Каэрн

Дьявол прикрыл нос рукавом балахона.

Над обугленным трактом поднимался дым, лепестки молодой травы тлели, слово нити сухой прошлогодней соломы. В узкой, прокатанной телегами колее бесновались всполохи огня. И в центре пожара, как в последний день Каэрна, Нихаэль удерживал девчонку, которая не могла совладать со своим пламенем.

В Наранте Балаашир не ошибся — прислуга дракона на деле оказалась творцом, смертной половиной Лираэль. С Виарином договориться не удалось, и Владыка Смерти рассчитывал исправить ошибку, заручившись поддержкой девчонки. Для осуществления давнего плана хватило бы одной, искренней половины души.

Впрочем, честность никогда не была сильной стороной творцов. Четверо создали первых творений по разумению и замыслу своему, и не вложили в души качеств, которыми не обладали сами. Балаашир не хотел признавать, но смертные получились лучше всего. Слабые плотью, без лишнего пламени, которое часто пьянило и морочило головы жителям Преисподней, люди существовали вне игры, жили, не ведая об устройстве Вселенной — свободные, наивные и своевольные в мелких житейских делах. И в том была некая благодать, милость творцов к своим последним детям.

Девчонка обмякла в руках Нихаэля, голубые оковы сомкнулись на запястьях в точности, как цепи на теле Владыки Смерти. Пламя на дороге погасло, воздух наполнился дымом и тяжёлым запахом серы.

Во рту засвербело, ком подступил к горлу. На глаза навернулись слёзы, и Балаашир припомнил Бриссу, рыдавшую на пирсе от трупной вони.

— Запечатать её пламя — не лучшее решение. — Владыка Смерти смахнул со щеки бирюзовую каплю. — Демон уничтожит оковы, как только вольёт в тело смертной достаточно огня.

— Знаю. — Нихаэль взял девушку на руки. — Но другого варианта у меня нет. Твои цепи держатся долго, может, и с ней повезёт.

— Я-то не творец, — съязвил дьявол, — и не вожу дружбу с демоном, способным из скуки сжечь целый мир.

Нихаэль оглянулся на на круглую площадку с железной чашей, за которой сквозь трещины в стекле виднелась красная полоса чуждого Рэвилту солнца.

— Нужно убраться от света Планарии.

— Тут соглашусь. — Балаашир набрал воздуха в грудь, переступил границу тени. — Неподалёку деревня. Керден вас проводит.

Над трактом стелился дым. Жёлто-серые струйки поднимались от обугленной травы, вились над пепелищем, точно горячий пар над эрлунским источником. По округе расползался запах кислого молока и залежавшейся на солнце еды — прелой, тронутой плесенью. Но куда хуже вонь исходила от рукава, которым Керден прикрывал лицо.

Серая рубаха прилипла к телу, ткань пропиталась водой, грязью, кровью, пропахла лошадиной мочой и помоями. Края рукавов болтались на запястьях мокрой бахромой, будто Кердена протащили по земле и бросили подыхать в одной из сточных канав. На плече висел вырванный лоскут ткани. Держался он на честном слове и листе лопуха, прилипшего к коже.

На рубахе ткач насчитал по меньшей мере четыре дыры с бордовыми ободками по краям. Пуговиц почти не осталось — всего одна на груди тужилась удержать петлю, забитую рваными листьями клёна. На худых, сбитых коленях виднелись синяки и розовые пятна молодой кожи.

— Даже знать не хочу, где мы были минувшей ночью, — пробормотал он, выудив из волос тонкую кленовую ветвь. Вместо побегов на ветке висели лоскуты чужой плоти.

Ткач припомнил чёрного змея и маяк, упавший с небес. Плетение Балаашира удерживало башню, пока рассветные лучи не коснулись лица. Керден пробудился, но лишь на мгновение. Маяк рухнул на тракт, и ткача снова окутал блаженный мрак.

Кабы не рассвет, Владыка Смерти не вернул бы Кердену контроль над телом. Свет был для дьявола бичом, огненной плетью, которая теперь нависала с обеих сторон, точно гигантская раскалённая гильотина.

Солнц действительно взошло два. И, если первое медленно поднималось с востока, второе алело у горизонта яркой неподвижной полосой.

— Идём в деревню. — Клиос вынул меч Тэна из земли, взвесил в руке. — Балаашир сказал, ты знаешь дорогу.

Керден знал, но не хотел когда-либо туда возвращаться.

