... Принеси то - не знаю что.

Глава 2

Домой добралась только ближе к утру. Облилась колодезной водой, которая смыла всю усталость от бессонной ночи, но не смыла, увы, тяжести на сердце. Рабочий день закрутил меня так, что я почти позабыла обо всех своих тревогах. Только обратила внимание на то, что всё время внимательно всматриваюсь и вслушиваюсь во всё, что происходило вокруг. Более внимательно, чем обычно. Правда, ничего странного или настораживающего не приметила. С тоской подумала, что долго я так не продержусь.

Бригада закончила очередную деляну и ушла на отдых на несколько дней. К вечеру в контору пришёл Венька, который в бригаде работал как «затычка в бочке», но весьма квалифицированная «затычка». Он и с пилой мог управиться, и на тракторе. Весной его должны были забрать в армию, но по моей просьбе директор лесхоза похлопотал, и парня оставили в лесничестве как «ценного специалиста». Не знаю, правильно ли я поступила, но мне не хотелось, чтобы ещё и Венька пропал из моей жизни. Не так уж и много народа было рядом, который ЗНАЛ. А после ухода Прасковьи… В общем, мой порыв был понятен. Конечно, он был ещё очень молод, но в крайней нужде, я была в этом твёрдо убеждена, на него можно было положиться. Судя по словам Ставра, такая «нужда» могла вскоре и появиться.

Он встал на пороге кабинета и начал мяться. Я не выдержала первой:

— Веня, что случилось?

Он посмотрел на меня своими синими бабкиными глазами, и у меня аж мурашки побежали по телу от этого взгляда. Словно Прасковью перед собой увидела. Мельком подумала, что яблоко от яблони… ну и так далее. Он как-то неловко перемялся с ноги на ногу и проговорил неуверенно:

— Василиса Матвеевна… Мы тут с дядькой Ставром поговорили…

Я решила облегчить пареньку задачу. Кивнула головой и спросила:

— Бабушкин дом хочешь восстанавливать?

Он обрадованно кивнул головой. А я про себя отметила, что на работе, в обычной жизни, это был один человек. Простой стеснительный мальчишка. Но вот когда дело касалось, скажем так, странных вещей, парень преобразовывался совершенно. Я хорошо помнила, как он себя вёл тогда, когда пришёл ко мне ночью тайком, чтобы проводить к дому своей бабки Прасковьи. Тогда передо мной был воин, рыкарь. Выходит, не одна я жила двумя жизнями одновременно. И это внушало некоторый оптимизм. Раз этот молодой паренёк с таким грузом справляется, то и я тоже смогу.

Я проговорила спокойно:

— Я уже выписала делянку на сто кубов. Думаю, если поговорить с мужиками из твоей бригады, они помогут. Да и на пилораме не откажутся. — Полезла в стол и достала лесорубочный билет, выписанный на его имя. Протянула листок ему.

Он обрадованно улыбнулся. Взял бумагу и проговорил:

— Спасибо, Василиса... — Замялся и добавил после паузы неуверенно: — ...Матвеевна.

Я чуть не рассмеялась. Сдержанно улыбнулась и ответила как можно серьёзнее:

— Не за что… Не чужие чай.

Я думала, что он сразу же уйдёт, но парень продолжал стоять, будто решая для себя какую-то задачу. Потом быстро обернулся назад, в коридор. Не увидев там никого, тихо, совсем другим голосом проговорил:

— Я вот ещё что… Вчера возле озера мужики двух чужаков с ружьями видели. Степан Егорович сказал, мол, охотники. Он у местного егеря узнавал. Только вот охотникам на развалинах бабкиного дома делать вроде бы нечего. Я дядьке Ставру сказал утром. Он обещал присмотреть.

Я внимательно посмотрела на Веньку. Взгляд его синих глаз был серьёзен и сосредоточен. И уже не стеснительный парнишка стоял сейчас передо мной, а воин. Кивнула головой и сдержанно проговорила:

— Спасибо, что сказал.

Он кивнул головой и молча вышел из кабинета.

Ой, не зря я хлопотала перед директором, чтобы Веньку оставили в лесничестве.

Разумеется, после таких известий сидеть в конторе у меня уже терпежу не было. Заглянув к своему «подкреплению», которому отвела кабинет помощника лесничего, сообщила, что сегодня меня в конторе не будет. Дала им задание на следующий день и понеслась в конюшню.

