Каэрн

— Мог бы предупредить о лагере, а не заманивать к мельнице сказкой о трупной яме. — Владыка Смерти дёрнул ногой, под рваной штаниной мелькнула бирюзовая цепь.

— Нас могли подслушать. — Клиос не отпустил щиколотку дьявола. — Я назвал единственное место, достойное внимания, но ты, как последний осёл, поплёлся в другую сторону. Мы застряли здесь по твоей вине.

Он разжал руку, и Балаашир, осев на траву, тихо ругнулся.

— Стоило сразу рассказать обо всём.

Клиос скривил губы, будто ненароком сожрал кусок гнилого мяса:

— Не сочти за откровенность, но я тебе не доверяю и буду действовать исключительно по своему усмотрению. Меня заботит только девчонка. Увы, ради её безопасности пришлось рассказать Тэну о фанатиках и задержаться у дома, чтобы прикрыть их побег. Отступи я минутой раньше, спасать твою жизнь было бы некому.

Балаашир понимал, на что намекает дракон, но не спешил соглашаться на сделку. В Наранте Клиос просил пожертвовать Стиксу сто тысяч душ, и минувшая ночь вряд ли изменила ставку. На другую чашу весов наверняка будет брошена жизнь Владыки Смерти.

— Я дал подсказку, которой ты не воспользовался, — добавил Клиос, сдвинув лист лопуха и приглядевшись к калитке.

— А ты, стало быть, не смог пройти мимо умирающего, — съязвил Балаашир.

— Отнюдь. Мне было бы в удовольствие наблюдать, как кто-нибудь вспорет тебе брюхо или проломит череп. Даже жаль, что это буду не я. — Клиос вернул лист на прежнее место, с вызовом посмотрел на дьявола. — Живой в Рэвилте ты для меня полезнее, нежели мертвец в Мортууме. Отправь Стиксу сто тысяч душ. По пятьдесят за каждый раз, когда я спасал твою жизнь.

— Что-то не припомню второго, — проворчал Владыка Смерти.

— Отсюда до мельницы можно добраться через огороды. Перебежишь дорогу и дальше по прямой до дома с разбитыми окнами. После сориентируешься. — Клиос выбрался из тени, чешуйки на броне окрасились тёмным багрянцем. — Не опаздывай. Как отведу фанатиков от деревни, сменю облик и подберу вас в поле за мельницей. Ждать не буду, — бросил он и вышел на дорогу.

Балаашир не проникся благодарностью, не ощутил беспокойства, когда толпа у пожарища взорвалась криками, и дракон, умело изобразив испуг, помчался к калитке. Лишь подивился, насколько наглыми стали первые творения Самаэля, да подтянул колени к груди, чтобы укрыть рукавами цепи. Затаился и обратился в слух.

Одна пара сапог простучала каблуками близ мостика. Человек часто дышал, связка деревянных дощечек ударялась о пояс. Вторая пара ботинок промчалась по другу сторону, вдоль канавы. Полы холщовой рясы цеплялись за колючки пышного лопуха. Десяток сандалий прошуршали по мосту стоптанными подошвами, один человек прихрамывал на левую ногу.

Владыка Смерти насчитал одиннадцать служителей, прежде чем улицу окутала робкая, благозвучная тишина. Жужжала пчела над цветком одуванчика, в кусте клевера стрекотал одинокий кузнечик, вдалеке трещал огонь утихающего пожара. Голоса до убежища больше не долетали, только проказник-ветер лениво шелестел листвой у обочины.

Выбираться под солнце он не хотел. До завершения Эсхатона Балаашира вполне бы устроила жизнь древесной личинки, забившейся под корягу, или ленивой толстозадой жабы, из уютной тени наблюдавшей, как солнца сменяют друг друга до последнего вздоха Рэвилта.

Дьявол ругнулся, с отвращением высунул руку на свет. Кляня мир до времён сотворения, заставил себя выползти навстречу солнечным лучам и, цепляясь за траву, взобраться по крутому склону.

С дороги убежище под мостиком казалось совсем маленьким. Никто в здравом уме не стал бы искать там человека, а двоих и подавно.

Керден сбивчиво задышал. Он ещё помнил мгновения смерти, боль и липкую холодную пустоту, обволакивающую со всех сторон, будто пуховое одеяло. Разум не успел осознать, что опасность миновала, и оттого заставлял сердце стучать не хуже копыт несущегося галопом жеребца.

