Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том II

Госпожа де Вартель, ненавидевшая своего мужа, желала одновременно неизмеримо увеличить своё состояние и овдоветь, чтобы вновь выйти замуж за герцога и пэра, тайно любившего её, но согласившегося бы на брак с нею лишь в том случае, если бы она сделалась сказочно богата. Чтобы достичь обеих целей, она должна была действовать так, чтобы соединить в руках её сына все наследства его предков и избавиться от мужа. Вследствие этого она принялась изучать яды; и прежде всего, чтобы как можно дальше отвести подозрения, которые могли бы сосредоточиться на обитателях дома, она за пять луидоров заказала одному писцу с кладбища Невинноубиенных — Сен-Жан назвал его имя, а впоследствии писца допросили и свели лицом к лицу с преступницей — письмо, так озадачившее господина де М.... Затем, склонив на свою сторону его, Сен-Жана, она получила возможность вместе с ним одну за другой устранять все жертвы. Именно она, воспользовавшись удобным случаем, отравила инжир, купленный её мужем, за то время, пока он ходил к отцу. Затем, выйдя из особняка через дверь, ведшую в соседнюю улицу, она отправилась в церковь дожидаться успеха этого дерзкого удара.

Между тем чем больше преступлений совершалось в этом доме, тем менее Сен-Жан мог к ним привыкнуть, зная, что погибнет, если обвинит сообщницу; не имея, кроме того, ни единой улики против неё, он выдумал историю о явлении своего прежнего хозяина. Он дошёл даже до того, что жестоко избил самого себя палкой, чтобы убедить господина де М..... Он знал, что эта ужасная женщина, имея в своей власти первого наследника семьи, умертвит его лишь после того, как он унаследует состояние близких и деда, потому что тогда её сын, за отсутствием первого, окажется единственным представителем мужских ветвей рода; но как только столь большие богатства перейдут к нему, мать отнимет их у него, чтобы завладеть ими самой. Таким образом, сделав так, чтобы юный Экзюпер де Ниор исчез, — Экзюпер, которому Провидение позволило родиться столь некстати для успеха её адских замыслов, — можно было обратить в ничто и сделать бесполезными убийства госпожи де М... и её сестры.

Госпожа де Вартель, желая, чтобы подозрение в дерзком покушении, при котором её свёкор и госпожа д’Оржерель должны были погибнуть от взрыва мины, не могло коснуться её, подготовила это преступление не менее ловко, чем остальные. Несчастную горничную госпожи д’Оржерель, усыплённую опиумом, эта фурия собственноручно похитила ночью из постели и, нанеся несколько ударов кинжалом в сердце, бросила в подземный колодец, находившийся в одном из подвалов особняка, где её и нашли. Затем она устроила в собственных покоях искусственную мину, которую не подожгла и которая, будучи впоследствии обнаружена, заставила думать, будто покушались на её собственную жизнь. Именно её рука подожгла устройство, взрыв которого стал причиной смерти госпожи д’Оржерель. Сен-Жан до отъезда ничего об этом не знал; но по его возвращении эта женщина, виновная в убийстве родственников, пытаясь вновь склонить его на свою сторону, доверила ему и эту последнюю тайну.

Взбешённая тем, что ни от господина де М..., ни от Сен-Жана не могла узнать, где скрывается ребёнок, составлявший для неё главный предмет заботы, она решилась избавиться от сообщника, надеясь, что вместе с ним исчезнут следы её племянника и что по меньшей мере удастся оспорить гражданское состояние ребёнка. Сен-Жан, не доверявший ей, больше не питался в доме; он не мог понять, каким образом она сумела дать ему яд.

В то утро он почувствовал, что носит смерть в собственной груди. Тотчас он проглотил сильное противоядие, недостаточно действенное, чтобы спасти его, но способное настолько отсрочить конец, чтобы смерть наступила уже после возмездия. Этот человек указал места, где можно было найти остатки ядов или адских машин, которыми пользовалась госпожа де Вартель. Он назвал торговцев снадобьями, евреев, аптекарей, поставлявших исходные вещества; наконец сообщил, где можно захватить бумаги, которые окончательно прояснят дело в глазах слушателей.