Слава богам, Ставр был на месте. Антон тоже крутился здесь, бегая из ворот конюшни и обратно с вёдрами воды, готовя поилку для коней. Увидев меня, выходящую из машины, с радостью, непонятно к чему или к кому относящейся, спросил:

— Опять Карьку запрягать?

Я только головой покачала. Коротко буркнула:

— Нет. Я к Ставру Фёдоровичу.

Парнишка махнул рукой куда-то вглубь конюшни, прогукал:

— Там он…

Я торопливо направилась внутрь. Ставр поджидал меня, опираясь одной рукой на вилы. Вид имел, как обычно, суровый. Подойдя ближе и предварительно убедившись, что Антон меня слышать не может, тихо спросила:

— Мне Венька сказал. Ты уже разобрался, что там у нас за охотники возле озера крутятся?

Ставр хмыкнул. Кинул быстрый взгляд мне за плечо и так же тихо ответил:

— А чего там разбираться. Проверяют.

Я молча посмотрела на него. Куча вопросов зажужжала у меня в голове встревоженным роем. Кто? Зачем? Что хотят? А главное — чего нам теперь ждать от этих «проверок»? Но, судя по взгляду внимательных серых глаз Ставра, ответа на эти вопросы у него тоже не было.

С минуту мы смотрели друг на друга, а потом я кивнула головой и, развернувшись, пошла к выходу.

Конюх мне чуть громче проговорил вслед:

— Сама не лезь.

Не оглядываясь, я буркнула, не заботясь о том, услышит он меня или нет:

— Даже и не собиралась…

Сев за руль, я завела двигатель и на малой скорости поехала к дому. Вопросы почти уже не вмещались в мою черепушку, распирая голову изнутри, как взрыв гранаты. Тоска по Ефиму как-то отступила на задний план. Теперь было не до лирики. Ставр был прав: что-то грядёт. Это висело в воздухе каплями густого тумана по утрам, слышалось в тревожном шёпоте в кронах деревьев, в ночном завывании ветра, похожем на чей-то плач. Причём я всей кожей чувствовала, что это «что-то» действительно будет пострашнее отступников. Увы, что это такое, я не знала, но чувствовала каким-то звериным чутьём, которое знает о приближении грозы задолго до того, как горизонт затягивают чернильные тучи.

Не сдержав эмоций, я стукнула по рулю обоими кулаками, выругавшись сквозь зубы. Машина обиженно фыркнула и заелозила по колее. Я проворчала, хватая руль:

— Ладно, ладно… Не сердись. Я нечаянно. Больше не буду.

Не знаю, может, мой уазик услышал и принял моё раскаяние, а может, просто я сама стала более сосредоточенно вести автомобиль, но до дому я доехала без особых происшествий и в кратчайший срок.

Аргус встретил меня, радостно виляя хвостом, у самой калитки. Я потрепала его по загривку, похвалив за верную службу. Кажется, пёс остался недоволен. Вероятно, он ждал, что я уделю ему больше внимания. Но мне хотелось подумать в тишине и покое. Захватив охапку дров из дровяника, я зашла в дом. Агроном, лежавший на своём коврике у печи, приоткрыл один глаз, посмотрел на меня с прищуром и опять зажмурился, делая вид, что он спит и ничто человеческое ему не интересно. Я только головой покачала и тихо проворчала:

— Не та хозяйка вам досталась, ох, не та…

Кот опять сделал вид, что не слышит, но я-то видела, как подрагивали у него кончики ушей. Прикидывается, паразит эдакий!

Больше не обращая на кота внимания, растопила печь, поставила чайник на плиту, уселась на своём излюбленном месте — на низкий стульчик возле самой топки — и стала глядеть на огонь. Надо подумать. Только вот с этим обнаружилась проблема. Из всего, о чём я сейчас могла подумать, были только одни вопросы.

Я не стала относиться к этому скептически. Иногда и в вопросах содержится сам ответ. Правда, я была почти уверена, что это не мой случай, но всё же решила попробовать.

