- -
- 100%
- +
Князя всё ещё тянуло на приключения, на авантюры, и это несоответствие должного и желаемого мучило мужчину, лишь только он давал себе труд подумать о своей жизни. Сейчас он смотрел на исхудавшую и бледную Варвару и все отчетливее понимал, что, женившись на этой девушке, отправится в самое захватывающее приключение в своей жизни. Вот только одно расстраивало Тумановского: при всём своем темпераменте и тяге к красивым женщинам никакого влечения к дочери старинного друга он не испытывал. Образ белокурой недоступной красавицы из прошлого проклятием всплывал перед глазами мужчины.
— Право, заставили вы нас поволноваться, Варвара Александровна. Где же вы простыть изволили?
Пожав плечами, Варя сглотнула, чуть поморщившись, и спросила:
— Мне не нужно собирать вещи?
Князь подхватил стул и сел рядом с кроватью больной, положив ногу на ногу.
— Не нужно. Вы оказались правы. Но одно обстоятельство мучает меня, любезная Варвара Александровна! Откуда вам стало известно о происходящем в Студёной?
И Варя почти не соврала:
— Сон приснился, ваша светлость!
— Сон?
Девушка кивнула и потупила глаза.
— Ну, сон так сон! – князь хлопнул ладонью по колену. – Хотел порадовать вас. В нашем уезде помещики даже ананасы в оранжереях выращивают, да нынче не сезон… Харитон!
Дверь открылась, в комнату вошел слуга с крошечным лукошком, полным сочной клубники, и с поклонном передал его хозяину.
— Вот, лакомьтесь на здоровье! Свежайшая! – Петр привстал и поставил лукошко на колени Вари. – А мне пора. Дела, знаете ли!
— Благодарю, Петр Кириллович! – непрошенные слезы набежали в уголки глаз. Ей никогда не делали таких волшебных – как в сказке – подарков. – Это чудо какое-то!
Задохнувшись от безмерного счастья, что излучали необыкновенные глаза, Петр засмущался и торопливо вышел, растерянно буркнув:
— Не стоит благодарностей!
Ягоды красовались своими сочными бочками, и Варя почти чувствовала их необыкновенный вкус. Она уперлась руками и попыталась подтянуть тело повыше, чтобы удобнее было есть, но неосторожное движение опрокинуло лукошко, и клубника посыпалась на пол. Вернее, посыпались бы, если бы Варя не охнула и не сделала что-то, чего объяснить никогда не умела. Ягоды зависли на ладонь от пола, пока девушка соображала, как вернуть их в лукошко.
Тихонько отворилась дверь, и в комнату заглянула одна из служанок, держащая на подносе фарфоровый чайник, пускающий из носика ароматный пар. Она сделала шаг и тут увидела ягоды, замершие в воздухе, вскрикнула и выронила поднос. Россыпь ягод разлетелась по полу.
Тут же откуда-то прибежала раскрасневшаяся Глаша, принялась отчитывать служанку, помогать ей убирать разбившуюся посуду, вытирать лужу горячего чаю, при этом кидая обеспокоенные взгляды на хозяйку. Но Варя не вслушивалась в перебранку девушек. Она в который раз безотчётно применила силу, которая три месяца назад влепила в стену над головой графа Волынского, вдовца пятидесяти четырёх лет, кашпо с каким-то особо ценным или редким сортом герани. Старый негодяй осмелился обслюнявить ей рот своими жирными после званого обеда губами и ущипнуть за грудь, гадко хихикая в ухо:
— Договоримся, Варвара Александровна? При вашем-то бедственном положении выбирать не приходится?
Тётя вывезла её и сыновей к баронессе фон Тешен, которая редко наезжала из заграниц, но была с Анастасией Григорьевной близко знакома, а потому о проблемах в семье подруги была наслышана. Скандал удалось замять, хотя развратник Волынский и пытался кричать о том, что, мол, Шупинская – ведьма, но его знали слишком хорошо, чтобы сразу поверить. Однако слухи поползли, охотно подхватываемые матерями девиц на выданье, обрастали гнусными подробностями. Слишком мешала юная Шупинская другим дебютанткам.