Вскоре Сен-Жан стал угасать и испустил дух в тот самый час, когда святотатственная женщина возвратилась домой из монастыря Минимов на Королевской площади, где осмелилась причаститься. Неожиданно арестованная и под вымышленным именем отправленная в отдалённую тюрьму, она не смогла пережить своего позора. Она повесилась на шёлковом платке и, должно быть, претерпела страшные мучения перед смертью, ибо жестоко боролась со смертью, как свидетельствовали многочисленные ушибы, которыми было покрыто её тело.

Это происшествие, ужасное во всех подробностях, чрезвычайно занимало полицию; оно послужило причиной усиленных преследований и розысков отравителей обоего пола, которые, казалось, намеревались возродить зловещие времена Бренвилье и Ла Вуазен. Предпринятые по этому поводу усилия привели к раскрытию отвратительного заговора против королевской семьи в пользу Орлеанского дома.

Прежде чем читатель возмутится этим обвинением, столь часто звучавшим в истории и столь охотно рассматриваемым как приём партийной ненависти, ему следует задуматься над следующими печальными словами господина де Сартина:

«Когда случается убийство, когда происходит отравление, самым коротким путём для хорошей полиции было бы немедленно арестовать всех родственников жертвы. Клевета, ссоры и тяжбы, для которых семья служит обычным полем битвы, достаточно ясно свидетельствуют самой оглаской своих скандалов, что именно к этому источнику следует обращаться за причинами таинственных событий и большей части катастроф. Семья живёт среди нас под защитой репутации добродетели, усомниться в которой страшится судейское сословие. Семья — собрание преступлений, арсенал бесчестья!.. Лицемерие ложных ласк, которыми в ней расточительно обмениваются, перешло в язык пустых мечтателей. Они сочиняют на эту тему чувствительные романы. В семье из двадцати человек полиции следовало бы разместить сорок шпионов».

Если исходить из этих слов господина де Сартина, то что же должно происходить в княжеских семьях, где к семейным интересам примешиваются политические?

Мы ещё вернёмся к заговору, обнаруженному благодаря рассказанной выше истории; это обстоятельство весьма необыкновенное и достойное изложения. Все документы, подтверждавшие его, находились, как сказал мне господин Ленуар, в секретных архивах полиции в начале Революции, когда их и заставили исчезнуть. Господин Ленуар читал их, и именно от него я узнал то, о чём расскажу в следующей главе.

ГЛАВА XXVIII

Сын Регента. — Его первая любовница. — Женитьба. — Причуды целомудрия. — Королевские приказы под печатью один за другим. — Янсенисты. — Разоблачение. — Бочка для цареубийства. — Священные испражнения. — Швейцарец, страдавший запором. — Вывеска «Три рогоносца». — Четвёртый. — Семья Бадуре. — Явление дьякона Пари. — Небесные тайны. — Как женятся святые. — Хозяйство Троицы. — Святой возвращается на небо. — Конец янсенизма и конвульсионеров.

Господин Регент, отец нескольких дочерей и разных незаконнорождённых детей (из которых один под именем шевалье Орлеанского был назначен командующим галерами, а другой, именуемый аббатом де Сен-Альбеном, был посвящён в сан князя-архиепископа Камбре), имел лишь одного законного сына, родившегося от брака этого принца с дочерью Людовика XIV и госпожи де Монтеспан, рождённой в результате двойной супружеской измены.

Претендовать на чтение нравственных наставлений, говоря о господине Регенте и его шалостях, было бы по меньшей мере весьма неуместно. Этот человек принадлежит истории; и та точка зрения, с которой мы представляем его здесь, основываясь на полицейских документах, избавляет нас от необходимости проявлять строгость, о которой мы предоставляем позаботиться читателю, опасаясь самим зайти слишком далеко.

Политика такого отца в отношении детей должна была состоять в том, чтобы пустить их в жизнь так, дабы ему никогда не пришлось краснеть ни перед одним из них. Он сумел воспитать их по своему образцу. Их склонности располагали к этому; а поскольку могущество ставило их выше нравоучений, они не упускали случая соперничать с отцовской славой. Если наслаждение есть порок, то сама природа прежде всего влечёт нас к нему. Их воспитание должно было необычайно развить этот зародыш. Бог дал нам лучшие из наших способностей; то, что мы добавляем к ним от себя, их не портит.