Итак… Если начинать по порядку. Куда делась Прасковья? Нет. Стоп, стоп… Куда она делась, не так уж и важно. Главное, что её вынудило спалить собственный дом и исчезнуть? Причина должна была быть очень, очень существенной, если не сказать — глобальной. И здесь как раз напрашиваются те самые слова Ставра про «что-то грядёт». Хорошо. Грядёт и грядёт… Мало ли было за все годы жизни у Прасковьи этих самых «грядёт». Но дом-то она не поджигала до сих пор!

Мозг у меня словно крючком зацепился за фразы Ставра: Озеро меняется… Что-то грядёт… Похлеще отступников… А кто у нас Прасковья? Хранительница грани реальности. Но сама менять её изнутри она не может. Об этом знали отступники. То есть ходить ТУДА может, а вот изменять ТАМ что-либо — нет. Но зато менять могу я. Отступники это год назад поняли и решили меня использовать. Правда, у них ничего не вышло, но… Вот именно! Если у них не вышло, а что-то «грядёт» похлеще этих самых отступников, то у этого «похлеще» может и получиться, так выходит? Знать бы ещё, что именно может получиться, чёрт!

Так, спокойно… У меня нет фактов, чтобы вдаваться в подробности, вот и не стоит в них вдаваться. Попробуем рассуждать дальше. А дальше получалось страшненько. Если сложить всё вместе: изменение озера, «грядёт» и «похлеще отступников», то у меня напрашивался только один вывод: Прасковья ушла, потому что понимала, что то, что «грядёт», без неё не сможет использовать меня, потому что «озеро меняется». И не зря здесь нарисовались эти «охотники». Ставр сказал: «Проверяют». А проверять на пепелище можно только одно — правда ли Прасковья навсегда ушла из этого места.

По идее, если моя корявенькая схемка верна, они (фиг знает, кто это такие) должны кинуться на поиски Прасковьи. Меня-то им искать не надо, и озеро тоже. Мы все здесь. А значит, в предстоящей партии Прасковья — это ключ.

Я выдохнула, словно только что выполнила тяжёлую работу по копке глубокой ямы в промороженной земле. Получалось вроде бы всё логично. Но я понимала, что всё может быть совсем по-другому. Только одно я знала совершенно точно: Прасковья совершила поступок, считая, что тем самым она уводит от нас беду. Вот это было на неё похоже. Да и, между прочим, не только сама ушла, но и Ефима с собой, скорее всего, забрала вместе с сундуком моего прадеда. Хотя это тоже было логично. Одной без помощников ей не справиться, наверное, с тем, что она задумала. А на кого она может ещё так положиться, как не на собственного сына?

Правда, мне от этого не легче. Нужно было признаться себе честно, что меня больше мучает не сам уход Ефима, а собственное бездействие. Представьте, только обнаружились крылья, а тебе говорят: «Летать не смей!» И сидишь ты, прикидываясь курицей, и с тоской смотришь в бездонную синь неба.

Я коротко хохотнула, пробурчав себе под нос:

— Тебе бы только стихи писать, лиричная ты моя…

Мой голос, хоть и совсем тихий, будто пробудил старый дом. Я услышала, как потрескивают дрова в печи, поскрипывают на ветру ставни, как шипит на плите закипающий чайник и тикают часы-ходики на стене, как урчит о чём-то во сне этот противный, но родной и уютный кот Агроном.

Я поднялась, вытащила из холодильника замороженный шмат мяса. Покрутила его в руках, порассуждав на тему: «Что бы себе эдакое приготовить?» Есть, если честно, совсем не хотелось, но я должна была занять себя хоть каким-то делом, потому что сидеть у печки, глядя на огонь, — это, конечно, хорошо, но для моей психики этих сидений уже было через край. Мне нужно было какое-то действие. Хоть какое, пускай самое незначительное, иначе я точно скоро завою по-волчьи. К тому же не в моём характере были долгие страдания. А если уж совсем откровенно, то страдать, как все люди, я совсем не умела. Злиться умела, а вот страдать — нет.

Вышла в сени, оттяпала от общего куска мяса топором значительную порцию и вышла на улицу. Пускай хоть Аргус порадуется. Он и порадовался. Схватил мясо и поволок его на своё место в будке. Я уже совсем было собралась зайти в дом, но тут увидела свет фар, мелькнувший на дороге, ведущей к моему дому. Сердце болезненно сжалось. Я быстро метнулась в дом, кинула остатки мяса на стол, схватила бушлат и, всунув ноги в калоши, рванула обратно на улицу. В голове мелькало успокоительное: «Показалось», но я уже знала — нет, не показалось.