В минуты злости или испуга что-то будто лопалось у Вари в голове, застилало глаза розовой пеленой и далее брало дело в свои руки – швыряло посуду, втаскивало крошечных котят из-под тележных колёс, двигало мебель, ловило упавшие предметы. И ладно бы дело ограничивалось только этим! Судьба, словно желая сделать жизнь девушки совсем уж невыносимой, отсыпала ей и других даров, о которых Варя вовсе не просила. Призрака умершего человека она увидела всего через несколько месяцев после падения со скалы. Они с отцом отправились на ярмарку, где Александр Шупинский обещал купить дочери новую кожаную чересплечную сумку, в которой удобно было бы носить альбом и карандаши. Он деловито нырял сквозь толпу, крепко держа Варю за руку, но возле зрителей, хохочущих над выкрутасами балаганного Петрушки, слегка замедлил шаг. Александру нравились подобные зрелища, а вот дочка его не очень любила носатую куклу или Петра Петровича, как порой звал его отец. Он казался ей слишком страшным и грубым, поэтому она отвернулась и столкнулась глазами с растерянным взглядом хорошо одетого подростка, чей щегольской меховой картуз с лаковым козырьком едва держался на затылке. Незнакомый паренёк одну руку прижимал к животу, а другой указывал на что-то позади девочки. Варя испуганно прижалась к отцу, который приобнял дочку за плечи, но от представления не отрывался. Спустя несколько минут истошный женский крик всколыхнул толпу:
— Убили! Божечки! Барчука убили! Люди добрые! Убили-и-и-и!
— Варюша, давай я отведу тебя к тёте в карету! – отец обеспокоенно наклонился к дочери.
— Папенька, а я его видела!
— Кого, душа моя?
— Мальчика.
Но отец не успел ни расслышать, ни осознать услышанное. Толпа, сдвинутая с места любопытством и отчасти страхом, стала оттеснять Александра с дочерью, давить, и Шупинский ринулся выбираться из людского потока. Чуть позже, когда они возвращались домой, а тётя и отец обсуждали убийство младшего Колмогорова, Варя громко заявила:
— А мальчик этот мне рукой указывал.
— Какой мальчик? – тётя наклонилась поближе.
— Колмогоров, мёртвый который. За живот держался и пальцем указывал.
— Ах, полно тебе, Варюша! – отец обеспокоенно взглянул на сестру. – Как ты могла его видеть? На ярмарке столько народу, столько шуму, вот тебе и привиделось!
— Нет, папенька. Я такой картуз только у этого мальчика и видела.
— Это все ваши экспедиции, ночные посиделки и взрослые книжки, Саша! Ты совершенно не считаешься с возрастом Вареньки! – Анастасия Григорьевна ещё ниже наклонилась к племяннице. – Милая, ты даже не представляешь, что я тебе купила у мадам Фурне! Вот в этой коробочке дожидается.
Шупинский вечером обстоятельно поговорил с дочкой. Имея ум пытливый и наблюдательный, Александр никогда не упускал возможности докопаться до сути. Именно благодаря этой своей наклонности научил он Варю не бояться странных предметов в темноте, грома и молнии, зверей и птиц, неожиданно выскакивающих из зарослей. Но сейчас необъяснимая природа видений Варвары немного пугала и самого отца. Главное, что не давало покоя Александру Григорьевичу, – меховой картуз, коих отродясь не водилось в их уездном городе. Колмогоровы недавно вернулись из столицы, вот младший сын и выгуливал обнову на ярмарке. Варя не видела сам труп. Отец почти сразу отвел её в карету, к тётке, а сам решил выяснить, что случилось. Меховой картуз держался на затылке юноши, сползшем по стене городской аптеки. С того вечера и разговора с дочерью Шупинский стал ещё более внимательно относиться с к тому, что говорила Варя. Он и ранее был ей лучшим собеседником, чутким слушателем и настоящим другом. Теперь же, когда дочь начала демонстрировать необычайные способности, дал себе слово не упускать ничего из её взросления и развития.
***
Отогнав от себя тревожащие воспоминания, Варвара Александровна с сожалением смотрела на рассыпанные ягоды. Она не поговорила с князем о Фросе. Бедняжка, всеми уже забытая, лежала в земле за оградой кладбища, и такую несправедливость Варя снести не могла. За окном, зацепившись коготками за перекрестье деревянной рамы, сидела желтогрудая синичка. Она смотрела прямо на Варю. Девушка улыбнулась, кивнула, и птаха спорхнула с места.
