Путь некроманта: Выбор

Талион наконец повернулся к Каю.

— Орвин считает, что если человек не умеет поджечь стену взглядом, то он слишком много говорит.

— Я умею поджечь стену заклинанием, — сухо сказал пиромант. — Взглядом не пробовал. Но если ты продолжишь, могу научиться.

Кай невольно усмехнулся.

С Орвином всё было проще, чем с большинством людей за столом совета. Он не притворялся, что спокоен, не прятал неприязнь за вежливостью и не делал вид, будто некромантия — просто ещё один вид ремесла. Ему было неприятно. Он этого не скрывал. Но и не бегал за клириками с доносом.

В нынешние времена это уже можно было считать почти дружелюбием.

— Вы оба не из ковена, — сказал Кай.

Орвин прищурился.

— А ты наблюдательный.

— Я не видел вас на церемонии. И имён не слышал.

— Потому что ковены любят порядок, — ответил Талион. — Учителей, печати, старших, младших, правила, списки, разрешения. А мы с Орвином выросли не в башнях.

— Я вырос возле стекольной печи, — сказал Орвин. — Отец думал, что я буду делать бутылки. Потом я спалил сарай.

— Случайно? — спросил Кай.

— Первый раз — да.

Талион улыбнулся.

— Меня учил лекарь, который сам до конца не понимал, что именно во мне проснулось. Он умел останавливать кровотечения, вытягивать гной, сшивать раны так, что шрам оставался тоньше нитки. А потом однажды я остановил кровь не снаружи, а внутри.

Орвин помрачнел.

Кай понял без объяснений.

— Кто-то умер?

— Да. Один человек. Плохой человек, если это что-то меняет.

Некоторое время они молчали. Внизу во дворе прошёл караул. Четверо солдат, копья на плечах, шаг неровный, усталый. Один зевнул так широко, что едва не уронил шлем. Старший ударил его кулаком в плечо, и строй чуть выровнялся.

Талион проводил их взглядом.

— Я не некромант, Кай. Не понимаю мёртвых так, как ты. Не слышу то, что, наверное, слышишь ты. Но я понимаю кое-что другое. Люди боятся не только мёртвых. Они боятся всего, что напоминает им: тело — это не храм, а мешок с тёплой жидкостью, который можно испортить одним правильным движением.

Кай посмотрел на него внимательнее.

Талион говорил спокойно, без жалобы. Но за спокойствием чувствовалась старая усталость, слишком привычная, чтобы быть показной.

— Водника любят, — продолжил он. — Особенно в засуху. Призвал элементаля, велел полить поля — и всё, крестьяне несут яйца, сыр, хлеб, благодарят, детей показывают. Пироманта уважают, если рядом война или волки. Он страшный, но понятный: огонь все знают. А маг крови… Даже когда я лечил людей, они смотрели на мои руки так, будто я держу нож у них под кожей.

— Ты действительно лечил?

— Много лет. Закрывал раны, чистил заражение, вытягивал яд, останавливал внутренние кровотечения. Иногда спасал тех, кого обычный лекарь уже мысленно укладывал в землю. А потом больной выздоравливал, его семья плакала от счастья, благодарила меня… и больше старалась не встречаться со мной взглядом.

Орвин тихо сказал:

— Потому что люди неблагодарные идиоты.

— Нет, — возразил Талион. — Потому что люди люди. Им хочется, чтобы спасение пахло ладаном, чистой водой и белыми повязками. А не кровью.

Кай отвёл взгляд.

Это было слишком близко.

Он вспомнил Озёрную, Даен, Салиру, мёртвого Эдрика под деревом, скелетов, копающих яму, и собственное облегчение после чужой праны, вошедшей в его тело. Вспомнил лошадь, которая больше не дышала, но ещё везла его по дороге.

— Некромантия тоже редко пахнет ладаном, — сказал он.

— Именно поэтому я и позвал тебя, — ответил Талион. — Не для жалоб. Для работы.

Орвин оттолкнулся от стены.

— Слава всем богам, старым, новым и тем, которых ещё не успели выдумать. Я уже начал бояться, что вы будете обниматься.

— Завидуешь? — спросил Талион.

— Я просто не люблю мокрые сцены.

Талион снова посмотрел вниз, во двор.

— На совете ты сказал про скелетов. Сколько сейчас?

— Семьдесят семь.

Орвин резко повернул голову.

— Семьдесят семь?

— Да.

— На совете было полсотни.