Итак, первой любовницей господина герцога Шартрского сделали молодую, красивую и очаровательную актрису Оперы, старшую мадемуазель Кино.

Эта актриса, умершая лишь в 1793 году в возрасте около ста лет и ставшая законной супругой господина де Невера, герцога и пэра Франции, благодаря своему уму, сдержанности и искусному поведению играла важную роль в минувшем столетии. Я не стану рассказывать её историю, хотя о ней можно было бы поведать немало весьма пикантного; в этой главе речь пойдёт лишь о её любовнике.

Герцог Шартрский, женившийся в молодости на принцессе Баденской, умершей после двух или трёх лет брака, должен был, казалось бы, естественным образом продолжить поприще распутства, на которое вывел его отец. Едва достигнув юности, он по одной из тех крайностей, которые столь обычны для людей, во всём склонных к излишествам, предался преувеличенному, чрезмерному и настолько нелепому благочестию, что превратил в предмет непрестанного соблазна то, что могло бы служить примером назидания. Как бы могущественны ни были принцы, они не свободны; их окружает зависть, и злословию всегда найдётся чем больно задеть их. Предаваясь распутству, они сердят набожных; предаваясь религии, навлекают на себя философскую братию. Людям нравится произносить обличительные речи за их счёт. Мы предлагаем читателю свод всех злобных нападок, главным рассадником которых служит именно полиция; и читателю следует ожидать немало черноты. Принято считать, что принц не может сделать ничего невинного; да и к тому же, если бы вельмож не поносили по любому поводу, торговля шпионскими сведениями пришла бы в полный упадок. Что стало бы тогда со злословием? Доносчики — кормильцы ригористов. Эти мемуары предоставят им такую возможность. Мы не желаем смерти ригористам.

Первое помешательство герцога Шартрского заключалось в том, что он не признавал ничьего рождения и ничьей смерти, если только королевский приказ под печатью не повелевал ему в это поверить; к королю он даже посреди своих странных мономаний неизменно сохранял уважение, благодаря которому его удавалось уберечь от множества глупостей. Первую такую глупость он совершил после смерти отца. Господин Регент умер в декабре 1723 года. Его двадцатилетний сын мог бы захватить управление делами; но для этого ему пришлось бы признать возможность смерти этого принца, когда ему сообщили о ней. Тех, кто пытался утешить его и вместе с тем пробудить в нём честолюбие, он называл плутами и наглецами.

Потребовался королевский приказ под печатью, чтобы он принял титул герцога Орлеанского. В первую брачную ночь понадобился другой такой приказ, чтобы заставить его лечь рядом с женой. Но третий оказался необходим, чтобы побудить его исполнить супружеский долг. Если это всего лишь побасёнка, то выдумана она удачно. Примерно в то же время благочестие захлестнуло его настолько, что окончательно лишило рассудка. Смерть супруги, в которую он также не пожелал поверить, сделала его очень несчастным; до конца жизни он велел позвать госпожу герцогиню Орлеанскую: она не приходила, он сердился. Тогда ему говорили, что король задерживает её в Версале для службы королеве, и это его успокаивало.

Однажды, однако, избыток той же жизненной силы заставил его настолько горячо пожелать присутствия жены, что он отправился в Версаль просить короля позволить ему поговорить со своей половиной. Ему сообщили, что Людовик XV согласен, но с условием, что принцесса явится к нему под вуалью. Эту роль сыграла одна девица. Подлость заключалась в том, что её выбирали столь небрежно, что она заразила его болезнью, которой он, право же, должен был заболеть позже всех прочих. Было ли это сделано нарочно? В таком случае шутка вышла довольно скверной.

