Путь некроманта: Выбор

— Сколько стрел? — спросил Эйдан.

— Около тридцати на каждого, — ответил Кай. — Потом нужно подпитывать или менять оружие.

— Точность?

— По одиночной цели плохая. По площади и залпом — приемлемая.

— Проверим.

Кай отдал мысленный приказ.

Скелеты синхронно подняли луки.

Четыре стрелы легли на тетивы.

Новобранцы за дальней оградой, которых Броди всё-таки не сумел разогнать до конца, замерли так тихо, что стало слышно, как где-то в траве стрекочет кузнечик.

— Стреляй.

Залп ударил почти одновременно.

Стрелы вошли в тушу с сухим неприятным стуком. Одна пробила бок, другая застряла в шее, третья распорола плечо, четвёртая прошла навылет.

Кровь брызнула.

Не как обычная кровь.

Тёмные капли ударили по земле, по щиту, по куску свежей кожи, натянутой на деревянную раму, и по овечьей туше, которую положили рядом для проверки.

Кожа зашипела.

Сначала тихо, почти неслышно. Потом сильнее.

На натянутой коже появились пузыри. Шерсть на овечьей туше почернела и свернулась, словно её лизнули невидимым пламенем. Мясо под брызгами стало сереть, расползаться по краям, как от сильного едкого зелья. На деревянном щите остались тёмные пятна, вокруг которых дерево быстро чернело и трескалось.

Один из солдат шагнул назад.

— Единый милосердный…

— Молчать, — сказал Броди, но на этот раз не так резко.

Эйдан смотрел на щит.

Лицо его стало неподвижным.

— На живой коже? — спросил он.

— Будет еще хуже , — сказал Талион.

— Понятно, — оборвал Эйдан.

Кай тоже смотрел на пятна.

Вот она была. Польза.

Мерзкая, убедительная, не требующая красивых слов.

Несколько брызг — и плоть портилась. Строй, в который ворвётся трупоголем с такой кровью, не просто будет давиться массой мёртвого тела. Каждый удар по нему станет наказанием для тех, кто ударил.

— Второй залп? — спросил Броди.

Кай посмотрел на Эйдана.

Тот кивнул.

— Ещё один. Потом огонь.

Кай отдал приказ.

Скелеты снова подняли луки.

На этот раз он велел целиться не в корпус, а в уже пробитые места, чтобы раскрыть раны шире.

Стрелы ударили.

Тушу качнуло. Из разрывов выплеснулась густая чёрно-зелёная кровь, потекла по боку, закапала на землю. Там, где капли падали на траву, зелень быстро темнела, скукоживалась и ложилась, будто её прихватило морозом и кислотой одновременно.

Орвин больше не усмехался.

— Теперь я, — сказал он.

Пиромант поднял обе руки.

Он встал сбоку, так, чтобы ветер тянул от него к пустому склону. Пальцы его дрогнули, собирая жар. В отличие от Талиона Орвин колдовал заметно. Воздух вокруг его ладоней задрожал, как над раскалённой печью. Потом с пальцев сорвалась тонкая струя огня — не широкая, не яростная, а точная, почти аккуратная.

Пламя коснулось свиной туши.

Сначала оно взялось плохо. Лизнуло щетину, пробежало по боку, вспыхнуло в местах, где торчали костяные стрелы. Кай уже успел подумать, что ничего особенного не произойдёт.

Потом огонь добрался до крови.

Пламя изменилось.

Оно стало грязно-жёлтым, с зелёной кромкой, будто внутри него горело что-то неправильное. Из разрывов повалил дым.

Не обычный дым от горелой плоти.

Этот был тяжелее.

Он не поднимался сразу вверх, а стелился низко, плотными клубами, словно не хотел уходить к небу. Пополз по земле, перевалился через пятна выжженной травы, коснулся края старого щита — и кожа, натянутая на дерево, снова пошла пузырями, хотя пламя её не касалось.

Кай вдохнул совсем немного.

И тут же пожалел.

В горле словно провели ржавым ножом. Глаза защипало так, что он на миг ослеп. На языке появилась горькая металлическая кислота. Рядом закашлялся один из солдат. Второй согнулся пополам, зажимая рот рукой.

— Назад! — резко сказал Талион.

Броди среагировал первым.

— Все назад! Мокрые тряпки к лицу, идиоты!

Люди отступили.

Эйдан не побежал, но Ровен схватил его за рукав и почти силой потянул на несколько шагов назад.