Ткач ощупал грудь.

«Я залатал дыру, — сказал Балаашир. — Пошли».

Единственная пуговица потерялась на пепелище, рубаха, испачканная кровью, дорожной пылью и зеленью, болталась на плечах, словно тряпка на соломенном пугале.

В растерянности Керден перевёл взгляд на столб дыма:

— Что произошло?

«Теряем время, — буркнул Владыка Смерти. — Иди к мельнице».

Огонь над пожарищем перестал скалить зубы, изредка выплёвывал искры да ворчал горячей золой. Половина ворот лежала у соседнего дома поверх кустов сирени, вторая половина тлела у обочины, рядом с тёмным комком влажной земли. В сгустке грязи Керден узнал печень, которую давеча нащупал в кармане и бездумно выбросил на дорогу.

Над куском зловонного мяса, помимо мух и мелкой мошкары, склонялась девушка в простом одеянии священнослужителя. Драную, засаленную рясу подпоясывала плотная бечёвка с двумя деревянными солнцами, подвязанными к концам нитей. На груди красовался вышитый алый круг с четырьмя лучами для каждой из сторон света.

Девушка надавила пальцем в центр печени, щедро измазала палец вязкой тёмной кровью. Придержав рукав, вывела на земле несколько символов.

«Иди, пока нас не заметили», — приказал Балаашир.

Керден сделал шаг к огородам и замер, едва в нос пробрался сладкий запах полевых трав и свежеиспечённых каштанов. Аромат шишек, смолы и домашнего очага. Тепла. Манящего, дурманящего голову тепла, такого знакомого, что ткач не смог удержаться. Повернулся и окликнул:

— Мисарра?

Пальцы девушки остановились, не дочертив символ. Она отняла взгляд от рисунка, золотое сияние в зрачках быстро сменилось привычной тёмно-карей радужкой.

Балаашир, не стесняясь, сравнил ткача с призрачным скатом, которые славились скудоумием и абсолютной неспособностью выполнять простейшие поручения.

— Как ты здесь оказалась? — Керден сделал пару шагов навстречу.

Мисарра встала, подол рясы приподнялся над землёй, обнажив босые ноги и золотые колокольчики на цепочках, подвязанных вокруг щиколоток.

— Могу задать тот же вопрос.

— Разве, — Керден замешкался, — ты не должна быть в Груне?

— Должна быть? — мягкий голос стал жёстче. — А, я поняла. Игрушке следует оставаться там, где её бросил хозяин, верно?

— Я не это имел ввиду. — Ткач остановился, хотел, но не решался приблизиться.

— Неужели? Раньше ты отводил для меня именно эту роль. Глупая кукла, способная скрасить одиночество — большего не требовалось. Игрушки не плачут и не жалуются. Вот и Мисарра помолится, простит и забудет. Так ты думал?

Взгляд исподлобья, полный ненависти и скрытой, невысказанной злобы, заставил Кердена отступить.

— Нет, я всегда ценил твою помощь.

— Помощь неверным обходится слишком дорого. — Девушка вскинула подбородок, процедила сквозь зубы: — Мой дом. Моя деревня. Шрамы, оставленные палачом. Мой храм в Груне. Даже жизнь моего брата. Вот какую цену я заплатила, — отрывисто произнесла Мисарра. — А у тебя не хватило смелости сказать правду. Все вы лжецы и предатели. Брисса, Данте, ты — каждый солгал, что Райнер в безопасности, а его тело тем временем тлело, прикованное к дверям храма. Единый поведал, что это ты отнял у меня последнего родного человека.

— Что? — опешил Керден. — Я даже не знал, что Райнер в Груне. Если только, — ткач побоялся признаться, что плохо помнил события ночи, проведённой в городе. Большую часть времени тело контролировал Владыка Смерти, а редкие проблески воспоминаний в основном сводились к просьбам убить Шале и отомстить за Эллою. — Балаашир?

Дьявол не отозвался.

— Ха, ещё один предатель. — Девушка наступила на рыхлый кусок плоти, капли крови разлетелись по сторонам, разукрасив символы. — Колокольчики на щиколотках озорно зазвенели. — Впрочем, ничего удивительного. Души с одинаковыми грехами всегда тянет друг к другу.