Тропа от дома Мисарры поросла сорняком. Стебли дикого укропа вытянулись в полный человеческий рост, хвастали пушистыми ветвями, крупными соцветиями щекотали затылок. Лепестки чертополоха касались босых ног, норовили ужалить пальцы.

К деревенской улочке пробирались в молчании, слушая трель кузнечиков и стрёкот полевых птиц, ворчание пчёл у цветов одуванчика и писк мышонка в крохотной норке в земле. Умостившись на деревянной оградке близ косого сарая, надрывала горло ворона, отгоняя людей от гнезда с двумя голубовато-зелёными яйцами.

Керден слышал биение птичьих сердец также чётко, как собственное дыхание. Чувствовал жизнь. Однако куда острее ощущал присутствие смерти. Какую бы подлость ни сотворил Балаашир прошлой ночью, это сделало его сильнее.

Среди сотен звуков отчётливо слышался зов мёртвых. Злобный, вкрадчивый шёпот, переливчатый смех, гортанный вой и крик предсмертного ужаса сливались в неблагозвучную, отвратительную какофонию, побуждавшую закрыть глаза и слепо следовать за голосами, пока они наконец не затихнут.

В домике на опушке лежали двое. Мужчина и женщина, оба в годах, приняли смерть от лап порченного, успев вооружиться столовым ножом и кружкой для чая. В сарае напротив мужичок кормил скотину да так и погиб, повиснув на калитке стойла. Дальше по улице протянулось кладбище домашних птиц. Убийца забрал клювы и лапы, а мясо бросил гнить в сырой земле. Осенние ветра, снега и талые весенние воды превратили тела в горстки костей и разбросали по канавам, словно грязные камни.

В доме с пробитой крышей свет играл в осколках разбитого зеркала. Красные отблески скользили по полу и распятых на стенах телах. Семья, шесть человек.

Керден не смог дольше прислушиваться к голосам. Мёртвых в деревне было слишком много. Полгода назад Грань забрала всех.

Он усмехнулся, вспомнив, как по наивности считал купол главным злом несчастного мира.

«Уничтожим Грань, спасём Тернорт», — так полагал каждый ткач обречённой страны. Но купол был инструментом, очередной игрушкой в костлявых руках маниту. Как и сам Керден, и весь Рэвилт в придачу.

— Можем укрыться в храме, — предложил он. — Когда Грань накрыла деревню, никто не успел обратиться к Единому.

— К храмам лучше не приближаться. — Тэн прижал девушку к груди, голубые кандалы зазвенели, точно мелкие хрустальные бубенцы. — Будем у Михаэля как на ладони.

— Неужто святилища не пустышки?

— Здания безобидны в отличие от статуй. Для Михаэля они словно вторые глаза. Попадём под взор, и на нас натравят орду фанатиков.

— Безумцы отыщут нас и без помощи Михаэля. — Клиос шёл рядом с Тэном, изредка поглядывая на цепи на запястьях девушки. Иногда оглядывался на западный горизонт, хмурился, но в разговор прежде не вступал. — Отсюда до побережья пара дней пути. Ночь, если сумеют разжиться порченным зверьём и повозкой. Маяк лежит посреди тракта, его и слепой за три лиги приметит. Деревню обыщут первой.

— Продолжать путь рискованно, — отозвался Тэн. — По крайней мере, пока Лирэ не придёт в чувства.

— Хуже, чем отсиживаться в деревне, ожидая толпу ткачей, что явятся по наши души?

Тэн ответил без злобы:

— Ты пробыл с Лирэ какое-то время и должен знать, сколь переменчиво её настроение.

Клиос повёл плечом, поморщился и сбавил шаг, отстав на дюжину ярдов.

— Вы знакомы? — полюбопытствовал Керден.

— Не думаю.

Тэн отошёл к обочине, стараясь держаться в свете одного солнца.

— А с девушкой? — спросил ткач.

— Не уверен.

За высоким зелёным забором виднелась покатая крыша низкого домика. Прошлой осенью на дверях порченный распял старика, в чём местные споро обвинили Кердена, а после не упустили шанса наказать ни в чём не повинную целительницу.

Ткач прислушался. За воротами, в маленьком дворике, заросшем малиной и полынью, смердел прошлогодний труп. Комнаты в скромном домишке отзывались угрюмой тишиной.