Однажды, когда избыток всё того же здоровья весьма бойко обозначился под его короткими штанами, он так устыдился, что с той минуты стал надевать поверх штанов бочарный обруч, крепко закреплённый вокруг бёдер, поверх которого ниспадала широкая и плотная юбка из грубого шёлка. Опасались, как бы в приступе аскетизма он не вздумал последовать примеру Оригена. Он ограничился этой системой стеснения, которая не всегда достигала цели, и именно в таком наряде сопровождал по улицам святые дары к умирающим, входил в дома тех, кто лежал при смерти, и произносил перед ними речи. Одному Богу известно, какое невольное веселье вызывало это одеяние и какой соблазн из него проистекал; словом, понадобилось множество королевских приказов под печатью, чтобы воспрепятствовать ему исполнять обязанности священника в торжественные минуты.

Разумеется, если в ту эпоху во Франции и существовало нечто достоверно установленное, то это было постоянное состояние душевного помрачения господина герцога Орлеанского. Поверят ли, что тем не менее нашлись партия и секта, настолько глупые и настолько далёкие от здравого смысла, что они попытались возложить на его голову королевскую корону, завладеть которой не решился его отец?

Я уже говорил или должен был сказать, что господин сын Регента, герцог Орлеанский, как и его отец, прозванный Сент-Женевьев, поскольку он удалился жить и умереть в монастырь с таким названием, был одержим благочестием подобно тому, как его сёстры были одержимы распутством. Это благочестие, безумное и превратно понятое, вследствие самой своей чрезмерности обратилось к преувеличенному или, вернее, выродившемуся янсенизму; ибо от возвышенных и глубоких наставлений Арно, Николя, Паскаля, Сен-Сирана и других дошли до нелепостей конвульсионеров.

Основанные папами, подавляющим большинством Церкви, епископами, кардиналами, Сорбонной, приходскими священниками, белым и монашествующим духовенством (чего мы отнюдь не приводим как окончательного доказательства того, что они были безумнее остальных), янсенисты, упустив из виду строгую нравственность своих наставников, дошли до того, что стали принимать за доказательства превосходства своих взглядов судороги, прыжки, словно у карпов, святотатственные распятия, нечестивое и непристойное облегчение страданий ударами поленьев, железных прутьев и тому подобного; и всё это ради мнимых больных и фокусников, позоривших католицизм. Такое помешательство господствовало тогда в янсенизме, покинутом разумными людьми, но поддерживаемом кухарками и безумцами, во главе которых стоял господин герцог Орлеанский Сент-Женевьев. Словом, янсенизм скатывался к демократии; это и должно было нанести ему смертельный удар.

Радость и гордость от того, что среди их толпы находится первый принц крови, внушили жалким безумцам нелепую и преступную мысль возвести на престол нового Давида, который всё же не вполне обладал задатками Соломона. Господин Эро занимал должность генерал-лейтенанта полиции, когда к нему пришёл некий человек и, рыдая и ударяя себя в грудь, признался, что занят убийством короля.

— Как! Убийством короля, несчастный? И каким же образом, позвольте спросить: употребляется яд, железо?..

— Нет, монсеньор, чудо исходит свыше; за это дело взялся блаженный святой Пари. Вот каким образом: мы, наши братья и сёстры, после зрелого обсуждения пришли к согласию, что Франция не станет процветающей, умиротворённой, богатой и уважаемой, пока не будет отменена булла «Унигенитус» и отозвана сто одна статья, извлечённая из Янсения. А чтобы добиться такого результата, надлежит призвать на престол могучего, сильного, второго Кира, второго Александра, образец принцев, избранника монархов; одним словом, монсеньора герцога Орлеанского, столь целомудренного, что он ходит по городу без штанов, столь могущественного, что упразднил смерть. Но поскольку, с другой стороны, престол занят сыном зверя, мы попросили блаженного Пари избавить нас от него; мы изготовили восковую фигуру в человеческий рост, изображающую этого Нимрода, Людовика XV; поставили её стоймя в огромную бочку, глубоко врытую в землю, и каждый день те из наших братьев и сестёр, кто пребывает в состоянии благодати, отправляют туда свою малую нужду, а содержимое бочки старательно размешивают костью левого предплечья пресвятого дьякона. На основании откровений, ниспосланных сестре Франсуазе, принято за догмат веры, что, когда эта человеческая жидкость поднимется выше головы куклы, та, лишившись воздуха, исчезнет, а мнимый король Людовик XV, одновременно задохнувшись от собственных пороков, испустит дух. Я принадлежу к числу тех, чья благословенная моча употребляется для этого великого дела; но поскольку со мной поступили несправедливо, высекши меня на общем празднике священных испражнений лишь пятым вместо третьего, как полагалось мне по старшинству, я сказал своим братьям и нашим сёстрам «рака» и пришёл рассказать вам обо всём.