— О чём ты говоришь? — Ткач отступил на шаг, чтобы сохранить дистанцию. Жест совершил Балаашир, но отчего-то движение показалось Кердену правильным. К запаху трав, окутывающему Мисарру, точно вуаль, примешивался тонкий, почти неуловимый аромат скорой грозы.

Владыка Смерти красочно выругался, соединив в одной фразе якорь, корабельные ванты, часть тела пса и русалочью мать.

— Даю шанс покаяться. — Колокольчики затрепетали, тронутые листьями осота. — Вам обоим.

— То, о чём она говорит, правда? — прошептал Керден. — Ты убил Райнера?

«Я убил множество смертных, — ответил дьявол. — И никогда не имел привычки спрашивать имена и узнавать родословную».

— Если Балаашир не согласен, у тебя всё равно есть шанс, — настаивала Мисарра.

— Да что на тебя нашло? — не сдержался ткач. — Молитвы совсем задурили голову? Или служители Единого напели сказок о приближении Эсхатона?

Взгляд девушки стал отстранённым, лицо — бесстрастным.

«Скорее это она задурила головы верующим», — успел обмолвиться Балаашир, прежде чем Мисарра заговорила высоким, надломленным голосом.

— «Нет глупости большей невежества смертных», — процитировала она строку из Откровений. — Мир, где неверные мнят себя праведниками, люди добровольно заключают сделки с маниту, а ткачи, запятнавшие души контрактами, молят Небеса о прощении — разве не заслуживает он очищения? Истребления еретиков и искоренения очагов ложной веры? Разве не нуждается более других в любви и защите хранителя своего? В свете и пламени творца? — Губы Мисарры изогнулись в полуулыбке. — Ведь если «двери храмов всегда открыты для праведников», значит, у Единого достанет милосердия и для столь грешных душ.

«Вот же трюмная крыса, — рявкнул Балаашир. — Беги. — Керден не пошевелился, и дьявол с раздражением добавил: — Беги, пока мы оба живы».

В ладони Мисарры соткался золотой лук, между тонких пальцев вытянулась стрела. Нити плетения мелко вибрировали, наполняя воздух низким гулом, и зашипели рассерженной кошкой, когда древко стрелы легло на тетиву.

«Ты нас обоих прикончишь, — распалялся Владыка Смерти. — Беги! Беги, чтоб тебя».

Не сдерживаясь, он продолжил сыпать ругательствами на демоническом языке.

Керден перестал прислушиваться. Будто заворожённый смотрел на натянутую тетиву и не мог поверить ни глазам, ни словам дьявола. Деревенская целительница, которая осенью не нашла сил выстрелить в Тэна, а после предпочла разбить лук о голову Данте, чтобы ненароком не убить порченного, теперь, не дрогнув, запустила в Кердена плетением.

— Как? — произнёс он, когда золотое остриё сорвалось с тетивы.

Балаашир среагировал быстрее ткача. Увернулся от стрелы, вернул Кердену контроль над телом и гаркнул:

«Беги».

Ему пришлось повторить трюк, чтобы уберечь смертного болвана от ещё одной стрелы и подтолкнуть к огородам.

«Я трачу на это слишком много сил. Шевелись».

От рывка Керден с трудом устоял на ногах. Рванул к обочине, перемахнул через куст крапивы и скрылся в малиннике, ободрав о ветки локти и грудь.

Над головой просвистела стрела, верхушки колючих ветвей занялись огнём.

— Что она вытворяет? — продираясь через заросли, спросил ткач. — Как?

«Быстрее».

За плотной стеной малинника петляла между грядками узкая тропка. Керден побежал напролом, утопая пятками в земле, сминая израненными пальцами пышную мокрицу. У вишнёвого дерева с редкими, пока не раскрывшимися бутонами, свернул к воротам во двор. Щеколда не поддалась. Он дважды ударил в дверь, уловил протяжный свист, рванул в сторону и споткнувшись, растянулся на узком дощатом тротуаре. Золотая стрела пролетела над головой, подпалив кривую яблоню впереди.

— Мисарра не была порченной в Груне. — Керден перекатился за куст смородины, не выпрямляя спины, побежал вдоль забора.

«Уверен?» — отозвался Балаашир.

— Мы же были вместе той ночью.

«А смердело от неё также».

