обшманала пыредсказательницу на пыредмет оружия — я подошел.

— Все-все о твоей будущей судьбе поведаю, — обещала цыганка, — и о сердечной зазнобе, и о друзьях верных, о которых заботиться не перестаешь, и о ненавистниках-злопыхателях, что ножи на тебя точат. Дай ручку, соколик, все по ней увижу.

Я сунул пыредсказательнице левую руку.

— Ой, — изумилась цыганка, только взглянув на мою ладонь. — Аллах тебя любит, оттого даровал многое. Машину лучшую, черного цвета. Да нет, целый гараж лучших машин. И дом огромный, с пристройками. И не один, а несколько — в самых солнечных и безопасных местах Европы, где уважаемые люди столуются.

Я усмехнулся. Машина черная — вон он, мерседес, стоит. А об остальном догадаться несложно.

— А семья у тебя большая и дружная, — пыродолжала цыганка. — Шесть дочерей-красавиц и шесть сынов-батыров. Жена старая уже. Но женщины тебя обожают, как в молодости: сами на шею вешаются, как увидят. А на кого им еще вешаться, как не на солидного человека?! И ты никому не отказываешь, потому как сил в паху у тебя немеряно.

Наверняка по фоткам опознала, пырохиндейка. Но говорит пыравду: сил у меня немеряно. А о семье в пырессе пырочитать можно.

— А враги твои в министерстве никак не уймутся, потому как успеху завидуют. Затаились по кабинетам, но дашь слабину — налетят, как комары, и начнут кусать до крови, покуда всю не выпьют. Воли им не давай, соколик: дави беспощадной рукой, пока не устанешь.

Опять верно говорит: слабину перед министерскими давать нельзя.

— Позолоти ручку — расскажу, куда лучше инвестировать: так, чтобы впоследствии не заплакать горючими слезами.

Я вытащил из кармана пыриличную пачку купюр, и цыганка раскинула на персидском коврике засаленные карты.

— В последнее время, соколик, приглядываешься ты к Саудовской Аравии. Инвестируй туда: ничего не бойся. Накопления десятикратно приумножишь — при условии, что не поскупишься и на родине налоги заплатишь. Позолоти ручку — поведаю номер бюджетного счета, на который деньги перечислять.

Едва я такое услышал, как пырипомнил…

Два месяца назад расплачивался я с одной пыроституткой, которую имел взад и вперед. Взяла она деньги, а взамен квитанцию об уплате налогов подсовывает. Инспекторшей налоговой оказалась, пырошмандовка! Вот я и подумал: а не из той ли пырезренной породы и эта бойкая пыредсказательница? Схватил ее за плечо и отогнул край цветной шали, в которую цыганка была завернута.

Под цыганской шалью скрывались погоны инспектора налоговой службы!

Р-развлечемся!

За стеклом книжной полки стоял скелет попугая. Жуткий: с изогнутым клювом, безглазым черепом, истонченными костями и широким килем.

Когда настала ночь, в окно заглянула луна. Желтый луч коснулся скелета и чудесным образом оживил его. Попугайский скелет захлопал крыльями, защелкал клювом и огляделся пустыми глазницами.

Хозяева отсутствовали — даже электрический свет не просачивался в дверную щель.

Убедившись, что в помещении никого, скелет прошелся по книжной полке, пробуя клювом стекло. Но оно оказалось слишком толстым для того, чтобы его пробить. Тогда попугайский скелет постарался отодвинуть стекло в сторону, но и здесь не добился успеха. Стекло имело специальные вырезы с внешней стороны, а с внутренней представляло собой гладкую поверхность, за которую невозможно уцепиться.

Поняв, что проникнуть в комнату не удастся, скелет заклекотал от огорчения.