Орвин выругался и вскинул руку. Пламя резко просело, будто его придавили сверху, потом вытянулось в узкую полосу. Горячий воздух ударил в сторону, толкая ядовитые пары к пустой стене и дальше, на склон.

Там, где дым прошёл над травой, зелень темнела и ложилась полосой.

Овечья туша, лежавшая ближе всех, покрылась серым налётом. Мясо на открытом разрезе потемнело. Один из лекарей, забыв о страхе, шагнул было ближе, но Броди поймал его за ворот и рывком оттащил назад.

— Жить надоело?

— Я только…

— Потом только.

Орвин продолжал держать огонь. Лицо его побледнело от напряжения, по виску стекла капля пота.

— Тушить? — прохрипел он.

Талион, прикрывая рот мокрой тканью, быстро посмотрел на дым, на землю, на тушу.

— Ещё несколько ударов сердца. Нужно понять, слабеет ли пар.

— Конечно, — сказал Орвин сквозь зубы. — Почему бы мне просто не постоять тут и не подышать этой красотой?

— Хватит, — сказал Эйдан.

Сказал негромко, но так, что спорить никто не стал.

Орвин резко сжал пальцы.

Пламя сбилось, уменьшилось, потом погасло. Солдаты тут же забросали тушу песком и мокрыми войлоками. Из-под них ещё некоторое время сочился дым, но уже тоньше. Тяжёлый запах всё равно висел над выгоном, лип к одежде, забивался в рот и нос.

Кай кашлянул.

Горло болело.

Талион стоял рядом, тоже бледный, но глаза его оставались внимательными.

— Теперь ясно, — сказал он.

— Что именно? — спросил Эйдан.

— Огонь не просто уничтожает осквернённую кровь. Сначала он раскрывает её. Делает пары сильнее.

— Значит, если враг подожжёт трупоголема, — сказал Ровен, всё ещё хрипло, — он сам же и получит ядовитый дым?

— Если ветер будет в нашу сторону, получим мы, — сказал Орвин. — Не забывайте эту маленькую радость.

Эйдан посмотрел на обугленную, засыпанную песком тушу.

Потом на выжженную траву.

Потом на Кая.

— На поле боя это может сломать строй.

Он произнёс это без восторга. Скорее так, будто признал неприятный, но очевидный факт.

— Да, — сказал Кай.

Эйдан помолчал.

— Хорошо. Значит, так. Трупоголем — только по моему прямому приказу. Только если будет место, ветер и расстояние. Только там, где рядом нет наших частей. Никаких самостоятельных решений в духе “момент показался удачным”.

— Понял.

Орвин снял с лица мокрую ткань и сплюнул в сторону.

— Я требую, чтобы при создании этой мерзости меня предупреждали заранее.

Эйдан повернулся к Ровену.

— Записать выводы. Осквернённая кровь действует как едкое вещество при попадании на плоть, При горении даёт тяжёлые ядовитые пары.

Ровен писал быстро, но лицо у него было такое, будто каждое слово портило бумагу.

— И добавь, — сказал Эйдан, — что после опыта место засыпать землёй и песком. Никого сюда не пускать до вечера. Остатки сжечь полностью под контролем Орвина, когда ветер усилится к склону. Потом снова засыпать.

— Сделаю.

— Лекари осмотрят всех, кто кашлял.

— Да, милорд.

Эйдан снова посмотрел на Кая.

— Ты доволен?

Вопрос прозвучал просто, но Кай услышал в нём не только про опыт.

Он посмотрел на мёртвую свинью, почти скрытую под песком и мокрой тканью. На почерневшую траву. На старый щит с пузырящейся кожей. На солдата, который всё ещё кашлял, сидя на земле и прижимая мокрый рукав к лицу.

— Нет. Не доволен.

Эйдан кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Если бы ты радовался, я бы начал жалеть, что не выдал тебя инквизиторам.

Талион впервые за утро отвёл взгляд.

Кай не обиделся.

Возможно, потому что барон был прав.

После опыта люди расходились молча. Даже Орвин, обычно не упускавший возможности сказать что-нибудь едкое, некоторое время не говорил. Талион помог лекарям осмотреть солдата, надышавшегося дымом, заставил того прополоскать рот слабым раствором уксуса и долго слушал дыхание, приложив пальцы к его горлу.

Кай стоял в стороне.

