- -
- 100%
- +
***
Ступая чинно и придерживая племянницу, которая все пыталась взять с места в карьер, Анастасия Григорьевна внимательно всматривалась в лицо ожидающего их внизу князя. Он стоял у первой ступеньки лестницы и не сводил глаз с Вари, вот только не видела женщина в этих красивых очах ни восторга, ни желания, ни особой радости, разве что удивление и чуточку довольства: невеста выглядит достойно. Они в имении месяц, а никакого намёка на чувства так и не получили. Теперь же, когда по косвенным признакам стало ясно полное равнодушие князя к Варваре, оставалось лишь дождаться официального решения. Что ж, соберутся, уедут, и вся недолга! Госпожа фон Бедкен вскинула подбородок, и по лестнице две представительницы древнего рода Шупинских спустились истинными королевами.
— Варвара Александровна. Свет ясный! – опередив протянувшего было руку князя, рванул к девушке уездный ловелас и герой девичьих снов Михаил Тятюшев, видный блондин с напомаженным вбок коком, который, впрочем, совсем не портил живого и весьма приятного лица с беспокойными серыми глазами. Еще несколько развеселых годочков и то, что можно было принять за неловкую посадку атласного жилета, превратится в выдающийся животик, но пока мужчина выглядел довольно стройным.
— Позвольте ручку, Анастасия Григорьевна! Впечатлён! Впечатлён! Богини! – от улыбки недавнего знакомого у Вари немного отлегло от сердца. Обрести еще одного, кроме тетушки, союзника на сегодняшний вечер она и не чаяла.
Множество внимательных взглядов сосредоточились сейчас на весьма многообещающем конфузе – князю перебежали дорогу, увели гостью, по слухам, невесту, а та и не против! Кое-кто принялся обмахиваться веером, сгоняя жар от предвкушения скандальной истории. Тумановский славился нелюдимостью и пренебрежением к устоям общества. А оно мечтало ему нахлестать за то по щекам. Чем не случай? Чувствуя спиной, как нарастает гул пересудов, Пётр шагнул наперерез сопернику и, ощутимо приложив того плечом о плечо, протянул Варе согнутую в локте руку:
— Прошу.
Поняв, что снова допустила промашку и заметив, наконец, неодобрительные взгляды гостей, толпящихся перед лестницей, Варвара Шупинская вцепилась в князя с такой силой, что он чуть не ойкнул от неожиданности.
— Что же, гости дорогие, пожалуйте к столу! – громогласно объявил Тумановский и первым прошел в распахнутые двери зала приёмов. Варвара не видела, но еще пара глаз следила за ней с восхищением и без примеси зависти или раздражения – Алексей Ильич, повинуясь безотчётному любопытству, выскочил-таки посмотреть на княжескую невесту при полном параде. А ведь всего за чаем и забежал на кухню. Тихонов проводил глазами светло-жёлтый шелк, сглотнул и медленно, словно боясь расплескать впечатления, вернулся назад, но остановился.
— Беда! – проворчала наблюдающая за ним Агафья, отвешивая сочный шлепок по затылку проштрафившегося помощника. – Кабы барышня была, а то кобылка резвая. Тётка, та вот хозяйка, да больно стара. Ох, беда… Ляксей Ильич! – окликнула повариха замершего в дверях управляющего. – Пирога мясного откушай, всё одно со стола есть не станут.
Стряхнув с себя волнующее оцепенение, Алексей улыбнулся пожилой женщине.
— Отчего же не станут? О твоих пирогах чуть не всю губернию слава.
— Так уж знамо дело, зелена вина перепьют, не раз уже бывало. Три дня подъедать будем. Бери, на-ко, голодный ить! Да и штофчик твой заветный дожидается. Али разлюбил мою наливочку?
— Штофчик весьма кстати, да. Спасибо, Агафьюшка, кабы не ты, ног не волочил бы! – управляющий отошел в угол, где был устроен столик, не мешавший передвигающейся по кухне челяди.