Керден первым толкнул калитку на ржавых петлях. Протяжный скрип огласил утопленный в красном зареве дворик, облетел собачью конуру с грузной, втоптанной в грязь цепью. Кожаный ошейник, некогда сжимавший мощную шею, валялся на земле, обнимая позвоночник с кусками разложившейся плоти. Пасть покоилась на дне пыльной миски.

Ткач проникся сочувствием к псу, сошёл с тротуара, опустился на колено у круглого лаза. Конура оказалась глубокой, длиной ярда в полтора, по углам заросшей осотом и побегами одуванчика. Собаку убили цепь и голод, а это куда страшнее когтей порченного.

Закатав рукав, Керден обнаружил на запястье рисунок шестигранного кубика. На верхней грани отчётливо различалась «шестёрка», на боковой едва заметно розовело пятно от выжженной на коже «единицы».

— Это что за дрянь? — выругался ткач.

«Спрячь и никому не показывай», — прозвучал над ухом мягкий голос, будто его обладатель, облачённый в рясу храмового певчего, стоял за спиной и в нетерпении переминался с ноги на ногу.

Керден огляделся. Двор по-прежнему купался в ярких оттенках багрянца, из дома доносились шаги и скрип половиц.

«Спрячь кубик, — повторил голос. — Ещё не хватало, чтобы кто-то узнал, что я позаимствовал часть сил Раздора».

— Балаашир? — Ткач сел у конуры, словно забитый пёс. — Ты научился говорить или решил окончательно меня извести?

«Предпочитаешь общаться символами? Помню, когда я тебя учил, ты скулил и рыдал в трюме моего корабля, словно портовая девица, ублажавшая матросню».

Керден сжал кулак да так и не нашёл, куда ударить. Проклятая тварь сидела внутри и пресекала всяческие попытки навредить — как себе, так и ему.

Бирюзовые кандалы звякнули о конуру, плетение нырнуло в щель между досок. Поводок соскользнул с жёлтых костей, позвонки, поочерёдно щёлкая, начали собираться в длинную цепь. Лапы с кусками дряхлой, осыпающейся плоти прилипли к зелёным хрящам, и мёртвая псина выскочила во двор, выломав доски и перевернув миску.

— Зачем тебе дохлый пёс? — простонал ткач.

«Пригодится», — ответил Балаашир и громко свистнул.

Псина с бирюзовым пламенем в круглых глазницах махнула облезлым змееподобным хвостом, рванула к воротам. Когти сдвинули засов, оставив на дереве глубокие борозды.

«Нуждается в доработке», — посетовал дьявол.

Положив морду на костлявые лапы, пёс лег у калитки. Дикий огонь в глазах несколько потускнел.

«Зайди в дом, нужно поговорить с Нихаэлем. После займёмся деревней».

— С кем? — не понял Керден.

«Иди в дом», — рявкнул Балаашир.

Кухню с низким потолком облюбовала местная живность. На ковре, сплетённом из тройки полотнищ, засыхал крысиный помёт, под потолком с пятнами чёрной плесени сохли в паучьих сетях мухи да комары.

Склонив голову, Керден протиснулся в пыльную горницу, прикрыл окно занавеской с белой кружевной оборкой по краю. Крепление сорвалось, и ткань упала на сундук с мощным железным замком. Ругнувшись, ткач воткнул гвоздь между брёвен, намотал на него сухую верёвку и наконец сдвинул клятую штору. Комнату наполнил жидкий полумрак.

Нихаэля искать не пришлось — в бедном крестьянском домике, помимо печи, комода да старой дубовой прялки имелось всего одно место для сна. Жёсткая лежанка из стопки сосновых поленьев с матрасом, набитым слежавшимся пухом — вот и все удобства бывших хозяев. Девчонка спала, по пояс укрытая шалью, руки, обмотанные цепями, предусмотрительно лежали поверх одеяний.

— Не хочешь рассказать, что на самом деле случилось в Каэрне? — Балаашир сел на порог, в тень от комода и выбеленной печи.

— Случился Каин. — Нихаэль подошёл ко второму окну, закрыв спиной свет, упрямо пролезавший сквозь шторы. — Остальное — дела далёкого прошлого.

— Каин не выглядел опасным. Скорее чудным.

— Когда-то мы тоже так считали.

— После раскола он получил контроль над водоворотом?

Нихаэль посмотрел на девушку, вымучил краткий ответ:

— Да.