— На совете я не хотел пугать баронов больше необходимого.

— Очень заботливо с твоей стороны, — буркнул пиромант.

Кай пожал плечами.

— Ещё недавно я мог поднять чуть больше десятка и после этого чувствовал себя пустым мешком. После боя с оборотнем резерв вырос. Тренировки тоже помогают. Чем чаще опустошаешь и наполняешь сосуд, тем шире он становится.

Талион задумчиво постучал пальцами по камню.

— Семьдесят семь костяков — это уже отряд. Не армия, но отряд.

— Проблема в том, что простые скелеты глупы, — сказал Кай. — Они держат строй, выполняют короткие приказы, могут давить числом, но хороший солдат быстро понимает, как с ними работать. Разбить колено, сбить с ног, сломать позвоночник, отойти, не дать окружить.

— А лучники? — спросил Орвин.

Кай посмотрел на него.

— Что?

— Лучники. Костяные. С луками. Солдаты с мечами полезны, пока дошли до врага. Те, кто стреляет, полезны раньше.

— Скелеты не умеют стрелять.

— Почему?

— Потому что…

Кай замолчал.

Ответ уже был готов — привычный, почти наставнический, голосом Аврелия: “Не бывает скелетов-лучников, магов, пекарей и трактирщиков”. Скелет — простая конструкция. Кость, мана, приказ. Он не помнит ремесла. Не думает. Не учится.

Но ведь мечи у них были.

Не настоящие мечи, конечно. Остаточная магия, оформленная в простую форму. Грубую, но достаточную, чтобы рубить. Лопаты тоже получались. Значит, дело было не в том, что скелету нельзя дать предмет. Дело было в сложности приказа и форме оружия.

Лук сложнее меча.

Но “сложнее” не значит “невозможно”.

Орвин заметил его молчание и довольно усмехнулся.

— Вот. Я тоже иногда бываю полезен.

— Не привыкай, — сказал Талион.

На следующий день Броди, услышав эту идею, сначала посмотрел на Кая так, будто тот предложил научить камень петь.

— Значит, костяки теперь ещё и стрелять будут?

— Возможно.

— А раньше ты не пробовал?

— Я считал, что это невозможно.

— Плохая причина не пробовать.

Кай хотел ответить резко, но удержался.

Плохая причина.

До раздражения простая фраза. И до раздражения правильная.

Он начал с одного скелета. Поднял его прямо на тренировочном дворе, под взглядами Броди, нескольких десятников и новобранцев, которые уже привыкли к мёртвым костям настолько, что хотя бы перестали вздрагивать при каждом хрусте.

Сначала Кай дал костяку меч. Потом заставил остаточную магию рассеяться и попытался придать ей другую форму.

Лук вышел кривым.

Потом слишком тонким.

Потом таким тяжёлым, что скелет не мог нормально поднять его.

На четвёртой попытке получилась дуга из серовато-белой кости, сухожилий там не было, но тетива всё равно появилась — не настоящая, а тугая нить остаточной маны, дрожащая в воздухе.

— Стрела? — спросил Броди.

— Сейчас.

Со стрелой оказалось хуже. Скелет мог создать её вместе с луком, но не бесконечно. Каждая стрела требовала отдельной крупицы магии, и после выстрела не возвращалась. Не исчезала сразу, но быстро теряла плотность, превращаясь в ломкую серую щепу.

Кай потратил почти час, прежде чем понял предел.

Около тридцати стрел на одного костяного лучника.

Потом нужно или подпитывать заново, или дать ему другое оружие.

Зато стреляли они сильно.

Не точно, если требовать от каждого самостоятельного выбора цели. Но если Кай задавал направление, расстояние и приказ стрелять залпом, результат становился совсем другим.

Первый залп ударил в старые щиты, выставленные у стены. Три стрелы пробили дерево насквозь. Одна застряла в железном ободе и, дрожа, рассыпалась серой пылью.

Новобранцы молчали.

Броди медленно почесал подбородок.

— Ну вот, — сказал он. — А ты говорил, невозможно.

Кай смотрел на костяного лучника и чувствовал странную смесь злости и восторга.

— Я ошибался.

— Запомни это чувство. На войне оно полезнее гордости.

Вечером у южной башни Кай рассказал об этом Талиону.

Маг крови слушал внимательно, не перебивая. Орвин тоже слушал, хотя делал вид, что ему скучно.

— Семьдесят семь скелетов, часть из них можно сделать лучниками с ограниченным боекомплектом, — подвёл итог Талион. — Это уже интереснее.