Неделю спустя две женских фигурки замерли у застывшего земляного холма за оградой деревенского кладбища. Варя развязала полотняный мешочек и достала простенький нательный оловянный крестик без веревочки, нагнувшись, положила его между мёрзлыми комьями, выпрямилась и принялась молиться. Глаша всё оглядывалась по сторонам, качая головой, но никого не заметила.
— Не дело, не дело, барышня! – ворчал Степаныч, помогая девушкам и закрывая за ними дверь кареты. – Батюшка отпеть должон, а так пустая всё затея. Вот как.
Из-за старого тополя на большак выехали сани, запряженные мохноногим черным жеребцом. Жена старосты – Марфа, самолично правившая норовистым конём, с ненавистью смотрела вслед удаляющейся карете.
ЧАСТЬ II. Дунины посиделки
ГЛАВА 1
— Это уж как барин решит! – миловидная Устя смахнула согнутой ладонью сухой горох в глиняную миску. – Давеча батюшка обещался позволения испросить и опосля княжеской нашу свадебку и отгулять. Семён уж и тройку снарядил —коренного да пристяжных один к одному подобрал — хвастал мне. Матушка глянуть позволила.
— Батюшка, матушка! Сама-то, чай, не терпишь в чужой дом уйти! – чернобровая и черноглазая Дуня, считавшаяся одной из красивейших девиц Студёной, перекинула с плеча на плечо роскошную, цвета воронова крыла косу.
Отец её, Пантелей Еремеич, куплен был покойным хозяином в Малороссии, и южная кровь искусного кузнеца, особо ценимого за умение быстро и добротно подковать любого коня, вылилась в итоге в девятерых детей и звание самого удачливого кулачного бойца в округе. Против него боялись выходить даже молодые соперники, и старый князь Тумановский щедро отсыпал своему Пантелешке от выигранных ставок, немало способствуя росту благосостояния большой семьи. Люди поговаривали, что Пантелей кровей не русских, а басурманских, а не то и вовсе цыганских, уж больно кудреватый и темнолицый. Пел так, что птицы заслушивались, а уж с лошадками шептался, куда там бывалому возчику! Без надобности и в кузню не совались – верили, что нечистый помогает Пантелею делать самую тонкую, самую трудную работу.
Любимая дочь кузнеца – Евдокия Пантелеевна, осталась последним ребёнком, не обзаведшимся пока собственной семьей, и отец не торопился выдавать её замуж, придирчиво разбирая достоинства и недостатки каждого жениха. Да и то сказать, желающих заполучить в жёны статную красавицу было немало. Тумановские редко вмешивались в матримониальные планы своих крепостных, предоставляя людям свободу в делах сердечных, однако засидевшаяся в девках Дуня, сама того не желая, или желая, но тщательно тая брачные замыслы, стала весьма раздражать жителей Студёной, имеющих сходного возраста дочерей. Кое-кто уже подумывал пожалобиться Петру Кириллычу. Вот и сейчас Устя кинула злой взгляд на вьющийся у изящного ушка чёрный локон – Дуня вся была соткана из милых мужскому сердцу прелестей. Полные сочные губы, нежный румянец на чистой гладкой коже, соболиные брови, одним своим легким движением вышибающие дух из впечатлительных ухажёров, – как не завидовать этакому-то богатству? Переняв от отца глубокий красивый голос, кузнецова дочка смело выходила в хоровод и запевала звонко, привлекая в круг праздных зевак. Пела она даже в самую жаркую страду, перевязывая снопы или сгребая сено. Устинья же петь отродясь не умела.
— Отчего же не терплю? – будущая невеста вскинула подбородок. – Я не ты, в женихах как в сору не роюсь! Сёмочка мне по сердцу! Домовитый он, да и на других, – в этом месте Устя выразительно посмотрела на дочь кузнеца, – глаза не пялит.
Две других девушки – Маруся и Василиса, чуя назревающую ссору, замерли и только переводили взгляды с одной подруги на другую. Устя тоже считалась красавицей и отменной работницей, завидной невестой.
— Ишь! Не пялит! А кто мне надысь руки заламывал да к дровнице прижимал? Уж не он ли, соколик твой?
Лицо Усти пошло багровыми пятнами, но она дала себе время остыть, прежде чем нанесла ответный удар:
— Знамо дело, всяк в деревне тебя жмёт, да и куда деваться – замуж не идёшь, так хоть потешиться! С чего мне на Сёмушку обиду держать, коли дружки его того же самого отведали? Мужик он. Опосля свадьбы меня жать будет.