Скелеты-лучники ждали приказа. Четыре неподвижные фигуры с костяными луками в руках.

Он развоплотил их одним движением.

Кости осыпались серой пылью.

Броди подошёл ближе.

— Ну что, маг надеюсь в бою это пригодиться...

— Ты меня осуждаешь? — спросил Кай.

Броди помолчал.

— Я солдат. У меня с осуждением сложно. Я видел, как хорошие люди делают дурные вещи, потому что иначе плохие люди сделают вещи ещё хуже. Видел, как мерзавцы прикрываются необходимостью, хотя могли обойтись без половины своих зверств. Разница обычно не в самой грязи. Разница в том, помнит ли человек, что он испачкался.

Кай ничего не ответил.

— Ты пока помнишь, — сказал Броди. — Вот и держись за это. Крепче, чем за свои книжки.

Сержант ушёл, оставив Кая одного у почерневшего пятна земли.

К вечеру место опыта засыпали дважды. Остатки свиньи Орвин сжёг полностью, на этот раз издалека и при хорошем ветре. Дым всё равно вышел тяжёлым, но уже не таким страшным. Солдаты, назначенные помогать, работали в мокрых повязках и потом ещё долго ругались, что запах въелся в волосы и одежду.

Ровен внёс результаты в отдельный лист и спрятал его не в общую папку, а в кожаную трубку с печатью Эйдана.

Талион позже нашёл Кая в малом зале библиотеки.

Кай сидел над старой книгой по осадным машинам, но не читал. Просто смотрел на схему требюше и думал о том, как легко всё живое превращается в расчёт, если рядом поставить достаточно большую войну.

— Солдат будет жить, — сказал Талион без приветствия.

Кай поднял глаза.

— Тот, что надышался?

— Да. Горло обожжено, но не сильно. К утру будет ругаться почти обычным голосом.

— Хорошо.

Талион сел напротив.

Некоторое время они молчали.

— Ты сделал всё правильно, — сказал маг крови.

Кай усмехнулся.

— Это должно звучать утешительно?

— Нет....Но так было правильно...

— Сегодня мы подняли мёртвую свинью, испортили её кровь, расстреляли скелетами, а потом выяснили, что при сжигании она травит воздух.

— Да.

— И это “правильно”?

— Для войны — да.

Кай закрыл книгу.

— Ненавижу такие ответы.

— Я тоже.

Талион произнёс это спокойно, и именно поэтому Кай поверил.

— Когда я впервые остановил человеку кровь внутри тела, — сказал Талион, — меня потом долго тошнило. Не от крови. К крови я привык. От понимания, насколько это было легко.

— И тебе стало легче с годами?

— Нет. Просто я научился не ждать, что станет легче.

За стеклом темнел двор. Люди таскали бочки, чинили упряжь, проверяли ремни, ругались, смеялись, ели на ходу. Живые люди. Тёплые. Усталые. Недовольные. Испуганные. Не знающие, кто из них через несколько дней станет телом на поле.

И кто из этих тел потом Кай попросит отдать ему.

— Я не хочу делать голема из своих, — сказал он.

— Возьмём имперцев.

Кай закрыл глаза.

Это было разумно.

И отвратительно.

Как почти всё в последние дни.

Маг крови поднялся, но у двери остановился.

— Кай.

— Что?

— Сегодня, когда Эйдан спросил, доволен ли ты, ты ответил правильно.

Он ушёл.

Кай остался в библиотеке один.

На столе перед ним лежала книга об осадных машинах. Рядом — старый трактат о погребальных обычаях Пограничья, который он достал утром и так и не успел открыть. Где-то в этих книгах могли быть знания о ритуалах, старых магических техниках, местах силы — или о том, что прежние поколения предпочли спрятать под землю и забыть.

Но сейчас Кай думал не о знаниях.

Он думал о свинье.

О траве, почерневшей от дыма.

О трупоголеме, которого ещё не было, но место для которого война уже готовила сама.

Он почти закрыл трактат, но взгляд случайно зацепился за короткую пометку на полях старой карты, вложенной между страницами.

“Гробница Арвена Сомра — проклятого некроманта. Запечатана паладинами Единого.”

Кай застыл.

Потом медленно вытащил карту целиком и разложил её поверх книги.

Чернила выцвели, края истёрлись, часть дороги была залита старым бурым пятном, но отметка всё ещё читалась. Гробница находилась не здесь. Не рядом. Примерно в неделе пути к северо-западу, среди старых холмов, где давно уже не было ни больших поселений, ни нормальных дорог.