— Но всё равно мало, — сказал Кай. — Против легионов — мало.

— Против легионов всё мало, если считать только тела, — ответил Талион. — Нужно считать страх.

Орвин кивнул, хотя явно не хотел соглашаться.

— Страх ломает строй быстрее огня. Огонь просто помогает.

— Вот, — сказал Талион. — Поэтому я и хотел поговорить не о том, сколько человек мы сможем убить напрямую.

Кай понял, к чему он ведёт.

— Ты можешь убивать напрямую?

— Могу. Если враг близко. Если не защищён. Если я чувствую кровь и у меня есть время на плетение. Свернуть кровь в сердце. Разорвать сосуды в голове. Остановить кровоток в ногах. Заставить человека захлебнуться собственной жизнью. Двадцать. Тридцать. Может быть, больше, если они будут стоять кучно и никто не ударит меня раньше.

Орвин скривился.

— Каждый раз, когда ты объясняешь свои возможности, я понимаю, почему тебя не зовут на свадьбы.

— Но для войны это ерунда, — продолжил Талион, не обращая на него внимания. — Двадцать мёртвых — страшно в переулке. На поле, где сходятся тысячи, это просто неровность в строю.

Кай кивнул.

— Значит, нужно не убивать по одному.

— Нужно ломать волю. Видимость. Дыхание. Почву под ногами. Уверенность. Если люди идут в атаку и вдруг на них с неба падает кровавый дождь, пусть даже не смертельный, половина начнёт думать не о приказе, а о проклятии.

— Кровавый дождь? — переспросил Орвин.

— Тонкая распылённая кровь, поднятая и смешанная с влагой. Не настоящая буря. Скорее завеса.

— Мерзость.

— Да.

Орвин помолчал.

— Тогда мерзость можно обсудить.

Талион перевёл взгляд на Кая.

— Но у меня есть мысль лучше. Ты говорил барону о трупоголеме.

Кай напрягся.

— Говорил.

— Значит, умеешь?

— Теоретически. Я знаю принцип. Делал големов проще. Трупоголем требует материала, времени и очень точного удержания. Скелет — это кость. Зомби — плоть. Трупоголем — много мёртвой плоти, связанной в одно тело. Если ошибиться, он развалится. Если ошибиться сильнее — начнёт гнить быстрее, чем двигаться. Если совсем не повезёт — потянет лишнее из мага.

— Живых существ менять сложнее, — сказал Талион.

— Конечно. У живого есть собственная прана, воля тела, сопротивление. Даже кровь не просто жидкость. Она часть работающего круга. Вмешиваешься — и весь организм начинает бороться. Мёртвое не сопротивляется. Его нужно не убедить, а удержать.

— С кровью так же, — сказал Талион. — Живую кровь трудно заставить делать то, что ей противно. Она связана с телом. С сердцем. С дыханием. С пульсом. Мёртвая проще. Грубее, грязнее, но послушнее, я знаю одно заклинание....

Кай медленно повернулся к нему.

— Какое?

Талион улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой.

— Осквернённой крови.

Орвин тихо выругался.

— Я знал, что вечер закончится чем-то мерзким.

— Объясни, — сказал Кай.

— Я могу изменить кровь в мёртвой плоти. Не оживить. Не вернуть ей течение по-настоящему. Но сделать так, чтобы она стала ядовитой, едкой, злой. Для живой кожи — ожог. Для открытой раны — заражение. Для дыхания — тошнота, слабость, страх, если испарения достаточно много. На отдельном зомби это почти игрушка. Его разрубят, кровь брызнет, пара человек получит ожоги, ещё один испугается. Неприятно, но не решает исход боя.

— А в трупоголеме, — сказал Кай.

— В трупоголеме крови много. Плоти много. Если его ранят, враг сам вскроет сосуд. Если его подожгут, пары станут хуже.

Кай молчал.

Идея была отвратительной.

И сильной.

В этом была главная проблема.

Он всё чаще замечал: самые мерзкие решения слишком часто оказывались самыми полезными. Скелеты вместо живых солдат. Мёртвый конь вместо пешего бегства. Трупоголем вместо десятков погибших новобранцев. Осквернённая кровь вместо честного удара мечом.

Где-то здесь должна была быть граница.

Но граница всё время отступала ровно на шаг — туда, где лежал следующий шанс выжить.

— На людях я это делать не буду, — сказал Кай.

Талион кивнул сразу, будто ждал этих слов.