— А всё потому… – повариха слизнула с деревянного неглубокого черпака соус. – Соли мало! А всё потому, мил друг, что бобылём живёшь. Вон, у Вороновых девка растёт – осемнадцатый годок пошёл, ткни – сок брызнет! Все глазоньки об тебя истёрла, горемычная. И не смотри, что захудалые дворяне, дворни всего-то с пяток, зато детишек родит крепеньких и за хозяйством ходить будет лучше иных.
— Эка ты хватила! Как же я от тебя к другой бабе переметнусь? – с притворным возмущением вскинул брови Алексей. – Нет уж, присушила, прикормила, теперь ни ногой от своей Агафьюшки не ступлю!
— Ой ли! – покачала польщенная Агафья головой. – Гляньте-ка, люди добрые! Не ступнёт он! Я не я буду, коли на Красную горку не оженю тебя!
***
Глаша с большим трудом застегнула последнюю пуговку на васильковом платье, честно выигранном у барышни на спор. Мадам Ферье обшивала небогатых дворян и хорошо знала цену своим услугам. Добротная одежда, красивые, но не вычурные шляпки, практичные салопы и пелерины, которые можно носить лет пять, а то и более, сделали ей несомненную славу у рачительных матерей семейств. Но это платье было из числа тех, что «француженка», рождённая в Кракове в семье самых что ни на есть поляков, изредка создавала по настроению, потворствуя своей артистической натуре. Варя влюбилась в него сразу, как увидела, а Александр Григорьевич, уставший ждать дочь в карете и обнаруживший ту застывшей перед узенькой витриной, понял, что перекладывать камин в гостиной в ближайшие два, а то и три месяца встанет ему не по карману.
Крестьянская косточка оказалась шире дворянской: платье сильно жало в груди, опасно потрескивал на спине и в подмышках, но Глаша готова была не дышать, лишь бы почувствовать себя благородной барышней. И всё же, основной причиной судорожных коротких вдохов была не одежда, а странное волнение, усиливающееся с каждой минутой. Будто кто дал девушке пригубить колдовского заговоренного зелья. Отмахиваясь от непонятного тумана, Глафира отошла от зеркала крутанулась на месте, полюбовалась ещё, перекатилась несколько раз с носка на пятку и решительно направилась к двери. Пусть хоть одним глазком, но посмотрит на княжеское застолье, пока гости еще не пьяны и не принялись расползаться по дому. Да и поесть не мешало бы. Она как раз спускалась по задней лестнице, как навстречу, продолжая смеяться какой-то шутке, выходил из кухни так испугавший её пару часов назад незнакомец. Русые волосы, красивая бородка и густые усы делали его похожим на русского богатыря, что видела горничная в рисунках какой-то Вариной книги. Волнение от встречи окончательно закружило голову, перебило дыхание. Глаша попыталась вдохнуть глубже, поперхнулась, раскраснелась и закашлялась так, что брызнули слёзы. Алексей подскочил к девушке, норовящей упасть с лестницы, подхватил под локоть и постучал по спине. Глафира, наконец, вздохнула во всю глубину лёгких и… предательский треск ткани разрушил всяческие надежды на приятное знакомство. Она отпрянула к стене, стараясь не показывать разъехавшийся шов, бочком побежала вверх, даже не понимая того, что говорит ей красавец-мужчина. Запершись у себя в комнате, Глаша упала на кровать и проплакала без малого полчаса, пока не иссякли горестные слёзы.
Алексей постоял у двери горничной пару минут, вслушался в рыдания, пожал плечами и направился к себе во флигель, рассуждая о непостижимой сути женщин, которая все больше удивляла его, понимающего толк в многих довольно сложных вещах.
***
— Не выдаст? – мать с любовью прочёсывала деревянным гребнем иссиня-черные длинные волосы дочери и снова заплетала их в тугую косу. Походила растрёпой перед сочувствующими и хватит. Пора дело делать.