К калитке подбежала одновременно с подъехавшей из леса машиной.

Зойка!

Обляпанная от самых колёс до крыши «Нива» медленно затормозила у ворот рядом с уазиком. Мгновение — и мотор заглох, фары погасли, а из нутра машины, больше похожей на маленький танк, вывалилась Зойка. Я слышала, как она чертыхалась, проклиная непролазную грязь нашей глубинки. Заметила меня и замолчала на полуслове.

Несколько мгновений мы стояли столбами и смотрели друг на друга, не произнося ни слова. А потом обе бросились друг к другу. Ноги разъезжались на липкой грязи. При этом Зойка даже чуть не упала. Выругалась сквозь зубы, едва сумев удержать равновесие, и попала прямиком в мои объятия.

Мы обнимались так, словно обе только что вернулись с долгой войны, после которой чудом остались живы. Она всё время растроганно шептала, шмыгая носом:

— Сестря... Ну, наконец-то...

Я в долгу не осталась. Правда, носом не шмыгала, но растрогана была выше всякой меры. Проговорила мгновенно охрипшим от волнения голосом:

— Молодец, что приехала...

Наконец мы разжали наши объятия. Сестрица немного отвернула голову в сторону, чтобы скрыть свои слёзы. Пробурчала, изображая из себя «железную леди»:

— Ладно, будет сопли распускать... Давай машину разгружать. А то в твоём холодильнике, поди, опять мышь повесилась...

Разумеется, я не стала ей тыкать, что «сопли» как раз-таки распускала она, а не я. Да и не важно всё это было. Главное — моя Зойка вернулась.

Мы разгружали машину, а Аргус восторженно скакал вокруг нас, норовя поставить свои грязные лапы нам на плечи. А я посматривала на сестру, сосредоточенно волокшую очередную сумку с провизией, и на душе одновременно с радостью от её приезда зрело зёрнышко тревоги.

Суета после приезда сестрицы длилась ещё около часа. Пока разгрузили машину (Зойка опять приволокла провизии на небольшую, но весьма прожорливую армию), пока растолкали все продукты по местам. Наконец, мы уселись за стол.

Зойка неодобрительно окинула взглядом чайные чашки, нарезанный хлеб и банку мёда. С тяжёлым вздохом мученицы полезла в холодильник, извлекла оттуда «палку» колбасы, полголовки сыра и пачку масла. Быстро нарезала снедь, ловко расставила тарелки на столе и соорудила пару бутербродов. Проговорила ворчливо:

— А у тебя всё, как обычно: мёд, хлеб, вода.

Я обиженно поправила её:

— Ну, во-первых, не вода, а чай на травах, а во-вторых, чем ты недовольна? Нормальная здоровая пища...

Жуя кусок бутерброда и припивая его чаем, она проворчала:

— От такой «нормальной» еды тебя скоро ветром унесёт, и желудок испортишь. Ладно, я завтра борща наварю.

Я только хмыкнула в ответ. Кормилица, блин! Но вслух свою иронию высказывать не стала, только буркнула:

— Лучше на себя посмотри...

За едой мы никаких особых разговоров не вели, если не считать моих вежливых вопросов на тему «как добралась» и её не очень вежливых ответов о качестве наших дорог. Заканчивать трапезу Зойка медлила, понимая, что придётся что-то объяснять. А по её лицу, по тому, как она старательно отводила взгляд, было понятно, что она сама не знает, с какого края подступиться к беседе.

Я не выдержала первой. Отставив свою чашку в сторону, сложила руки, словно примерная ученица, на столе и, уставившись на Зойку, проговорила:

— Ну, рассказывай...

Она попробовала изобразить дурочку. Коротко зыркнув на меня своими зелёными глазищами, оценивая, пройдёт или не пройдёт. Ни к какому выводу не пришла. Пожала плечами и фальшивым голосом произнесла:

— А чего рассказывать? Всё, как обычно: дом, работа, дом.

Я со вздохом покачала головой.

— Зойка, ты мне это дело брось. Со мной такие штучки не пройдут. Так я и поверила, что ты примчалась в такую даль просто повидать сестру. Целый год носу не казала, а тут... Так что не юли. Говори, как есть.