— Я и не предлагаю. Для проверки хватит скота. Старого, больного, обречённого на убой. Эйдан даст разрешение, если поймёт пользу.

— Барон спросит цену.

— Скажем правду.

Орвин поднял брови.

— Всю?

— Достаточную, — сказал Талион.

Кай посмотрел на него.

— Это уже звучит как ложь.

— Нет.

Слова повисли между ними.

Кай хотел возразить, но не нашёл чем.

Талион не выглядел человеком, которому нравится произносить такие вещи. И от этого становилось хуже. Легче было бы спорить с чудовищем. Чудовище можно ненавидеть. А перед ним стоял уставший маг с бледным лицом, который много лет лечил людей и всё равно привык к косым взглядам.

— Сначала маленький опыт, — сказал Кай. — Один зомби. Одно животное для проверки воздействия. Без зрителей, кроме тех, кого назначит Эйдан.

— Согласен.

— Если эффект окажется нестабильным, дальше не идём.

— Согласен.

Орвин посмотрел то на одного, то на другого.

— А меня вы зачем позвали? Чтобы я стоял и радовался, что моя магия пахнет лучше?

— Нет, — сказал Кай. — Чтобы понять, насколько быстро это горит.

Орвин перестал усмехаться.

— Вот теперь разговор стал разумным.

Талион кивнул.

— Обычная мёртвая плоть горит плохо, если мокрая и свежая. Но осквернённая кровь может дать ядовитые пары.

Потом снизу донёсся удар колокола.

Один.

Поздний час.

Кай оттолкнулся от стены.

— Завтра поговорим с Эйданом.

— Завтра, — согласился Талион.

Орвин зевнул.

— И завтра же я потребую отдельное место для опытов. Подальше от конюшен, кухни и моих вещей.

— Боишься? — спросил Талион.

— Я разумен. Между этими словами есть разница, которую вы, любители крови и трупов, однажды, возможно, поймёте.

Он первым пошёл к лестнице.

Талион задержался.

— Кай.

— Да?

— Когда люди будут смотреть косо, не трать силы на то, чтобы убедить каждого. Иногда достаточно, чтобы они не мешали тебе делать работу.

Кай усмехнулся без веселья.

Талион ушёл следом за Орвином.

Кай остался у зубцов ещё на несколько мгновений. Ветер тянул снаружи запах мокрой земли и далёкого дыма. Где-то за темнотой лежали земли Торна. Где-то дальше — клан Кровавого Топора. Где-то между ними собирались легионы, белые плащи, клирики, маги и люди, которые ещё не знали, что скоро станут частью чужих расчётов.

Семьдесят семь скелетов.

Костяные лучники.

Трупоголем, которого ещё предстояло создать.

Осквернённая кровь.

Кай закрыл глаза.

Аврелий когда-то говорил, что магия сама по себе не бывает ни доброй, ни злой. Важно, кто держит её в руках и ради чего.

Тогда это звучало просто.

Теперь — слишком удобно.

Кай открыл глаза и посмотрел вниз, на огни замка.

Завтра он снова будет искать границу.

И снова, скорее всего, отодвинет её на шаг.

Утром Кай пришёл к Эйдану не один.

Слева от него стоял Талион — бледный, собранный и спокойный, как лекарь перед операцией. Справа — Орвин, недовольный уже тем, что его подняли раньше завтрака, и потому выглядевший человеком, который готов поджечь всё вокруг.

Эйдан выслушал их молча.

Ровен сидел у окна с доской для записей на коленях. Сначала его перо двигалось быстро, сухо поскрипывая по бумаге, но чем дольше говорил Кай, тем медленнее становились движения советника. Когда речь дошла до трупоголема, осквернённой крови и ядовитых испарений, Ровен перестал писать вовсе.

Дункан Броди стоял у стены, скрестив руки на груди. Сержант смотрел на Кая без особого ужаса, но с таким выражением, будто мысленно прикидывал, успеет ли, в случае чего зарубить молодого мага на месте.

Когда Кай закончил, в комнате некоторое время было тихо.

Эйдан откинулся на спинку кресла и посмотрел на него так, будто решал, сколько именно бед может поместиться в одном молодом человеке.

— Значит, — произнёс барон наконец, — ты предлагаешь мне разрешить создание ходячей кучи мёртвой плоти, внутри которой кровь будет ядом, кислотой и проклятием одновременно?

— В грубом пересказе — да, — сказал Кай.

— Хорошо, что ты не пошёл в дипломаты.