— Стёпка-то? – фыркнула Дуня. – Куда ему – жилка тонка! Да и знает, пёс, что и его с собой утяну.
— С под окон-то ушёл?
— Давно. Как сарафан скинула, так и сбежал, – хохотнула дочь кузнеца, но тут же стала серьёзной. – Скоро ли, матушка?
—Погоди, по Устьке, поди, воют, не ровен час, к нам завалятся.
— Ништо! Грех тятькин, не наш.
Они выждали какое-то время, посидев в едва освещаемой лучиной избе, а потом Дуня засобиралась.
— Потуже платок-то перевяжи. Вот, ага, чтобы только глаза. Ну, с богом, доченька! – женщина троекратно перекрестила надевающую валенки девушку. – Я тебе там и веточку воткнула, где ямка-то. Прямо под камушек и скидовай.
Евдокия Пантелеевна кивнула и, не оборачиваясь, вышла в ночь. В кузне она первым делом проверила все полки, хотя и понимала – отец прятать на виду не станет. Еще полчаса она шарила под горном, разгребала золу, ощупала наковальню и землю под ней, перебрала заготовки, освобождая большой ларь, истыкала железным прутом все углы и со злости несколько раз топнула ногой:
— И-и, батюшка, шутковать вздумал? Всё одно найду!
Оставалась только подклеть, заваленная всяким барахлом. Потерев застывающие даже в варежках пальцы, Дуня открыла дверь и методично принялась разбирать многолетние завалы, пока, вытаскивая обломанную косу, не звякнула ржавым металлом обо что-то в земле. Скинула рукавички и нащупала небольшое сварное кольцо, тайная дверца поддалась с первого раза, и Дуня извлекла из крошечного подпола кованый сундук и небольшой – в три кулака, горшок, наполненный монетами.
— Век помнить буду, отец родной! – довольно засмеялась Дуня и вынула из-за пазухи мешок, в который стала укладывать находку.
В последний момент она не выдержала и, поддев кованые запоры, открыла крышку сундука, а потом запустила пальцы в свитые комом украшения – серьги, кольца, цепи и ожерелья. Пошарив немного, она потянула вверх круглые холодные бусины, и в лунном свете, пробивающемся через щербатые стены подклети, алым отблеском сверкнули яхонты.
— Истинная кровь! – облизнув пересохшие губы, произнесла девушка и спрятала бусы за пазуху.
ГЛАВА 4
Первые четверть часа, пока гости устраивались за столом и принимались за закуски, Варя плохо понимала, что ей говорят и что спрашивают. Невидимая толстая шапка приглушала звуки, делала неразличимыми слова, и никакие тётушкины щипки и толчки прийти в себя девушке не помогали, потому что прямо напротив неё, у стены, стояли двое крестьян: видный смуглый мужчина, с буйными черными, кое-где тронутыми сединой кудрями, и девушка с испуганными глазами и раскрытым в удивлении ртом.
— Так вот, видите ли, любезная Анастасия Григорьевна, торговать девок по ста рублей, это уже грабёж! Добро бы мужика с ремесленным устройством, тут и четырех сотен не жалко, но девок? Куда её, эту девку в хозяйстве приспособить? Сначала она слишком слаба или ленива, потом она беременна, потом кормит и так постоянно! Нет, я решительно не понимаю нынешних цен! – тучный помещик, сидевший напротив тётушки, возмущенно воткнул вилку в лежащий на тарелке сочный кусок мяса. – Кому сдались эти девки, кроме персон с известными интересами? Что прикажете с ними делать?
— Отпустить? – ни с того ни с сего выпалила Варя, и её реплика прозвучала слишком неожиданно и громко, чтобы остаться незамеченной.
Гости замолчали, уставившись на дерзкую девицу, а тучный помещик, имени которого Варвара не знала, громко захохотал, словно услышал занятную шутку.