Маруся и Василиса даже с лавки привстали, чтобы не пропустить ни одного движения, ни единого словечка. Однако Дуня громко захохотала, хлопнув Устинью по плечу:
— Ох, подруженька! Каждое лыко в строку! Уморила!
Напряжение разом спало, хоть не ушло окончательно, и девушки продолжили разбирать горох, дожидаясь, когда взрослые дадут им, наконец, спокойно погадать. Святки были в самом разгаре, по домам ходили ряженые, испрашивая у хозяев пирогов и бражки. Считалось, что чем более одаришь просителей, тем больше грехов со своей спины на них скинешь. А меж тем Дуня продолжала:
— Жать бабу-то умеючи надобно, девоньки. Не всяк муж — умелец. Иная и взвоет после свадьбы, что собака цепная, да куда деваться! Тут от мужика умение надобно, это не сопли рукавом отирать.
Не желающая сдаваться Устя, буркнула:
— Уж ты-то ведаешь, небось, как надобно!
— Ведаю! – мечтательно улыбнулась Дуня. – Есть и у меня дружок сердечный. Уж как загребёт в охапку, как поцелует в уста, так и сердечко вон!
— Это какой же дружок? – не сдержалась Василиса, подавшись вперёд.
— А уж такой, Васенька, какой тебе и в снах не являлся! – подружка медленно облизала губы, заворожённые девушки затаили дыхание, ожидая новых подробностей.
Но тут в горницу ввалился изрядно хмельной Пантелей Еремеич, крепко прижимающий к себе худую и выглядящую гораздо старше своих лет бессловесную супругу.
— Что разнюнились, краснощёкие? Воля вам вышла, к своякам идём. Чай Святки — не пост! Токмо баню не запалите с гаданиями, а то за косы оттаскаю! – и кузнец расхохотался над своей шуткой. – За полночь приду, чтобы духу вашего не было! Слыхала, Дунька?!
— Слыхала, батюшка! – улыбнулась девушка пьяному родителю.
Как только хлопнула дверь сеней, горох безжалостно и безо всякого разбору был ссыпан обратно в мешок и закинут за печь.
— Петуха тащить? – возбуждённо спросила Дуня подружек.
— Колечко! – крикнула Василиса.
— Нет уж, неси петушка! – возразила Маруся.
— А давайте-ка по полешкам погадаем, а? Кому какой жених выпадет.
— Так твой-то известен! – фыркнула Вася в лицо Усте. – Чего гадать-то?
— А того, что Дунькиного суженого выгадаем! А, Дуняша? Боязно, что правду выпытаем?
— Вот ещё! Идём во двор, полешки так полешки!
***
Глафира с явным неудовольствием наблюдала, как барышня убирает за ухо с таким трудом завитые букли.
— Это что же вы, Варвара Александровна, вовсе меня не цените? Или ваши хранцузские куаферы лучше моего волосы чешут?
Варя недовольно поморщилась:
— Полно, Глаша! Перестань говорить деревенским языком. Мало книжек читала? С каждым днём ты становишься всё более похожа на дворовую девчонку. Что за нелепость?
— Дворовая и есть, – вдруг потупилась горничная. – Вон у князя прислуги сколько, повенчаетесь и выгоните меня. И локоны спрямили напрочь. Кому я, косорукая, пригожусь?
Поведение Глаши вот уже неделю беспокоило Варвару, но никакие заверения и утешения на горничную не действовали, она уверовала, что, став замужней дамой, хозяйка выгонит верную служанку вон.
— Ну что ты! Я хочу попроще, Глаша. Греческого такого знаешь, с лентами. Или вовсе косу, как ты плести умеешь, от височков. Никто подобного не сделает!
— Скажете тоже, барышня! – горничная немного успокоилась. – А и давайте косу! Святки же, самое веселье! Эх! Вот бы Анастасия Григорьевна куда в гости уехала, ведь не даст погадать, ей бог не даст! – Глаша разбирала прежнюю прическу и, бережно разделив медовые волосы на проборы, принялась плести замысловатую косу.
— А мы дверь запрём! – Варя хитро прищурилась, глядя на Глашино отражение.
— Верно! Вы как хотите? Ярым воском ли зеркалами? Зеркалами? Да что вы, барышня, меня путаете! – горничная резко остановилась. – Вам ли суженого не знать. А мне боязно, вдруг какой немощный выглянет.
— Хм, так я за тебя и посмотрю. Можно так? Мне не страшно ни чуточки.