Проклятый некромант.

Для обычного человека эти слова значили бы только одно: мёртвый колдун, которого когда-то пришлось запереть под землёй, чтобы он не тревожил живых. Для Кая — гораздо больше.

Аврелий говорил, что сильнейшие некроманты прошлого редко умирали просто так. Одни пытались привязать душу к родовой гробнице. Другие заключали её в камень, кость, клинок или иной сосуд. Третьи шли дальше всех — отказывались от живого тела, превращая себя в высшую нежить, в лича. Разумного, древнего, опасного. Не мертвеца, которого можно поднять приказом, а мага, сумевшего остаться собой после смерти.

И если Арвен Сомр действительно был могучим магом прошлого, если паладины Единого не уничтожили его, а именно запечатали гробницу…

Кай медленно провёл пальцем по выцветшей отметке.

Лич.

Не сказка о деревенском пугале, не страшилка для послушников, а настоящий некромант, сумевший вынести душу из тела и привязать её к филактерии. Высшая нежить. Разумная. Древняя. Опасная настолько, что паладины не смогли или не решились уничтожить её до конца — только заперли.

Кай почувствовал, как усталость отступает.

Если запись правдива, там могли быть знания, которых не было даже у Аврелия. Ответы о душе, смерти, связи праны и маны, о том, как создавать высшую нежить, как не платить за каждое сильное заклинание собственной жизнью.

И, возможно, о Жнеце.

Кай провёл пальцем по выцветшей отметке.

Неделя пути туда. Неделя обратно. Ещё время на поиски входа, печати, ловушки, охранные заклятия. Даже если всё сложится удачно, он вернётся слишком поздно.

Армия выступала к Гримфорду.

Война не стала бы ждать, пока молодой некромант сходит за древними тайнами.

Кай медленно свернул карту и спрятал её в карман.

— Не сейчас, — тихо сказал он.

Слова прозвучали почти как обещание.

Не сейчас.

Но позже — обязательно.

Замок Грейвена Торна. Неделю спустя.

Сказать, что Грейвен Торн был в ярости, значило не сказать ничего.

Он едва не перекинулся в волчью форму прямо при людях — настолько сильно зверь рвался наружу. Кости ныли, кожа казалась слишком тесной, зубы чесались от желания впиться кому-нибудь в горло. Пришлось сжать челюсти так, что хрустнули зубы, и несколько долгих мгновений просто стоять неподвижно, пока человеческий облик снова не стал похож на послушную оболочку, а не на тонкую тряпку, готовую лопнуть от первого движения.

Он уже жалел, что связался с императором.

Этот ублюдок дал ему обещанное войско. Легионы шли один за другим, занимали казармы, дворы, окрестные деревни, вставали лагерями вдоль дорог, требовали зерна, мяса, сена, кузнецов, лекарей, писцов, подвод и места. Они пришли под его знамёна — так это выглядело снаружи. Но вместе с ними император прислал своего командующего.

Своего человека.

Вот что бесило сильнее всего.

Торн не был дураком и понимал: этот ход Мария преследовал сразу несколько целей.

Во-первых, указать новоявленному правителю Пограничья его место. Напомнить, что он не союзник, не равный, не будущий владыка свободных земель, а всего лишь полезный слуга, которому позволили порычать у чужих ворот.

Металлический кубок, брошенный бароном, врезался в стену с такой силой, что высек искры и едва не сплющился.

Во-вторых, для людей Пограничья он теперь будет не удачливым военачальником, который с помощью Империи подчинил непокорные земли, а предателем, приведшим имперцев на свободную землю.

Кулак Грейвена обрушился на стол.

Дерево треснуло. По полу посыпались щепки, ножки подломились, и тяжёлый стол рухнул набок, увлекая за собой карты, блюда, подсвечник и раскрытую папку с донесениями.

За дверью кто-то замер.

Грейвен медленно повернул голову.

— Уйди, — прорычал он.

Шаги торопливо удалились.

Грейвен стоял посреди разорённой комнаты и дышал всё тяжелее.

Ничего.

Эти идиоты понятия не имели, кто он такой на самом деле. Скрывающий амулет, подаренный одним старым знакомым, надёжно прятал его сущность от чужих глаз, от простых чар, от большинства проверок и от любопытства тех, кто слишком привык доверять артефактам больше, чем собственному носу.