— Право, голубушка, осталось только отпустить! Ах, как хорошо сказано, ах-ха-ха!
Анастасия Григорьевна побелела лицом, а князь, мысленно послав на голову девушки несколько проклятий, встал и, обращая внимание публики на себя, громко произнёс:
— Должно быть, вы уже не раз задавались вопросом, что в усадьбе делают очаровательные родственницы моего друга, Александра Шупинского. – Пётр выдержал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. – Настала пора открыто заявить, что мы с Варварой Александровной помолвлены и с высочайшего разрешения государя намерены венчаться. Прошу, душа моя! – князь подал руку невесте, вынуждая подняться с места.
Помедлив пару секунд, Варя вложила свои пальцы в ладонь Тумановского и встала во весь рост, пытаясь улыбаться как можно приветливее.
— Прошу кричать виват даме моего сердца! – шутливо приказал Пётр Кириллович, и слуги тут же бросились наливать и доливать вино гостям.
Поднесла к губам хрустальную рюмочку и Варя, только вот выпить не смогла, наблюдая, как по праздничному столу катятся рубиновые бусины. Одна подкатилась к самому краю и со звонким стуком упала на пол.
— Ну, теперь Варвара, держись только! – наклонилась Анастасия к севшей на место племяннице. – Перемоют косточки твои добела в каждой гостиной, – она заметила отсутствующий взгляд девушки и крепко сжала холодную ладонь. – Милая, сейчас танцы будут, мазурку никому не обещай – невеста уже, а вот в полонезе пройдись с князем и с кем-нибудь солидным. Да вот хоть с доктором – Иваном Степановичем, вон он, в старомодном фраке, видишь? Уж я его подговорю.
Полные муки тихий стон прервал пылкий монолог: Варвара была сама не своя.
— Да ты в себе ли? – тётка быстрым движением коснулась лба девушки и нахмурилась. – Дурно? Что? Да не томи, Варя!
— Дурно, тётушка, – младшая Шупинская не лгала – комната вертелась у нее перед глазами, к горлу подступала тошнота, мертвые стояли прямо за спинами напротив сидящих гостей и девушка старалась не чувствовать запах крови. – Боюсь, упаду.
— Все только и ждут твоей оплошности, мон ами! – начала волноваться Анастасия Григорьевна. – Вытерпи, умоляю, вытерпи хоть с полчаса и от меня ни на шаг!
За беседой женщин наблюдал Пётр, и от его внимания не ускользнула ни бледность невесты, ни её затравленный взгляд, никак не соответствующий счастливому моменту. Князь неожиданно поднялся и дал знак Харитону. Мажордом вышел в танцевальную залу, и оттуда понеслись звуки популярного в тот год романса.
— Танцевать! – громко хлопнул в ладоши хозяин. – Святки как-никак, пора веселья! – при этом взгляд говорившего не сходил со всё более бледнеющей Варвары. – Анастасия Григорьевна, вы позволите?
Госпожа фон Бедкен внутренне напряглась: несмотря на несколько недель, проведенных под крышей князя, она так и не сумела раскусить этого мужчину до конца, но никаких иллюзий на его счёт не питала. Ей всё более непонятными казались мотивы поступков Тумановского, и все более авантюрной затея с женитьбой. Интуиция подсказывала Анастасии, что её Варенька хлебнет горя с этаким-то мужем. Она улыбнулась и кивнула, Пётр протянул ладонь невесте. Стараясь не выдавать своего состояния, Варя поднялась и задела пальцами лежащую через край вилку. Тетка задержала дыхание, однако металлический звон потонул в шуме разговоров и неловко отодвигаемых стульев некоторых, не сильно трезвых господ.
— Один танец, мадемуазель Шупинская, всего один, и вы сможете опереться на свою тетушку в каком-нибудь уютном уголке. Однако смею напомнить, – князь надел на лицо радушную улыбку, – что на вас лежат обязанности, коих никто другой выполнить не может.