Теперь тяжело вздохнула Зойка. Помолчала несколько мгновений, а потом посмотрела на меня больным взглядом и проговорила с едва сдерживаемым отчаянием:

— Васька... У меня после ТОГО случая вся жизнь кувырком. Понимаешь?!

Я понимала. Молча кивнула головой, мол, продолжай. И сестрица продолжила:

— Знаешь, Славка совсем изменился. Я его не узнаю. Раньше он был такой внимательный, ласковый, заботливый. А сейчас... — Она махнула рукой и отвернулась, глядя куда-то в угол комнаты, пряча от меня выступившие слёзы.

Я заговорила, осторожно подбирая слова:

— Ну... Ты пойми, влияние, которое на него оказали отступники, никуда не делось. Он же не мы. Он простой обычный парень. Для него такие... — я замялась, стараясь подобрать слово, которое никак не хотело мне даваться на язык. Не получилось. Плюнув на стройность собственной риторики, я выпалила: — Ну он «мелкий», понимаешь?

Зойка на меня уставилась, не скрывая возмущённого изумления.

— Что ты этим хочешь сказать? Что он недалёкий дурачок, что ли?!

Я поморщилась.

— Да нет... Совсем не это я хотела сказать. Ну он просто никогда не нырял в свои мысли глубоко. Он простой, как три рубля. Никаких тебе заморочек, никаких тебе исканий или метаний. Помнишь, русские классики всегда писали, что наш человек не просто так живёт, а всё время «ищет Бога в себе»? Так вот, твой Славка из тех, кто ничего не ищет. Его мысли просты и понятны. А когда в его сознание влезли отступники, то там, в смысле в сознании, всё изменилось. А для его психики это непонятное и новое. Так что в том, что Славка изменился, я не вижу ничего необычного. Ему просто нужно время.

Я выдохнула. Да уж... Нелегко объяснять человеку то, чего и сама толком не понимаю. Но Зойка ждала от меня какого-то утешения. Вот я и утешила. Как могла. Но, судя по выражению лица сестрицы, она это самое моё утешение восприняла как-то по-другому. Нахмурившись, она почти грозно спросила:

— Васька, верни всё обратно. Я знаю, ты можешь!

От такого её заявления я чуть с лавки не свалилась. Уставилась на Зойку с недоумением и спросила:

— Я?? Ты чего, родная... Не забыла? Я — лесник, а не психотерапевт. А потом... Не хочу тебя пугать, но знаю наверняка только одно: люди не меняются. Меняются обстоятельства, в которые они попадают. И если в Славике нет ничего такого, то оно там и не появится. Короче, дай ему время.

Зойка, всё ещё хмурясь, как-то неохотно кивнула головой. Потом горько усмехнулась и подытожила:

— В общем, ты считаешь, что сейчас из Славки повылазило то, что было глубоко скрыто в его подсознании. А после вмешательства отступников всё это и всплыло на поверхность. Так, да?

Я уважительно крякнула, не ожидая такой умной речи, а она продолжила с тоской:

— Васька, год уже прошёл. Сколько ему ещё понадобится времени, чтобы он стал прежним?

Я исподлобья глянула на сестру и тихо проговорила:

— Зойка... Прежним уже никто из нас не будет. Я думала, ты это и сама поняла.

Зойка замерла, словно я своими словами превратила её в ледяную фигуру. Потом, обхватив голову руками, внезапно заголосила так, что дремавший у печи Агроном с диким шипением запрыгнул на печь и притаился за занавеской, недовольно урча:

— Ой, мамочки...

Я было собралась кинуться её утешать, но она как-то быстро пришла в себя. Подняла голову, посмотрела на меня совершенно сухими глазами и деловито спросила:

— Васька, у тебя там вроде наливочка была, брусничная, что ли?

Я машинально поправила:

— Клюквенная...

Сестрица махнула рукой:

— Один чёрт! Неси!

Я удивлённо несколько мгновений пялилась на неё. Во-первых, я не ожидала такой резкой смены настроений, а во-вторых, любви к спиртным напиткам я за Зойкой как-то не наблюдала. Смотрела я на неё не меньше тридцати секунд, словно дожидаясь, что она скажет, мол, пошутила. Не дождалась. Да, дела. Должно было произойти что-то посущественнее, чем просто «Славка изменился».