— Смердело? — Ткач юркнул за пристрой, окружавший отхожее место. — Да ты едва не давился слюной от запаха.

«Это дурман, — фыркнул дьявол. — Вонь ангелов».

Стрела угодила в постройку, разворотила крышу, выбила стену. Керден прикрыл голову от горящих обломков, на четвереньках отполз от накренившихся досок и разлетевшейся мелкой трухи.

— То есть ты уже тогда знал?

«Вправо».

Керден перекатился, уткнулся носом в землю.

— Знал и не рассказал. — Поднялся и припустил мимо затянутого брезентом парника.

«Ты хорошо провёл время той ночью».

— И поэтому Мисарра сейчас так зла.

За парником тропа сворачивала ко двору. Хозяева не озаботились закрыть калитку, за что Керден был им несказанно благодарен. Запинаясь о связки берёзовых веников, он промчался по тротуару, юркнул за угол дома. Прислушался, но не уловил звуков, помимо ударов дико колотящегося сердца.

— Я думал, ангелы не являются к смертным, — силясь выровнять дыхание, проговорил он.

«Заглядывают иногда. Если позовут».

— Их зовут все кому не лень, — бросил ткач, оглянувшись на распахнутую калитку.

Среди веников и мотков бечёвки резвился, играя пылью, сквозняк.

«Не всякий молящийся чист душой, невежда. Ангелы возносятся только к верующим, которые добровольно и безвозмездно предложат им душу и тело. Много таких глупцов ты встречал?»

Керден двинулся вдоль стены, к высоким воротам.

— Мисарра не могла согласиться на подобное. Кто-то её надоумил.

«Правда?» — спросил Владыка Смерти, не скрывая сарказма.

— Она доверчива. Особенно если дело касается религии.

Ткач отодвинул створку ворот. Улица была пустынна и утопала в вязком, безжизненном молчании. По правую руку, за крышами виднелся дым догоравшего дома, с другой стороны дорога упиралась в загон для скота.

«К мельнице», — напомнил Балаашир.

Лопасть с надорванной парусиной выглядывала из-за серой трубы здания впереди. Оставалось перебежать дорогу, вломиться во двор, миновать огороды и пару пристроек, возможно, ещё один двор по ту сторону улицы.

— Проще простого, — проворчал Керден, оглянувшись на двор.

«Не ной. Иди».

За воротами стояла та же тишина. Ткач добежал до досок, сложенных в подобие мостика, задержался, балансируя на древесине, просевшей под его весом, и наконец выбрался на дорогу.

— Можно как-то достать из Мисарры эту дрянь?

Балаашир крякнул с довольством сытой утки:

«Не сравнивай ангела и маниту».

— Можно или нет?

Золотая вспышка ослепила его. Над запястьем соткался бирюзовый диск. Плетения столкнулись и рассеялись, осыпав лицо горячими искрами. Керден ощутил тупую боль в животе и горечь слюны, вдруг наполнившей рот. За яркими всполохами различил рясу с алым солнцем на груди.

С лука Мисарры соскользнула стрела, Балаашир укрыл ткача зелёным щитом. Под светом солнца нити оплавились, захрустели, точно хворост под ногами. Плетение замигало, то полностью исчезая, то появляясь бледной бирюзовой тенью.

Удар опрокинул Кердена навзничь, перед глазами взорвался сноп искр, ослепив и опалив волосы у виска. Ткач тихо застонал, не в силах подняться, повернул голову.

— «И грешникам, недостойным прощения, совершившим деяния по умыслу своему из злобы али корысти, завещал Единый искупление болью, очищение в священном огне, дабы познали нечестивцы и пережили те же мучения, что причинили», — зачитала Мисарра строки Откровений. Босые ноги неспешно приближались, колокольчики позвякивали в предвкушении. — Ибо «именем Его я вершу суд земной».

Девушка остановилась в шаге от Кердена, кончиком золочёной стрелы провела по его подбородку. В ответ на безобидный жест взвыл Балаашир — не то от боли, не то в бессильной ярости.