— Я понимаю, Пётр Кириллович, – кивнула Варя, – и вполне осознаю свой долг. Не стоило напоминать.
— Вижу, что вам нездоровится, – немного смягчился жених. – Подошлю к вам незаметно доктора. Внемлите его советам, он человек весьма опытный и совершенно не болтун.
Никогда в жизни танец не приносил Варваре столько страданий. Она, любительница плясать до упаду до самого утра и знавшая в совершенстве самые разнообразные движения, не раз завораживала публику своим мастерством, но в этот вечер ни одно па не вышло таким, каким следовало.
— Цыганский медведь и тот грациознее меня, – виновато проговорила девушка, стараясь не натыкаться на взгляд князя. - Простите!
— Полно, Варвара Александровна, да тут половина и того не станцует, что вы нынче исполняете. Полно. Сумете ли вы поговорит со мною, как мы условились?
— Да, – кротко ответила девушка и с облегчением выдохнула, когда отзвучал последний аккорд полонеза.
— Милая моя! – тётушка, внешне невозмутимая, тревожно приобняла племянницу за талию. – Ты держалась выше всяких похвал. Саша гордился бы тобой!
— Анастасия Григорьевна! – Иван Степанович Толстосумов, известный и единственный в уезде доктор, несколько неуклюже приложился к ручке госпожи фон Бедкен. – Счастлив снова видеть вас! Как ваша мигрень?
— Вашими стараниями, голубчик Иван Степанович! Капли чудесные! Вот, изволите ли видеть, Вареньке неможется. Волнение, знаете ли! – тётушка усиленно замахала веером. – Может, одеколоном виски смочить? Право, не знаю, что и делать.
— Позволите? – доктор присел рядом с Варей и аккуратно взял её за руку, нащупывая пульс. – Голубушка, да у вас сердечко, что птичка в клетке бьётся! Вам бы не плясать, а в постель и немедленно!
— В глазах света это будет выглядеть…
— Обморок в глазах света куда более приличен?
— Обморок? – тётушка перевела взгляд на распухшую губу Вари.
— Признаться, – доктор немного подался вперёд, – эта мода утягивать в корсете осиную талию пагубно отражается на здоровье! Поверите ли, о прошлом годе доходило до сломанных рёбер!
— О! Я вас поняла, Иван Степанович! Тотчас исправим! Идём же, Варенька!
***
Сидящий на корточках и дышащий винным духом чернокудрый мужчина убрал руки с коленей Вари и исчез, осуждающе покачав головой на прощание, но девушка пропадать не торопилась. Она летела вслед до самой комнаты, где Анастасия Григорьевна оставила племянницу, чтобы кликнуть Глашу.
— Дуня! – шептала мёртвая. – Это всё Дуня…
— Уйди наконец! – крикнула Варя. – Не мучь меня! Я не могу всюду поспеть! Не могу!
— Барышня? – припухшее лицо горничной показалось в дверях. – Ой, да вы белы совсем! Соли сейчас дам, сейчас!
Вошедшая следом Анастасия с жалостью смотрела на Варю:
— Спущусь, попробую отговориться, не помирать же тебе в самом-то деле! Глафира, чаю крепкого подай и корсет расшнуруй. Коли полегчает, то уж будь добра – спустись, мон ами!
Дождавшись, когда шаги тётушки совсем затихнут, Варя вцепилась в плечи горничной, выбив из её рук пузырёк с нюхательными солями:
— Нет моей моченьки! Никогда до того не приходили они так часто и так настойчиво, Глаша! Я уже и не знаю, наяву ли, во сне ли? Весь вечер перед глазами простояли, обвиняют, требуют чего-то. И бусы эти везде, всюду! Не хочу такого больше, не хочу! – девушка прильнула к груди своей наперсницы. – Что ж я, в самом деле ведьма? Нечисть?