Зойка сердито посмотрела на меня и выдала:

— Ну и чего ты на меня смотришь так, будто у меня на лбу лик святой написан? Не стала я алкоголиком, не пугайся. Но сейчас тяпнуть просто необходимо!

Я выдохнула. Вот это уже было похоже на мою прежнюю Зойку.

Послушно поднялась и пошла к буфету. Достала заветный графинчик с рубиновой жидкостью и две стопочки. Молча поставила всё это на стол и опять уселась на своё место напротив Зойки.

Сестрица, не дожидаясь, пока я разолью наливку, сама взяла графинчик и плеснула в обе стопки почти до самого верха. Подняла свою порцию и с какой-то тоской посмотрела на дно стаканчика. Не поднимая на меня взгляда, пробурчала словно сама себе под нос:

— Ну, за сенокос...

И в два глотка опорожнила маленькую посудину.

Я молча, мелкими глотками, смакуя вкусный напиток, выпила свою порцию. Поставила стаканчик на стол и уставилась на сестру.

Зойка повозила стопку немного по столу нервно подрагивающими пальцами и проговорила, стараясь не смотреть мне в глаза:

— Понимаешь, всё изменилось. Вся моя жизнь, можно сказать, пошла под откос...

Я, не утерпев, вставила свои три копейки:

— Ну, я бы на твоём месте так не драматизировала. Если разобраться, что такого уж страшного произошло?

Зойка так резко качнулась ко мне, чуть не улёгшись на стол грудью, что я шарахнулась назад, впечатавшись в стену за спиной. А сестрица зашипела, словно я ей хвост отдавила, причём не один раз:

— Что, говоришь, страшного произошло?! Да у меня весь мир перевернулся с ног на голову! Я уже не могу понять, что в моей жизни правда, а что выдумка! Чёрт побери, Васька, как ты можешь вообще жить со всем этим?! Словно всё так и должно быть?!

Лицо у неё побелело, а из глаз рвалось зелёное пламя. Ну чисто Змей Горыныч! Я попробовала унять этот просыпающийся вулкан:

— Ладно, Заяц, ты чего... Понимаю, что тебе нелегко принять... — начала было я.

Но она меня прервала, уже чуть спокойнее. Забубнила, словно читала доклад с трибуны, торопливо проглатывая окончания, точно опасалась, что я не дам ей сказать:

— Мне сны снятся странные. Я вижу три луны в небе над своей головой. Мне снятся какие-то битвы, выжженные дотла леса и городища. И все эти сны настолько реальны, что, когда я просыпаюсь утром, чувствую горечь дыма на губах. И ладно бы всё это было только ночью! Видения приходят ко мне и посреди дня! Когда я стою в очереди в магазине, мне из-за стеллажей с консервами чудится волчья морда, а в троллейбусе ловлю на себе угрюмые взгляды каких-то воинов с мечами. Я бы подумала, что схожу с ума, если бы не одно «но». — Я с любопытством уставилась на Зойку, а она продолжила, будто не замечая моего взгляда: — Я могу всё это контролировать, понимаешь?

Я честно помотала отрицательно головой.

Зойка горько усмехнулась.

— Ну чего тебе не ясно? У меня такое чувство, что всё это моё, понимаешь? Точнее, часть меня и моей жизни, словно оно всегда там было, а это я просто куда-то уходила, а сейчас взяла и вернулась. Так понятно?

Теперь мне было понятно. Правда, не всё и не до конца, но... Я так ей об этом и сказала.

— Думаю, всё просто... К тебе начала возвращаться память. Та самая, которая от предков, глубинная. Как-то так. Прости, конкретнее объяснить не умею. Вот Прасковья — та бы смогла всё тебе разложить по полочкам. А мне самой с собой бы разобраться, не говоря уже о том, чтобы ещё кому-то что-то объяснять.

Я думала, Зойка сейчас расстроится или опять впадёт в истерику. Но она как-то настороженно переспросила:

— Прасковья, говоришь?..

Я кивнула, уже чувствуя какой-то знакомый холодок в районе солнечного сплетения. Наверное, поэтому проговорила торопливой скороговоркой, словно мне было больно об этом говорить (впрочем, почему «словно»? Мне действительно было трудно говорить об этом):