— Уж и не знаю… Имя мое разве только назовёте…
— Назову, назову, заплетай быстрее!
Через десять минут Варя довольно кивнула.
— Экая ты мастерица, Глашенька! Неси свечку!
Девушки торопились, чтобы успеть до прихода тётушки, которая ведь непременно заглянет, чтобы напомнить об ужине.
Напротив большого зеркала было приставлено к спинке стула второе – ручное, зажжена свеча, и Варя принялась всматриваться в бесконечно множащиеся зеркальные отражения.
— Да не молчите, барышня, спрашивать надобно!
— Суженый Глашин, ряженый, покажись!
— Не частите, Варвара Александровна!
— Суженый… Глашин… ряженый… — медленно принялась выговаривать Варя, раз за разом засматриваясь на колышущийся свечной огонёк.
Вдруг пламя взвилось, испустив струйку тёмного дыма, и в зеркальном коридоре показался мужчина со светлыми, чуть вьющимися волосами, короткой опрятной бородкой и густыми красивой формы усами.
— Вижу! – сдавленно пискнула Варя, схватив горничную за руку. – Русый, с бородой и усами, высокий. Молодой, Глаша, видный какой!
— Богатый? – с замиранием сердца смотрела на барышню Глафира.
— Ой, пропал! И лица рассмотреть не успела! – расстроенно проговорила Варя.
Обмахиваясь передником, горничная опустилась на стул.
— И то, Варвара Александровна, с вами и гадать – покой терять!
— Ты еще меня ведьмой назови!
— Да уж не ведьма, знамо дело, ворожея, – Глаша сложила брови просительным домиком. – Гляньте ещё разочек, барышня, вдруг покажется побольше?
Варвара улыбнулась и принялась всматриваться в отражение, приговаривая и подперев кулаком подбородок. Чуть заскучав, не заметила момента, когда зеркало заволокло чёрным дымом, расступившимся посередине. Лицо мужчины на этот раз было скрыто в невесть откуда набежавшем непроглядном тумане. Но вот он притянул к себе девушку в красивом синем сарафане и расшитой узорами рубашке. Мужская ладонь стыдно прошлась по полным грудям, зацепилась мизинцем за яхонтовые дорогие для обычной крестьянки бусы и сдавила горло. Тонкие женские руки взметнулись к шее, крупные красные бусины потекли ручейком вниз, тёмная блестящая коса повисла на плече. Тело незнакомки дрогнуло и осело вниз. Мужчина постоял ещё какое-то время, нагнулся, вытер окровавленное лезвие ножа о расшитый рукав девичьей рубашки и пропал.
— Что же, что же, барышня? Кто там! – нетерпеливо спрашивала Глафира, заметив, как изменилось лицо хозяйки. – Этак и помереть можно со страху-то. Что там?
— Смертоубийство будет, Глашенька! – Варя развернулась к собеседнице, роняя купные слёзы с ресниц. – Непременно будет! Господи!
***
Мать была чудо как хороша на этом портрете. Художник сумел уловить её зарождающуюся улыбку, которой она усмиряла самых буйных спорщиков, и чудный оттенок глаз, напоминающий болотную густую тину. Как у Вареньки. Да, вот она уже и Варенька. Пётр усмехнулся и положил миниатюру на место. Девочка совсем, дерзкая непоседливая егоза. И как он решился жениться на такой, если всю жизнь в каждой женщине искал вторую Елизавету Тумановскую, с её царской осанкой, молочно-белыми плечами и умением одним своим появлением вносить сумятицу в мужские умы? Византийской принцессой звал её отец, не думавший в присутствии жены даже посмотреть на других женщин. После вторых неудачных родов, когда его обожаемая Лиза чуть не отдала богу душу, Кирилл Тумановский чуть не убил самого лейб-медика, требуя железных гарантий жизни любимой. Врач проблеял что-то о том, что княгине больше нельзя беременеть, и тихо вынырнул из медвежьих объятий оцепеневшего князя. Сын, находящийся подле отца и ещё не вполне понимающий, о чём ведут речь взрослые, испугался, расплакался навзрыд, полагая, что матушка при смерти. С тех самых пор Пётр стал относиться к матери, как к божеству, и начал бояться любого медицинского вмешательства в здоровье близких. Безотчётный страх он испытал и тогда, когда Варя занемогла и слегла в лихорадке.