Орвин тихо хмыкнул.

Талион не улыбнулся. Он вообще за всё утро почти не менялся в лице.

Эйдан перевёл взгляд на него.

— А вы, мастер Талион, считаете эту идею осуществимой?

— Да.

— Опасной?

— Очень.

— Для кого?

— Для всех, кто окажется рядом и будет достаточно глуп, чтобы не учитывать ветер и направление движения твари.

— Прекрасно, — сказал Эйдан. — Люблю оружие, которое одинаково готово убить врага и собственного хозяина.

— Поэтому мы и пришли за разрешением, — сказал Кай. — А не стали делать это тайно.

— За это тебе отдельная благодарность. Небольшая, но искренняя.

Ровен снова опустил перо к бумаге.

— Милорд, прежде чем обсуждать пользу, стоит обсудить ограничения.

— Именно этим мы сейчас и займёмся, — сказал Эйдан.

Он поднялся из-за стола и прошёлся по комнате. Утренний свет ложился на карты, на стопки донесений, на деревянные фишки, обозначавшие отряды, дороги, обозы и места будущих лагерей.

— Сначала простое, — сказал Эйдан. — Никаких опытов на людях.

Кай кивнул сразу.

— Я и не собирался.

— Ни на пленниках, ни на приговорённых, ни на добровольцах, если вдруг найдётся идиот, решивший, что послужить науке — это красиво.

— Понимаю.

— Нет, — сказал Эйдан, остановившись перед ним. — Пока не понимаешь. Ты думаешь о заклинании, о пользе, о том, сколько моих людей можно будет не положить под копья легионеров. Это правильные мысли. Но очень опасные. Потому что от них всего один шаг до фразы: “один мерзавец всё равно должен умереть, зато мы спасём десяток хороших солдат”. А потом выяснится, что хороших солдат нужно спасать снова, мерзавцев не хватает, и кто-то начинает пересматривать значение слова “мерзавец”.

Кай промолчал.

Возразить было нечем. Не потому, что он уже готов был на такое. А потому, что барон слишком точно назвал дорогу, на которую лучше не ставить ногу даже ради проверки.

— Второе, — продолжил Эйдан. — Никаких тайных ритуалов в замке. Если понадобится место для опыта, его выберет Броди. Подальше от конюшен, кухни, колодцев, складов и всего, что мне дорого, полезно или трудно заменить.

— Я сразу сказал, что подальше от моих вещей, — буркнул Орвин.

— Ваши вещи, мастер Орвин, не входят в длинный список того, что трудно заменить.

Орвин хотел ответить, но Талион чуть повернул голову, и пиромант только фыркнул.

— Третье, — сказал Эйдан. — Проверка только на скоте, который всё равно должен идти под нож. Старом, больном или уже забитом. Ни одна здоровая рабочая лошадь, корова или свинья не пропадёт ради того, чтобы маги удовлетворили любопытство.

— Для первого опыта хватит туши свиньи, — сказал Кай. — Нужна кровь и плоть. Животное живым быть не должно.

— Радость-то какая, — сказал Броди от стены.

Кай бросил на него короткий взгляд.

— Я поднимаю мёртвую тушу не живую же.

— Я понял, маг. Просто слова у тебя всё равно такие, что завтрак обратно просится.

— Четвёртое, — продолжил Эйдан, не дав им сцепиться. — Если эта дрянь выйдет из-под контроля, ты уничтожишь её сам.

— Да.

— Если не сможешь?

Кай помедлил.

— Тогда Орвин сожжёт.

— Сожгу, — сказал пиромант. — С удовольствием.

— Если и это не поможет, — сказал Эйдан, — Броди сделает всё, чтобы эта ошибка не покинула место опыта. Даже если для этого придётся убить кого-то из вас.

В комнате снова стало тихо.

Броди не шевельнулся, но Кай понял: это не угроза для красоты речи. Сержант действительно сделает. Без ненависти, без наслаждения, без долгих слов. Просто потому что ему прикажут защитить замок.

Он вернулся к столу.

— Когда?

— Сегодня, — сказал Талион. — Если хотим успеть понять хоть что-то до выступления.

— Ровен.

Советник поднял глаза.

— Прикажу выделить пару зарезанных свиней с северного двора, вчера как раз мясники забили около сотни для консерв.