Сей добрый человек изложил всё это самым ясным тоном; он рассуждал совершенно бессмысленно с величайшей серьёзностью.

Хотя генерал-лейтенант полиции понимал, что разговаривает с дураком, священное имя короля, впутанное в эту зловонную нелепицу, заставило его всерьёз отнестись к событию, над которым следовало бы посмеяться. Для начала он пожелал узнать, что такое священные испражнения. Отступивший от секты конвульсионер поведал ему, что некий швейцарец, страдавший запором восемь дней и совершивший девятидневную молитву у гробницы блаженного дьякона Пари на кладбище Сен-Медар, едва получил с небес счастливое внушение приложить свой обнажённый зад к надгробию августейшего исповедника, как оно тотчас покрылось столь обильным извержением, что все явственно усмотрели в этом перст святого дьякона. Вследствие чего священные испражнения, собранные в позолоченную серебряную урну, в праздничные дни выставлялись для поклонения верующих; те, кто с сокрушением и верой вдыхал их запах, испытывали великое облегчение своих физических и нравственных мук (1).

(1) Именно по поводу этого чуда иезуиты сочинили следующую жалобную песенку:

Швейцарец, малость глупый,

Не мог пок...

И взял себе в голову,

Что некий колдун

Из злобы

Заткнул отверстие его ж...

Лантюрлюлю, остроконечный колпак.

Увидев его в беде,

Один из друзей

Сказал ему: «Совершай девятидневную молитву

Великому святому Пари,

Чтобы он тебя исцелил;

Ступай покажи ему свою ж...»

Лантюрлюлю, остроконечный колпак.

К святому тотчас же

Он направляет стопы;

Там, не мешкая,

Спускает штаны.

На святую могилу

Осторожно кладёт свой з...

Лантюрлюлю, остроконечный колпак.

На святой могиле

Тотчас можно видеть,

Как падает исп...

И, поднимаясь,

Образует пирамиду,

Что тянется от земли до н...

Лантюрлюлю, остроконечный колпак.

После этого собирают

Священные испражнения,

И затем заключают их в раку

С великим благоговением.

Кто их понюхает,

Никогда не узнает боли в ж...

Лантюрлюлю, остроконечный колпак.

Господин Эро не мог постичь такой степени глупости и отправил своих лазутчиков, которые благодаря сообщённым им паролям были допущены к поклонению священным испражнениям и к погружению статуи короля в человеческую жидкость. Статую забрали, разбили, уничтожили, а нескольких безумцев, замешанных в этом тошнотворном заговоре, заключили в Бастилию.

Весьма странным было безумие этих конвульсий; нелепое зрелище, на которое, однако, спешили знатные господа, именитые дамы, люди науки и выдающихся военных дарований. Подобие гонений, на которые они жаловались, ничуть не мешало их успеху; напротив, удовольствие считать правительство нелепым само толкало людей в нелепость. Никого не было так легко обманывать, как янсенистов, и среди множества проделок, которые с ними проделывали шутники, я приведу две, найденные мною в полицейских протоколах того времени.

На мосту Сен-Мишель, под вывеской «Три рогоносца», находилась лавка чепцов, хлопчатобумажных чулок и прочего подобного мелочного товара, которую держал добрый парижский буржуа по имени Марсель-Эсташ Панье. У этого господина была очень хорошенькая жена, чрезвычайно склонная к любовным приключениям, но содержимая под строгим присмотром супругом, одним из усерднейших приверженцев янсенизма и ревностным пособником конвульсионеров, к тому же ревнивым, и не без причины. Однако с некоторых пор его жена, возвратившись на путь Господень, неукоснительно следовала многочисленным дурачествам секты.