Варя…
Князь мотнул головой и встал, разглядывая себя в зеркале. Приглашены гости, уже приготовлены комнаты, нужно проверить, всё ли учтено и подано. Пётр взглянул на неоконченное письмо управляющему, вздохнул и мысленно сосчитал дни до возвращения Алексея. Скорее бы уж! Прикоснувшись к ручке двери, мужчина успел вовремя среагировать и сделать шаг назад – в комнату ворвалась Варвара Шупинская, и её лицо не сулило князю никакого спокойствия
***
— Ой! – Маруся поглаживала гладкое, без единого сучка сухое полено. – Ровненькое! Красивый будет! – она прижала предвестника счастливого замужества к груди, замотанной теплым платком – стоял приличный морозец.
— Моя череда! – Васёна отвернулась, сунула руку в дровницу, вскрикнула и вытянула полено, тут же бросив его наземь. В большом пальце, выдавив капельку крови, красовалась приличная заноза. – Как же? – всхлипнула девушка, поддела и вытащила щепу, принялась посасывать ранку. – Не пойду об этом годе замуж! Удавлюсь— не пойду!
Засмеявшаяся Дуня зажмурилась, выбрала и потянула полено на себя. Девушки умолкли, испуганные увиденным: по гладкому древесному боку жуки выгрызли кривоватый крест, да и ладно бы только это – чуть ниже пугающего знака красовался обломанный сук, весьма напоминавший формой рукоять ножа. Дуня сглотнула и тут же засмеялась.
— В попадьях мне ходить! Вот радость-то!
Но никто не разделял нарочитого веселья. Устя опустила масляный фонарь:
— Идёмте ужо в баню, петуха пустим, чего взялись с этой дровницей, будто других гаданий не ведаем. Идёмте, подруженьки! – и она подтолкнула девушек по очереди в спины.
В бане они затеплили свечи, расстелили старую скатерть и разложили на ней зерно, золу, пару медных копеек, налили в миску воды.
— Пойду за петухом! – поднялась с колен Дуня и выскочила в предбанник.
— Видали, что ей за полено выпало? – с волнением заглядывая в лица подруг спросила Маруся. – Никак помрёт, муж-то. Вдовой останется.
— А чего плохого во вдовьей доле, коли богата? Другого найдёт. Дуньку, хоть вдовую, любой за себя возьмёт, – угрюмо откликнулась Устя. – Зеркало! Зеркальце забыли, как же! Побегу-ка!
Время шло, Василиса не выдержала:
— Уж не к соседям ли пошли, дуры пропащие, пойду кликну. Не спи! – толкнула она клюющую носом Марусю.
Девушка зевнула и потерла глаза, а в следующий миг подскочила от страшного крика. Плотнее запахнув зипун, она выскочила из бани и побежала на голос Василисы, которая всё кричала и кричала.
Прямо перед сараем, раскинув руки в стороны, лежала Дуня, а вокруг неё, по дурости склёвывая янтарные бусины, выхаживал растерянный петух.
ГЛАВА 2
Жеребец почуял звериный запах, повёл головой, заплясал, заволновался.
— Ну-ну, Булат! – похлопывая коня по шее, Тихонов оглянулся: волки трусили сзади, не отставая, в жёлтых глазах светился лютый голод. – Всякого зверья видывали! Не чета заморышам этим!
Мужчина осмотрелся, замечая серые тени, идущие в обход, нагнулся и спокойно попросил:
— Вывози, родимый!
Перекупить этого коня пытались многие. Вороной с удивительно красивым изгибом шеи прославился злобным нравом и крепкими жеребятами, ни один из которых не пал. Но только хозяина слушался шелкогривый буян беспрекословно, только с его рук подбирал чуть подсоленные горбушки и кусочки колотого сахара. Вот и сейчас, спасая себя и седока, взрывая мощными копытами слежавшийся снег, Булат мчал к усадьбе, оставляя позади голодных волков. Однако и серые хищники просто так сдаваться намерены не были: одинокий всадник посреди лесной дороги – слишком заманчивая добыча. Отчаяние гнало стаю по незаметным тропам, и когда Тихонов свернул, следуя легкому повороту просеки, крупный бурый зверь сиганул с пригорка, метя в конскую шею, но не долетев совсем чуть-чуть. Булат слегка сбавил шаг, попятился и расплющил копытами волчью морду, а потом рванул вперёд, оставляя на снегу красные оттиски подков.