— Господь с вами, Варвара Александровна! Какая вы нечисть? – Глаша гладила, гладила спину хозяйки, а потом погрозила кому-то неведомому кулаком: – В этаком-то доме кто хочешь ведьмой станет, ишь, усы распустят свои холёные, ходят, пугают! Да как же! Что же за несчастья-то! Ой, сердечко моё, барышня милая! Я вам из церкви святой воды принесу, наша-то вышла вся.
— Что ж мне, в гостей лить что ли? – выпрямилась Варя, а Глафира вскочила на ноги и встала в позу римского оратора:
— Изыдите, гости дорогие, тошно мне от вас, кыш! И вот этак-то ручкой и махайте, и махайте!
— Вот уж рты пооткрывают от удивления! А я в них водицей! – улыбнулась Варя.
— Небось нечисти повыпрыгивает – тьма! В одном помещике Мамищеве, что вам ручки вечно лобызает, почитай, бесов пять уж точно помещаются! – прыснула Глаша и вслед за нею засмеялась молодая хозяйка.
***
— Ну? – мать зябко куталась в старый платок. – Отыскала?
— Не то я б не отыскала! – Дуня опустилась на лавку с облегчением прижимаясь к стене. – Не врал, батюшка, стало быть.
— Теперича прикопать бы куда, – вдова кузнеца закусила кончик платка. – Понабегут да везде носы посуют. А уж староста первый. Лихоимец проклятый!
— Матушка, – черноокая красавица сдвинула брови, – а коли дознается он? Хватится ведь! Землю взроет.
— Пущай взрывает, ему перед барином ответ за покойников держать, вот уже посмотрим, как взроет! – женщина стояла над телом мужа. Сердобольные соседки быстро, пока не окоченел, помогли его обмыть и обрядить, и теперь Пантелей лежал на застланном простынею столе со свечкой в сложенных на груди руках. Однако женщин присутствие покойника ничуть не трогало.
— Обожди, родная! – обняла худые материнские плечи Евдокия. – Отчитают упыря, и заживём мы с тобою!
— Да пустит ли князь?
— Пустит, все любят золотишко-то.
— Фрол твой не подведёт ли?
— Уж как подвести-то, матушка? – с лёгким возмущением ответила Дуня. – Да дышать без меня не может, света белого не видит. Всё сладится, обожди только. Про Устьку-дуру пытать начнут, отговорюсь, и начнём, помолясь, к новой жизни готовиться!
— Ох, Дунюшка, да неужели избавились мы от пригнётыша этого? – мать закачалась и, уткнувшись в кулаки, горестно завыла.
Девушка крепче стиснула объятия, путь выплачет вырванные клоки волос и выбитые зубы, пусть изгонит из сердца горючую обиду за вдовиц и солдаток, которым, не стесняясь жены и детей, Пантелей задирал юбки в своей кузнице, пусть уходит боль. Дуня слизнула первую слезу, а потом перестала сдерживаться – ей тоже было, что оплакать – чуть ниже спины ещё не сошли красные полосы от плетки со свинцовыми бляшками на косицах, а в бане под лавкой всё ещё лежит коса без черенка. Только это грозное оружие, коим пригрозила Дуня обрезать себе шею, коли пьяный отец, возжелавший поучить дочь старым цепом, не выйдет из предбанника, смогло уберечь её в тот день от увечий. Пантелей потом божился, что более и пальцем не тронет свою Дуняшу, да только тонули все посулы в кружке с наливкой. Так уж заведено, что в деревне баб бьют смертным боем, чтобы наука была, бьют от тоски и пьянки, бьют от нечего делать, но Дуня так боле жить не хотела. Когда ей выпадала очередь прислуживать в барском доме перед большими праздниками, то мечталось дочке кузнеца о пышных платьях и любезных кавалерах…
***
Девушку прирезали со спины, такого разбою в Студёной не было пару лет после того, как заезжие лихие люди обокрали мельника и удавили его сыновей. Староста Савелий Игнатьевич обжал бороду и покачал головой: ночка выдалась не дай боже! Князь ему сына не спустил ещё, обещал с Тихоновым переговорить, да нового старосту назначить, а тут ещё страшнее напасть. Кто-то из селян, обступивших мертвую закоченевшую на морозе Устю, вдруг громко спросил:
— Не Пантелей ли девку порешил? Ножик-то у него кровавый был.