И вот одним прекрасным утром появляется честный человек, то есть скверно одетый плут с длинными, прямыми, сальными и грязными волосами, с косящими глазами и растянутой речью, складывавший руки на груди и никогда не начинавший говорить, не оглядевшись предварительно, нет ли поблизости ложных братьев, шпионов-иезуитов, которые за ним следят; этот честный человек, говорю я, входит к господину Панье; он сообщает, что ищейки господина Эро напали на след одной сестры, весьма искусной в помощи крестом, поленом и тому подобным, и что эта бедная женщина, за которой устроили настоящую погоню, не знает, где найти убежище. Добрые люди, которым известны благочестивые достоинства господина Панье, подумали о нём и надеются, что он согласится приютить мученицу святого дела. Добряк, чрезвычайно польщённый этим предпочтением, отвечает утвердительно; и в тот же день, с наступлением сумерек, к нему приходит молодая особа, которую почти невозможно разглядеть из-за множества укутывающих её чепцов. Глаза её опущены, походка медленна, речь тягуча, а мысли заняты одним Богом; это ангел.

Так прошло несколько дней, в течение которых госпожа Панье пристрастилась к конвульсиям сверх всякой меры. Она проводила целые часы в уединённых беседах с сестрой Сен-Сиран; таково было её благочестивое имя, тогда как в миру её проще представляли как мадемуазель Жавотту Лоремер.

Папаша Панье, восхищённый благословением, которое новоприбывшая принесла в его дом, очень хотел бы быть допущенным третьим к продолжительным усердным молитвам, которые его супруга и постоялица посвящали святому Пари; но его отталкивали с упрёками, что он недостаточно чист и что он сатир; он-то, милый человек!..

Запретный плод оттого лишь слаще. Господину Панье пришла мысль просверлить стену комнаты благочестивой сестры Сен-Сиран, чтобы собственными глазами участвовать третьим в благочестивых упражнениях. Отверстие, проделанное буравом, было направлено прямо на молитвенный аналой, у которого, несомненно, обе дамы должны были преклонять колени; но оттуда прекрасно была видна и кровать, и на ней ревностный янсенист увидел... Кровь застыла у него в жилах; поначалу он заподозрил любовь в духе Сафо, отчего краска бросилась ему в лицо; но незнакомка при одном из своих движений показала себя с такой определённостью, что нравственные принципы госпожи Панье были блистательно оправданы, хотя бедному мужу от этого было не много пользы. Он принялся издавать пронзительные крики, и всё открылось.

Это был тяжёлый крест для братьев и сестёр. Из общины изгнали даму, которая заставляла подобным образом переодеваться своих любовников, а также изгнали и неудачливого супруга из-за ужасного скандала, произведённого им, и однодневного торжества, которое его вопли доставили молинистам. В самом деле, разве не мог он ради общего дела мужественно нести свой крест и молчать? Мужья прежде всего остаются мужьями; вот их глупость. Перейдём ко второй истории.

На улице Сен-Мартен, на втором этаже, проживала семья добропорядочных буржуа, бывших торговцев полотном, отошедших от дел с достаточным состоянием; около двадцати тысяч ливров предстояло некогда разделить после смерти старших между двумя дочерьми, хорошенькими святошами, на редкость глупенькими и ещё более одурманенными янсенистским помешательством их отца, матери, дяди и тётки; всё семейство считало господина Карре де Монжерона живым столпом Церкви, а господина Арно — последним из западных учителей.

Они не пропускали богослужений в церквях Сен-Северен и Сен-Медар, пробирались на все собрания конвульсионеров и прочие нелепые церемонии подобного рода. В то же время в Париже жила некая графиня д’Отвиль, которая, несмотря на своё красивое имя, тоже принадлежала к числу «честных людей». Ибо не существует настолько глупой партии, чтобы её приверженцы не именовали друг друга честными людьми в ущерб всем прочим; не было бы удовольствия обладать добродетелью, если бы это не достигалось за чей-то счёт. Когда человек хвалится перед вами своей добродетелью, тотчас вызывайте его на дуэль, ибо это оскорбление. С госпожой графиней д’Отвиль драться было невозможно, и потому ей позволяли болтать вздор. В сущности, это не имело бы значения, если бы она не принуждала своего единственного сына, девятнадцатилетнего кавалера, любителя академии продажных девиц и прочего, ежедневно сопровождать её повсюду, где устраивались сцены утешения и духовного назидания.