При воспоминании о благодетеле барон невольно вздрогнул.

Он не любил вспоминать эту встречу.

Не любил долг, который тогда возник.

Не любил чужие подарки, за которые однажды могли прийти.

Но амулет работал. И пока он работал, имперские маги видели перед собой вспыльчивого барона, жестокого, сильного, опасного, но всё же человека. Клирики могли сколько угодно морщиться от его характера, от грубых манер и старых слухов вокруг дома Торнов. Доказательств у них не было.

А без доказательств даже святоши не рискнули бы бросить ему вызов.

Грейвен оскалился.

Ночью всё станет проще.

Ночью он дождётся, когда имперский командующий останется без свиты или хотя бы без достаточной свиты. Перекинется. Быстро, тихо, без лишних следов. Разорвёт ему горло, вскроет грудь, выпустит кишки на пол — так, чтобы ни один лекарь не смог потом важно рассуждать о человеческом оружии.

А утром можно будет сказать, что командующего убила тварь посланная некромантом.

Мальчишка уже стал удобным объяснением для слишком многого. Тёмный маг, убийца Эдрика, беглец, которого укрывает Далмор. Если такая скверна могла убить сына Грейвена, то почему бы ей не добраться до имперского командующего?

Имперцы любят складные объяснения.

Клирики любят виноватых.

А Пограничье любит страшные истории.

Грейвен поднял с пола карту и некоторое время смотрел на земли Далмора. На дороги. На будущие места сбора. На отметки, оставленные имперским штабом чужой аккуратной рукой.

Слишком аккуратной.

Слишком уверенной.

Он медленно сжал карту в кулаке.

Империя пришла не помогать ему.

Империя пришла через него.

Что ж.

Пусть пока думают так.

Ночь всё исправит.

Ночь действительно могла многое исправить.

Но Грейвен Торн был не единственным хищником, который ждал темноты.

Брат Дарий поднялся с кровати осторожно, чтобы не разбудить дремавшую рядом девушку. Вечером она славно потрудилась, и нарушать её сон ему не хотелось. Не из милосердия, разумеется. Просто Дарий не любил лишнего шума, когда думал.

Он подошёл к столу, налил себе вина и поморщился. Кислятина. Впрочем, в этих землях почти всё было либо кислым, либо грязным, либо слишком уверенным в собственной значимости.

Странный он был, этот кровосос.

За последние дни тварь успела убить семерых его людей. В первую же ночь на постоялом дворе — троих, причём в разных концах постоялого двора, будто нарочно показывала: стены, засовы и часовые ничего не значат. Одного нашли в конюшне, лицом в соломе и с разорванным горлом. Второй лежал у задней двери кухни, почти без крови, но с таким выражением ужаса, словно перед смертью он увидел не просто клыки. Третьего обнаружили под самой лестницей, по которой весь вечер ходили люди, и никто ничего не слышал.

Потом были ещё четверо.

Не сразу. Не в одной стычке. Аккуратно, словно тварь пробовала, проверяла, выбирала время. Одного нашли у ручья. Второго — у дороги, куда он отошёл всего на несколько минут. Третьего утащили из-под самого лагеря, а утром оставили у дерева, почти обескровленного. Четвёртый просто исчез, и только бурые пятна на мху подсказали, что искать живого уже бессмысленно.

И вдруг нападения прекратились.

Словно кровосос удовлетворился местью и отправился восвояси.

Дарий не верил в такие подарки.

Он вообще не любил верить в случайности, кроме тех, которые можно было потом объяснить чужой глупостью. Но здесь объяснение ускользало. Хуже всего было то, что артефакт обнаружения почти не помогал. На других вампиров он действовал. На любую нежить действовал. Пусть с разной силой, пусть иногда с помехами, но действовал. А здесь — тишина. Словно вокруг них бродил не мертвец, а просто очень злой и очень умелый человек.

Дарий провёл большим пальцем по краю кубка.

— Прячешься, — тихо сказал он. — Ну прячься.

Он не знал, что единственная причина прекращения нападений была куда проще.

Сангвин Мортимор не собирался охотиться на территории оборотней.

Не потому, что боялся Грейвена Торна. Страх тут был ни при чём. Ему не хотелось начинать межвидовой конфликт только потому, что ему хотелось быстрее отомстить кучке людишек.

Месяцем раньше. Месяцем позже.

Для него время не значило почти ничего.