Опыт устроили за северной стеной, на старом выгоне, которым давно почти не пользовались. Когда-то там держали лишний скот перед осенним забоем, но сейчас земля пустовала: вытоптанная, неровная, с редкой жухлой травой и низким каменным ограждением с одной стороны. Ветер тянул от замка к пустому склону, где не было ни домов, ни палаток, ни обозов. Орвин проверил направление трижды и всё равно остался недоволен.

— Ветер меняется, — сказал он.

— Всё меняется, — ответил Талион.

— Очень глубокая мысль. Когда я задохнусь от вашей проклятой свиньи, напиши её на моём надгробии.

Кроме самих магов на выгоне были Эйдан, Ровен, Броди, двое лекарей, трое солдат с бочками песка и мокрыми войлоками, а также четверо лучников, которым приказали стоять далеко и не геройствовать. Ещё несколько новобранцев пытались смотреть из-за ограды, но Броди рявкнул так, что любопытство у них сразу стало заметно слабее страха перед сержантом.

Свинью привели живой.

Старая, тяжёлая, с провисшим брюхом и мутными глазами, она хрипло визжала, упиралась и явно не понимала, за что мир решил закончиться именно сегодня. Кай отвернулся.

Он знал, что животное всё равно собирались забить. Знал, что люди едят мясо, носят кожу, варят кости для клея и не видят в этом трагедии. Знал, что одна свинья — ничтожная цена за знание, которое может спасти десятки солдат.

Знал.

И всё равно, когда мясник быстрым движением перерезал ей горло, Кай сжал пальцы так, что ногти впились в ладони.

Кровь ударила в подставленное корыто. Свинья дёрнулась, захрипела, потом тяжело осела на бок.

Талион наблюдал без удовольствия. Орвин смотрел в сторону. Эйдан — на Кая.

Когда всё закончилось, мясник отступил.

— Теперь? — спросил Эйдан.

Кай кивнул.

Мёртвая туша лежала на земле, ещё тёплая.

— Восстань.

Слово вышло тихим, но земля под тушей словно дрогнула. Свинья дёрнулась. Передняя нога скребнула по грязи. Потом другая. Тело поднялось неуклюже, неправильно, с провисшей головой и пустыми глазами. Из перерезанного горла ещё стекала кровь, но уже медленнее, гуще.

Один из солдат выругался сквозь зубы.

Броди даже не повернул головы.

— Молчать.

Свинья стояла.

Мёртвая. Послушная. Отвратительная.

Кай поднялся.

Маг крови подошёл ближе. В руках у него был тонкий нож, он сделал им несколько пассов и зашептал заклинание .

Кровь, что теплом быласогрета,Стань ядом, гнилью, злымответом.Не жизнь теперь в тебетечёт — А смерть, что плоть живуюжжёт.

Воздух изменился.

Не так, как при некромантии. Когда колдовал Кай, рядом будто холодело, и мир на миг вспоминал, что всё живое когда-нибудь станет неподвижным. Магия Талиона была другой. Тяжёлой, влажной, внутренней. Она не тянулась из земли и не поднималась из костей. Она словно просыпалась внутри самой крови.

Кровь в корыте потемнела.

Сначала просто стала гуще. Потом по ней прошёл зеленовато-чёрный отлив, будто на поверхности выступила плёнка масла. Запах железа усилился, смешался с кислым, резким, почти уксусным духом и чем-то сладковато-гнилым.

Один из лекарей прикрыл нос рукавом.

Талион открыл глаза.

— Держи тело ровно.

Кай усилил приказ.

Мёртвая свинья перестала покачиваться.

Талион провёл ладонью по воздуху

Кровь, стекавшая из горла, перестала быть просто кровью.

Она стала слишком тёмной.

Слишком густой.

Слишком живой для мёртвого тела.

— Готово, — сказал Талион.

Орвин скривился.

— Я бы выбрал другое слово.

— Кай, — сказал Эйдан. — Лучники.

Кай достал из мешочка несколько костных фрагментов. За последние дни это движение стало почти привычным. Кость между пальцами, короткий приказ, мана — в форму, воля — в узду.

— Восстаньте.

На земле один за другим поднялись четыре скелета.

Не мечники. Лучники.

Они были чуть тоньше обычных костяков, словно сама конструкция вытянулась под другую задачу. В руках у каждого появился костяной лук — грубая белёсая дуга с дрожащей тетивой из остаточной маны. За спинами проступили колчаны, и в них серыми иглами лежали стрелы.

Броди смотрел на них с мрачным удовлетворением человека, который не любит ошибаться, но любит, когда его случайная мысль оказывается полезной.