Пламя в душе Балаашира ликовало. В прошлом цикле Лираэль сделала рискованный ход, и ставка сыграла. Теперь дьявол надеялся, что прочие расчёты тоже будут удачными. Все, кроме одного. Владыка Смерти не собирался отдавать Преисподнюю на потеху Бездне, даже если платой за это стала бы жизнь творца. Любого из четверых.

— Мы встречались в Соледре два года назад. — Дьявол откинул рукава балахона. — Ты меня не узнал. Проделки Каина? — Нихаэль кивнул, и Балаашир не смог сдержать сарказма. — Зачем ты впустил поганца в тело? Нихаэль, которого я знал, не был глупцом.

— Только им я всегда и был. — Он отвернулся к окну, свет Планарии расписал лицо нездоровым румянцем. — Хрустальный град пал, Каэрн разрушен. С тех пор имена творцов перестали хоть что-то значить. Зови меня Тэн.

Владыка Смерти огладил бледную скулу со следами давнего плетения. Зимой щёку пришлось штопать в спешке, рана до конца не затянулась и служила напоминанием о вероломстве людей.

— Смертное имя не сделает тебя смертным, — съехидничал дьявол.

— Предлагаешь расколоть душу? Один опыт у нас уже есть.

— Справедливости ради смертная из Лираэль тоже вышла неважная. — Балаашир улыбнулся дерзкой, по-матросски нахальной улыбкой.

Тэн не оценил насмешку.

— Она убила меня. В конце прошлого цикла солгала, что собирается растопить Никсию. Заманила меня на круг, вонзила копьё в спину и бросила умирать в снегах. Но прежде попыталась выторговать проход в Хрустальный град.

— Гиблая затея. Торговаться с тобой — всё равно что просить рыбу нести обсидиановые яйца.

— Лираэль туда нельзя. Если Михаэль покинет клетку, Преисподняя развалится на части.

Улыбка сползла с лица дьявола. Совет Тиземпсиса издавна полагал, что важность владыки Хрустального града была порядком преувеличена. Не требовалось знаний и пытливого ума, чтобы согревать задом какой-либо трон. Уж Балаашир-то знал об этом не понаслышке. Да и Самаэль тоже. Тот вообще имел привычку появляться в неподходящем месте в неудобное время, отчего после рушились заговоры, и пролилась кровь предателей.

С Михаэлем дело обстояло иначе. Лучезарный властитель и до раскола редко покидал город и почти не светил нимбом перед почитателями, а после падения Каэрна, должно быть, совсем сроднился с обломками.

— Я впустил в тело Каина, потому что не хотел помнить, — проговорил Тэн. Балаашир уже не ждал ответа, поэтому притих и замер, не донеся руки до дверного косяка. — Каин предложил забвение, и я сдался. Также, как Лираэль когда-то. Она убила меня и была права. После всего, что я совершил, у меня не было права даже смотреть ей в глаза.

Цепь проволочилась по порогу.

— Нихаэль, которого я знал, может, и был глупцом, но не трусом, — парировал Балаашир.

— Я был упрям.

Ехидство пробралось в голос, точно молитва в уста грешника:

— Был?

Рука Лирэ соскользнула с лежанки, звякнув оковами. Розовые губы приоткрылись, веки дрогнули. Девчонка всхлипнула и затихла.

— Демон её не отпускает, — сказал Владыка Смерти.

— На тракте они пытались поменяться местами, — согласился Тэн. — На какое-то время цепи закроют для смертной проход в Ад.

— На все круги? — присвистнул дьявол.

— На всё, что ниже Рэвилта.

— Тогда мне несказанно повезло. — Балаашир продемонстрировал дюжину звеньев под рукавом. — Для меня под запретом только Мортуум.

Тэн поправил шаль, вернул руку девчонки на край лежанки, придержав пальцы дольше, чем следовало.

— Я могу избавить тебя от оков Самаэля, — предложил он.

— Творцы нынче щедры на подарки. Не подумай, я благодарен и с радостью бы согласился, но это не освободит меня от контракта. — Балаашир вытянул ноги, проскрежетав цепями по полу. — Так что, если не хочешь отправить старого друга в Бездну, будь добр, не возвращайся за Грань.

— Я догадывался, что Данте причастен к моему побегу. Возможно, даже не к одному. — Тэн присел на стопку поленьев, не касаясь закутанных в шаль девичьих ног. — Но ты?

— Это случайность. Данте предложил контракт по защите порченного, и я не знал, о ком идёт речь, пока мы не столкнулись у амбара рядом со Стонфордом.