— «Ибо молвил Он, что всякий, связавший жизнь с силами, природа которых ему не ведома, живёт во грехе и отравляет лжеучениями братьев своих». Мне жаль, — добавила Мисарра, — ведь ты избрал ложный путь. И да простит…

Дерзкий голос, донёсшийся с крыши, прервал пламенную речь:

— И да простит тебя Михаэль, его пернатое святейшество, правитель хрустального гнезда и главный петух всея петухов, — с издёвкой откланялся Рейз. Не дождавшись оваций, сел на каменную трубу, свесив ноги, словно беззаботный подросток. — Столько титулов для златопёрого гордеца. И как смертным не надоедает? — Белая игральная кость скользнула в ладонь из рукава. — Прошу прощения, что посмел вас прервать. Продолжайте. Обещаю не вмешиваться, только наблюдать. Не каждый день можно увидеть, как ангел избивает смертного. Будет, что потом рассказать в Преисподней.

Мисарра утратила всяческий интерес к Кердену, будто ткач и Владыка Смерти были никчёмными мошками в сравнении с улыбающимся во весь рот Рейзом.

— А ты всё никак не уймёшься. — Стрела в её руке засияла, стала короче и шире, увесистее, а после заблестела в лучах солнца, обратившись остриём золочёного копья. Только вместо древка из рукава выскользнула цепь. Звенья посыпались на землю, бренча в такт колокольчикам. — Плохо усвоил прошлый урок?

На лице Рейза расцвёл испуг. Бледные лепестки страха выбелили щёки, выгнали краску из тонких губ.

— Йен, у меня здесь небольшая проблема, — крикнул он, глядя через плечо во двор. — Йен!

Мисарра замахнулась с невиданной грацией, лёгкостью, свойственной воинам, годами оттачивающим мастерство на войне. Цепь удлинилась, остриё прошло сквозь трубу, будто заточенный нож через лист бумаги, разрезало стену, окно и вошло в землю, пробив пол.

— Осторожнее, — Рейз сместился к краю крыши, — а то ещё попадёшь ненароком.

Девушка потянула за цепь, остриё вернулось в руку.

— Йен! — снова заголосил Рейз.

Золотое лезвие взмыло в воздух, метнулось к крыше, точно ручная голодная кобра. Треск камня и дерева заполонил улицу. В это же мгновение всадник схватил Кердена за воротник и, переместившись за лиги от деревни, швырнул в тюк сена.

По крыше барабанил дождь. Мелкий, ленивый, уставший от суеты и убаюканный монотонной песнью равнинных ветров. Капли прибивали пыль, разбивались о ящики, сваленные у входа, бросали редкие брызги в рваную мешковину, намотанную на столбик загона. Сверху, держась на ржавом гвозде, болталась табличка в форме подковы с надписью — «Бронзовый скакун».

Всадник перенёс Кердена к дому, на задний дворик конюшни близ Эрлуна.

— Не хочешь меня подлатать? — Он медленно сел, приложил руку к ноющему животу. В затылке разливалась жгучая боль, живот скручивало, а лёгкие грозились выбраться из тела через горло. — Это было до жути больно.

«Не тебе одному, — сквозь зубы процедил Владыка Смерти. — Грань рядом. Нам нужно под купол».

На то, чтобы встать, ткач потратил с дюжину минут, столько же ушло, чтобы добраться до столбика с вывеской.

Снаружи веяло прохладой. За рябью дождя просматривались угрюмые стены Эрлуна и очертания чёрного купола, укрывшего город, словно огромная меховая шапка.

— Ты знаешь, кто перенёс нас сюда? — Керден привалился к столбу. Его тошнило, как в первый раз после разрыва плетения в далёкие довоенные годы.

«Йен, судя по всему. И пока ты не задал очередной бестолковый вопрос, будь добр, начни тащить свой смертный зад к куполу».

Вода приятно защекотала лицо. Керден прикрыл глаза, вдохнул аромат запоздалого утреннего дождя. Порыв ветра бросил мокрую пыль за воротник, всколыхнул вывеску и ворвался в стойла потоком горячего воздуха. За ним в грязь и солому рухнул человек. Он появился будто из ниоткуда и принёс запах жжёного воска и серы.

— Йен, ты в порядке? — Рейз вынырнул из пелены дождя. — Вот же гад. Давай, поднимайся. — Он сбил огонь с одежды, помог Йену перевернуться и сразу получил кулаком по лицу.

— За то, что не рассказал.

Они были похожи: те же черты, белые волосы, серые глаза и колкий, дерзкий взгляд. Разве что Йен был шире в плечах, жилист и подтянут, в отличие от щуплого близнеца с обезображенным шрамом лицом.