До того как убийцы его семьи пересекли земли Торна, он успел сделать главное: напоил одного из людей Дария своей кровью.

Человек не стал вампиром. Для этого ему сперва пришлось бы умереть, имея в себе кровь Сангвина, а затем подняться уже другим существом. Нет, он остался живым. Тёплым. Дышащим. Достаточно человеком, чтобы проклятые артефакты инквизиторов не видели в нём нежить.

И достаточно чужим, чтобы больше не принадлежать себе.

В этом и была польза слуги.

Сангвин мог видеть его глазами. Слышать его ушами. Чувствовать обрывки страха, боли, голода и усталости, если хотел опуститься до такой грубой близости. Обычно не хотел. Человеческие ощущения были слишком шумными и слишком липкими, но сейчас иногда приходилось терпеть.

Через слугу он узнал, что нападение на Мортиморов было случайностью.

Инквизиторы не шли за его родом. Не охотились на древний дом, не искали мести, не исполняли старое пророчество и не несли особого приказа. Они просто свернули по следу высшей нежити, как охотничьи псы, учуявшие кровь у дороги.

На самом деле они разыскивали некроманта.

Это было интересно.

Сангвин давно не слышал о пастырях мёртвых. Настоящих, не деревенских колдунах, которые умели шептать над костями и пугать деревенщин. Некроманты исчезали, вымирали, прятались, сгорали на кострах, уходили в такие щели мира, куда даже вампирам не хотелось заглядывать без нужды.

А теперь один из них оказался здесь.

Молодой, если верить разговорам инквизиторов. Неопытный. Но уже достаточно сильный, чтобы убить сына Грейвена Торна, уйти от преследования и устроиться под защитой Эйдана Далмора.

Сангвин не любил торопиться.

Сперва он узнает о некроманте больше.

Возможно, этот мальчишка сможет дать ему новые знания. Возможно, окажется полезным союзником. Возможно, просто станет инструментом, которым удобно вскрыть горло брату Дарию и всем его белым псам.

А что предложить взамен, Сангвин найдёт.

Хоть бы и голову самого инквизитора.

Замок Эйдана Далмора. То же время.

После памятного совета, где бароны обсуждали войну, дороги, обозы и то, как долго Пограничье сможет стоять против Империи, замок окончательно перестал походить на крепость мирного владетеля.

Бароны разъехались собирать войска. Их люди забирали распоряжения, гонцы меняли лошадей, писцы пачкали пальцы чернилами, сержанты ругались на новобранцев, кузнецы работали так, будто собирались перековать весь мир до заката. В воздухе стоял гул подготовки: железо, дерево, кожа, голоса, шаги, скрип телег, ржание лошадей.

Маги остались.

Для более толкового взаимодействия, как выразился Ровен. Для того чтобы в первый же бой не спалить друг друга по глупости, как выразился Орвин. Для того чтобы понять, какую именно мерзость они способны сделать вместе, не произнося этого вслух, думал Кай.

Пиромант с ними почти не сочетался.

Орвин был полезен сам по себе: огонь, стены пламени, зажигательные снаряды, защита от вражеских элементалей и сжигание всего, что следовало сжечь быстро и наверняка. Но с некромантией Кая и магией крови Талиона его дар соединялся плохо. Огонь слишком охотно уничтожал то, что Кай поднимал, и слишком легко портил тонкую работу Талиона.

Зато Кай и Талион нашли общий край.

Не общий путь. Это было бы слишком красиво сказано. Скорее место, где две опасные дороги шли рядом достаточно близко, чтобы путники могли переговариваться, не переходя на крик.

Первый опыт со свиной тушей доказал, что идея действенна. Кровь, испорченная магией Талиона и удержанная некромантией Кая, становилась едкой, ядовитой, злой. Она жгла живую плоть, портила кожу, чернила траву и при испарении давала тяжёлые удушливые пары. Эйдан остался доволен их взаимодействием.

На поле боя это могло спасти людей.

Кроме опытов, Кай продолжал тренировать скелетов.

Их теперь было около ста.

Ещё недавно он мог поднять чуть больше десятка и после этого чувствовал себя выжатым до последней капли. После боя с Эдриком Торном резерв вырос. Тренировки тоже делали своё дело: чем чаще сосуд опустошался и наполнялся снова, тем шире становился. Аврелий говорил это много раз. Тогда Кай слушал как ученик. Теперь понимал на практике ведь он мало создавал нежити раньше.