— И, разумеется, мой старый друг не стал раскрывать карты.

Балаашир ответил, не покривив грешной душой:

— В Соледре ты не узнал меня в истинном облике. Какова вероятность, что спустя два года ты признал бы друга в теле смертного? Я выжидал и, как видишь, не зря.

— А в итоге Каин оставил с носом нас обоих.

— Ещё нет. Прохвост остался в Наранте и пока не подозревает о девчонке.

Тэн замолчал, соткал на ладони хрустальную ветвь персикового дерева. Лепестки мерцали в свете алого солнца, наливаясь густой багровой краской.

— Помнишь пьесу, которую часто ставили на площади Каэрна? Историю о садовнике и наивной мечте о персиковом саде. — Бутоны распустились, обнажив, словно отлитые из стекла, цветы. — На перевале в Сонных горах я встретил Раздора. Он поведал мне ту же историю, но с иной концовкой.

— К чему ты клонишь? — сдвинул брови Балаашир.

— Раздор — гений, в решении головоломок ему нет равных, и всё же Каин всегда опережает его на цикл. Каин пишет за нас историю мира. Раз за разом, на каждые тридцать лет. Как думаешь, знает ли он о Лирэ? — Тэн хотел произнести полное имя творца, но осёкся.

— С каких пор ты утратил веру?

— А в кого здесь стоит верить? — Он скривил губы, будто к столу вместо десерта подали недожаренного вислу. — Я верил в мир, ради которого сражался все эти годы.

— В Хрустальный град? Город можно восстановить из обломков. Тиземпсис тоже стоит на фундаменте древних руин.

— Хрустальный град — худшее из моих творений. Я ненавидел город всем сердцем.

Сражённый откровением, Балаашир поперхнулся. Жители Каэрна от худосочных соллини до светоносных гарпий преклонялись перед могуществом и восхищались красотой Хрустального града. Дворец почитали за чудо, а мастера, что его сотворил, — за величайшего скульптора Преисподней. Нихаэль каждый день посещал башни, подолгу засиживался в залах, где неустанно исправлял, доводил до совершенства шедевр, будто баюкал дитя, которого никогда не любил.

— Город сводил Преисподнюю с ума. Гавань, созданная как пристанище для душ, превратилась в символ власти, — произнёс Тэн. — Рад, что он разрушен. Жаль, не весь.

Однако Балаашира заботили отнюдь не терзания творца:

— Так ты не планировал восстанавливать трон?

— Зачем?

— Затем, что ангелам некуда возвращаться. — Владыка Смерти поднялся, цепи царапнули угол печи, содрав слой извести. — Падение Хрустального града нарушило их цикл. Души не могут очиститься, и грехи смертных со временем превращают ангелов в монстров. Я схоронил всех, кого смог.

— Я видел крипту под Тиземпсисом. Их сон длится слишком долго, вряд ли хоть кто-то сумеет пробудиться.

Голос, лишённый сожаления, разозлил Балаашира:

— Сто сорок восемь крипт, Нихаэль. Почти семьдесят тысяч душ.

— И я благодарен тебе за попытку. Пусть каждый из них обретёт покой. — Персиковая ветвь осыпалась сухими красными лепестками. — Но я не буду восстанавливать город и никого не пущу на границу руин. Ни мёртвых, ни живых.

Пожалуй, Лираэль не лукавила, назвав Нихаэля упрямцем. Балаашир подобрал бы иные слова, нечто сродни твердолобой мурены, кусающей якорь в надежде разжиться жемчугом. Или медузой, что забралась на верхушку рифа и во время прилива оказалась на берегу. Моряки предлагали бедняжке вернуться в море, но жидкий, расплавленный солнцем мозг отказывался принимать помощь. Владыка Смерти запомнил Нихаэля именно таким. И ни раскол, ни циклы не изменили сути творца.

— Я не собираюсь врываться в Хрустальный град, — заверил дьявол. — Мы с Михаэлем не ладили до раскола, а с тех пор, как он присвоил всадников, отношения совсем накалились. — Тэн кивнул, принимая на веру маленькую ложь, и Балаашир спешно увёл разговор в другое русло. — Кроме того, не могу не согласиться с драконом. На побережье вас ждали, погоня наверняка в пути. Я осмотрю деревню, оставлю гостям пару сюрпризов, а перед закатом мы двинемся к Эрлуну. За Гранью сейчас безопаснее всего. — Он хмыкнул, добавил небрежно: — Особенно для Лирэ.