— Клянусь, я не знал, — пролепетал Рейз в ответ.

— Это ещё хуже.

— Точнее, я знал, что там будет ангел, но в Откровениях не было ни строчки о том, кто именно.

— Значит, ты плохо изучил тексты.

— Расшифровал дословно. — Рейз облизнул верхнюю губу, прикрыл алую струйку крови под носом. — Но с этим Эсхатоном творится что-то неладное.

Йен сел, уперев локти в колени:

— Также ты говорил и в прошлый раз. Напомнить, чем всё закончилось?

— Не спеши обвинять меня во всех бедах.

— Хорошо, обвиню только в одной. Ты — наша главная беда.

Они спорили, не обращая внимания на Кердена и дождь, стучавший по крыше.

— Не строй из себя невиновного. — Рейз размазал кровь тыльной стороной ладони. — Если бы в своё время ты сразу поддержал Мора…

Йен развернулся и снова врезал близнецу по носу.

— Абигор был моим братом так же, как и твоим. А теперь его нет. И, если ты не возьмёшься за ум, меня тоже не станет. А то и всех нас.

Рейз плюхнулся в ворох сена:

— Просто послушай. Дай договорить, а потом решай, хорошо? — Йен не ответил, но и попыток разбить лицо близнецу не предпринимал. Рейз счёл это за согласие, пусть и вынужденное. — До восхода второго солнца всё шло согласно Откровениям, но сейчас даже я не знаю, чего ожидать. Над Рэвилтом поднимается Планария, Вестница из прошлого Эсхатона выжила и тоже находится в этом мире. Какой-то порченный, похожий на тень, жаждет моей крови, и, я уверен, что он знает о всадниках больше, чем мы о нём. Ах да, ещё среди смертных затесался Балаашир, который не высовывал носа из Мортуума невесть сколько лет. Неужели всё это не вызывает у тебя вопросов?

— Вопросы у меня вызывает только Михаэль, который из-за тебя воплотился в девчонке, — прорычал Йен в ответ.

— Я ни при чём!

— Скажешь, что в ночь, когда был убит её брат, тебя рядом не было?

Рейз бросил в близнеца охапку соломы, сухие стебли рассыпались по спине.

— Был, — нехотя признал он. — Но цель была другая.

— Твоя миссия, как Раздора, заключается в расшифровке Откровений и заботе о безопасности Вестника. Не в погоне за мифами и не в поиске Истиннорождённого. Священные тексты и Вестник — вот всё, что от тебя требуется. Как ты умудрился снова облажаться?

— Не преувеличивай, — обиделся Рейз, махнув в сторону Кердена. — Вестника я сберёг.

— И пропустил воплощение Михаэля.

— Подождите, — вмешался Керден, наконец сообразив, о ком идёт речь. — Хотите сказать, что в Мисарре воплотился Единый?

— Да, — в голос ответили близнецы. — Сам, дери его вислу, Михаэль, — добавил Раздор.

Глава четвёртая

ПРИЧИНА ВСЕХ БЕД

«Жизнь наша преисполнена тревогами и беспокойствами. Но не это тягостно, а то, что мы, будучи в состоянии сделать тревоги более слабыми и без боли переносить волнения, не забоимся ни о том, ни о другом, и оттого всегда пребываем в унынии: один скорбит о прошлом, другой сетует на настоящее. И, будучи в одних и тех же условиях, мы видим причины печали в противоположных вещах».

Откровения Единого. Послание о покое

Дым стелился над крышами, густым испорченным молоком разливался по огородам, оседал на деревьях перьями чёрной сажи. Дурной знак, вестник беды.

Однако сама беда, имя которой Клиос, пришла несколько раньше, налетела, овеянная морским ветром и драконьими крыльями, чтобы забрать маяк с эсадровского побережья, а после бросить среди полей и покинутых деревень. Эта же беда сообщила, что к дому приближается толпа фанатиков.

Лирэ поднырнула под сучковатой жердью забора, оглянулась на пожарище.

Золотое копьё, рухнувшее с небес, в одночасье превратило скромный крестьянский домишко в выжженные руины. Поток раскалённого воздуха пронёсся по улицам, выбил стёкла и опалил деревья. После всё стихло, об атаке напоминали лишь треск горящей древесины да шелест камня, осыпавшегося с разбитой печи. Вскоре смолкли и они.