Люди зашумели, припоминая, что кузнец терял голову во хмелю, и Савелий Игнатьевич, как хорошая гончая, поднял кверху нос.
— А ведь так и есть, соседушки! Должно руки распускал Пантелешка, да и не стерпел отказу.
Мать Устиньи тихо сползла по стене избы, и младший сын, что бегал за старостой, привлек её голову к себе, словно защищая от беды, в глазах мальчика больше не было слёз, он наблюдал, как стоящий на коленях перед телом дочери отец бил кулаком в мерзлую землю.
***
Головная боль постепенно сошла на нет, перестали лезть в глаза красные бусины, и Варя засела в кресло перед камином с новым романом, который отыскала в княжеской библиотеке. Ей нравился запах еще нечитанных книг с неразрезанными страницами. Однако погрузиться в чтение не удалось – лёгкий стук в дверь известил о приходе князя и назначенном разговоре. Варвара вздохнула и, с сожалением отложив томик в тисненном переплёте, встала с кресла. Разговор так разговор!
***
— Я с тебя за коня, Еремей, ещё взыщу! – потрясая перед вытянувшимся лицом конюха чёрной кожаной камчой, выторгованной у заезжего на ярмарку казака, рычал Алексей. – Без догляду у тебя девки коней крадут?
— Дык барышня-то своя, тутошняя!
— Своя! – передразнил управляющий. – А кабы убилась до смерти, чья была бы? Ты за Пантелеем послал? Жеребец второй день хромает!
— Да как же послать-то? – конюх развёл руками. – Нету кузнеца, помер. Демьян поутру молока привез из Студёной, сказывал.
— Как это помер? С чего?
— Так в ночь и помер: пьяный у себя во дворе опрокинулся и голову зашиб, да только… – Еремей пытался на глаз определить, стоит ли вываливать управляющему всю правду, решился. – А наперёд он девку порешил. Ножиком. Снасильничать, видать, хотел, а та отпираться стала. Вот и…
— М-м-м, – Тихонов потёр пальцами левой руки глаза, – полтора месяца меня и не было всего, а у вас тут черти пляшут. С делами управлюсь, оседлаешь мне Касатку, в Студёную поеду. Булата поберегу.
— Как прикажете!
Шагая от конюшни к своему флигелю, Алексей поймал себя на мысли, что ему чертовски хочется ещё раз увидеть дерзкую Варвару Александровну в чудесном жёлтом платье, от вида которой пропал всяческий сон, и ночь прошла в глупых мечтаниях.
ГЛАВА 5
Князь Пётр Кириллович Тумановский был человеком образованным, начитанным, склонным к прагматичному подходу в решении любых задач, и теперь, стоя перед окном кабинета, выходящим в заснеженный парк, он раздумывал над тем, что рассказала ему Варвара Шупинская. Принять на веру или же списать на счёт болезненного состояния? Не поторопился ли он с объявлением женитьбы? Не было у них в роду умалишённых, не стоило бы впускать подобную кровь. Впрочем, рассуждать здраво мужчине весьма мешало воспоминания о том, как неугомонная Варенька спускалась по лестнице перед званым ужином. Это чудесное видение чуть не свалило его с ног, стоило больших усилий сохранить хладнокровие и не броситься к этой красавице. Холодный, оценивающий взгляд Анастасии фон Бедкен, сравнимый с ушатом ледяной воды, стал неожиданным спасением, и Пётр сумел тогда взять себя в руки.