Крыльцо под соломенным козырьком нежилось в тепле весеннего утра. Тени от молодого вьюна расползлись по ступням, протянули кривые стебли к перилам. Дерево успело нагреться, жгло балахон и кусало кожу. Балаашир отпрянул от солнечных лучей, прижался к двери, точно грузная, неповоротливая черепаха.

История о садовнике и персиковом дереве назойливым мотыльком вилась в голове. Жужжала, свербела в горле застарелым привкусом горечи. Владыка Смерти помнил день, когда злосчастную пьесу впервые сыграли на главной площади Каэрна.

Каэрн. Центральная площадь 10 месяцев до раскола Преисподней

Зрители рукоплескали. От свиста и криков актёры шутливо прикрывали уши, с улыбкой отвешивали поклон за поклоном. История о смертном, мечтавшем взрастить персиковый сад, снискала славу в грязном рыбацком кабаке и постепенно дошла до главной площади города.

Балааширу льстил успех произведения, однако он наотрез отказывался признавать авторство. Для моряка, бороздившего воды потока душ, сюжет получился излишне простым, наивным, лишённым привычной суеты и сладкой музыки моря. Ах, если бы сирена согласилась спеть хоть одну из его баллад, тогда шум зрительских голосов достиг бы шпилей Хрустального града.

Со скукой окинув взглядом толпу, Балаашир приметил девушку, сидевшую в верхней чаше фонтана. Яркие рыжие волосы, словно потоки горячей лавы, струились по плечам и, опускаясь в чашу из обсидиана, испаряли воду. Хрупкое тело окутывал пар с ароматом цветов и свежескошенной ржи. Запах, принадлежавший смертным.

Лираэль — самая капризная из творцов, огненный бич Каэрна, спрыгнула в нижнюю чашу, распугав жёлто-зелёных рыбок.

— Постановка получилась любопытной, — промурлыкала она, усевшись на бортик.

Девушка не была щедра на добрые слова, за редкой похвалой, невзначай срывавшейся с губ, всегда следовал упрёк или совет. Весьма настойчивый. В Каэрне Лираэль не любили — терпели, побаивались, избегали, поэтому она создала послушных игрушек, названных смертными. По крайней мере, слухи ходили именно такие.

— Но меня не впечатлила концовка.

Балаашир натянул улыбку. Вежливую, насколько позволяло матросское воспитание. Мнение избалованной жизнью создательницы он сбросил бы в море, как бесполезный ржавый якорь.

— Оставлять выбор за зрителями весьма опасный ход, — сказала девушка.

— По-моему, сюжет предельно ясен, младшая из творцов. — Демон сделал вид, что не заметил, как риф по имени Лираэль, вознамерился пробить его корабельное дно. — Садовник получил семечко и теперь сумеет вырастить дерево, о котором мечтал.

— Разве? — Девушка выудила из воды прядь волос. — Садовник завладел семечком, но мы не знаем каким. Его снова могли одурачить, и что тогда? Рискнёт ли смертный посадить семя? А если вырастет не персик, срубит ли дерево или обезглавит торговца? Вдруг семя погибнет или ураган уничтожит сад? — Лираэль отбросила прядь за плечо. — Столько неучтённых вариантов.

— Почему бы вам не насладиться представлением вместо того, чтобы раздумывать о возможном будущем? Мечта садовника осуществилась. К чему условности?

— С чего ты решил, будто садовник мечтал о персике?

Вопрос озадачил моряка:

— Я создал пьесу. Героев, события, сюжет.

— Ты создал куклу. Марионетку, которая потакала капризам автора на протяжении всей истории. — На миловидном лице застыла улыбка. Балаашир счёл бы её робкой, по-своему очаровательной, если б не знал, в каких водах плавала эта рыба. В бездне чёрных зрачков сгинуло множество душ, ещё больше сгорело в алой радужке глаз. — А как же садовник? Вдруг он мечтал не о персике? Или актёр — знаешь ли ты, о чём мечтал он, когда примерял эту роль? — Голос творца зазвучал жёстче, и к разговору стали прислушиваться прохожие. — У каждого события сотни вариантов, как и у каждого варианта — тысячи последствий. Когда создаёшь что-то новое, нужно продумывать всё. — Лираэль поднялась, отряхнула безукоризненно чистую блузу. — Я покажу, как маленькая безобидная история может стать легендой с тысячью концовок.