Путь некроманта: Выбор

Это было сказано скорее для людей вокруг.

Голем и так слышал его мысль.

И знал, что делать.

Трупоголем сделал первый шаг.

Земля под ним продавилась, будто по ней ударили тараном. Второй шаг вышел увереннее. На третьем мёртвая исполинская туша уже двигалась к имперскому строю, тяжёлая, нелепая, страшная — и от этой нелепости ещё более отвратительная. Она не шла как человек. Не ковыляла как зомби. Она перетекала вперёд всей своей массой, заставляя сросшиеся тела внутри хрустеть, тянуться, рваться и снова сходиться.

Вокруг неё клубилась тёмная испарина.

Не дым. Не туман. Что-то тяжёлое, низкое, злое. Оно ползло у самой земли, цеплялось за траву, забивалось в щели между камнями и обволакивало ноги тех, кто оказывался слишком близко. Первые легионеры, решившие встретить тварь копьями, поняли это слишком поздно.

— Держать строй! — заорал центурион. — Копья вперёд!

Копья ударили в мёртвую плоть.

Часть древков вошла глубоко. Часть сломалась. Одно копьё застряло в груди голема, если эту груду сросшихся рёбер и мяса вообще можно было назвать грудью. Трупоголем даже не замедлился.

Из ран потекла чёрно-зелёная жижа.

Она пошла по древкам, добралась до рук, до ремней, до щитов. Люди закричали. Один легионер выпустил копьё, но поздно: кожа на ладонях уже пузырилась и слезала вместе с ремнями. Другой попытался отрубить древко мечом и получил брызги в лицо. Его крик оборвался сразу — он упал, царапая землю и бесполезно пытаясь стереть с глаз то, что уже прожгло веки.

Трупоголем ударил рукой-шилом.

Сразу троих пробило насквозь: щиты, панцири, тела. Он поднял их на костяном острие, как насаженных жуков, и швырнул в задние ряды. Там строй качнулся. Люди пытались отступить, но сзади давили свои. Передние видели тварь. Задние видели только чужие спины и слышали крики, а потому продолжали толкать вперёд.

Вторая рука, мясной топор из костей, металла и сросшихся клинков, опустилась на щитовую стену.

Стена перестала быть стеной.

Щиты треснули, люди упали, двоих просто размазало по земле под ударом. Трупоголем шагнул в пролом, и тяжёлая аура накрыла тех, кто ещё пытался держаться рядом. Легионеры начали кашлять. Сначала единицы. Потом сразу десятки. Кто-то хватался за горло, кто-то падал на колени, кто-то срывал шлем, пытаясь вдохнуть, но воздух вокруг твари был хуже дыма: он не просто душил, он будто гнил прямо в лёгких.

Кай стоял за линией трупосборщиков и едва держался в седле.

Связь с големом была толстой, грубой, тяжёлой. Не как со скелетом, которого можно было держать почти привычно. Не как с зомби. Трупоголем был слишком большим. Слишком разнородным. В нём было много тел, много смертей, много обрывков последнего ужаса, и всё это нужно было удерживать одной волей.

Кай чувствовал, как внутри пусто.

Резерв почти высох. Прана, задетая ритуалом, отзывалась холодной слабостью в костях. Его немного мутило. Перед глазами время от времени темнело, но он не отпускал связь.

Нельзя было отпускать.

Тварь не имела собственного разума, но в ней было достаточно мёртвого движения, чтобы без приказа она могла стать опасной для всех. Для имперцев. Для пограничников. Для самого Кая.

— Вглубь, — прошептал он. — Ломай строй. Не к своим. Вглубь.

Трупоголем услышал.

Он пошёл дальше, проламываясь сквозь имперские ряды. Там, где он проходил, оставалась полоса раздавленных тел, сломанных щитов, чёрной жижи и людей, которые не сразу понимали, что уже умирают. Крики становились гуще. Команды центурионов рвались. Одни легионеры пытались окружить тварь, другие отступали, третьи били по ней всем, что было в руках, и тем только выпускали наружу новую порцию осквернённой влаги.

Пограничники взревели снова.

Но Эйдан, наблюдавший с башенки, не радовался.

Ровен, стоявший рядом, смотрел на поле с лицом человека, который видит, как невозможное стало частью расчёта.

— Это может переломить битву, — сказал он.

— Может, — ответил Эйдан.

— Но?

— Но Империя не состоит из идиотов. Они найдут ответ.

Сангвин Мортимор почувствовал выброс некратической энергии далеко от поля боя.

Для живого это было бы незаметно. Для слабой нежити — тревожно. Для него — почти как глоток холодной родниковой воды после долгого пути через пепел. Сила поднялась над равниной резким тёмным всплеском, грубым, молодым, неуклюжим, но настоящим.

Сангвин замер на ветке старого дуба, где сидел в облике ворона, и повернул голову к югу.

Некромант.

Мальчишка был сильнее, чем он думал.

Ворон расправил крылья.

Если клирики тоже почувствовали всплеск, они пойдут туда. Если инквизитор Дарий не совсем туп, он уже седлает коня. Значит, времени мало.

Сангвин сорвался с ветки и полетел низко, почти касаясь крыльями верхушек травы.

Ему нужно было увидеть некроманта раньше, чем белые псы доберутся до него.

Брат Дарий почувствовал то же самое иначе.

Артефакт на его груди вдруг обжёг кожу ледяной болью. Не огнём — именно холодом, резким, злым, почти костяным. Дарий поморщился, но не издал ни звука. Он привык к боли. Более того, иногда считал боль полезным напоминанием: тело слабо, дух должен быть крепче.

Камень в оправе налился мутным светом и дёрнул его внимание в сторону поля.

Направление стало ясным сразу.

Некромант.

Не мелкая нежить. Не случайный призрак. Не остаточный след старой могилы. Там, среди шума битвы, поднялась крупная скверна.

Дарий вдохнул глубоко.

Ноздри его жадно раздулись, будто он действительно мог учуять тёмного мага сквозь кровь, дым, пыль и крики тысяч людей.

— Седлать коней, — сказал он.

Один из клириков обернулся.

— Сейчас? Но префект приказал…

— Префект пусть командует теми, кто ещё способен стоять в строю. Наша добыча там.

— Некромант?

Дарий улыбнулся.

— Наконец-то мальчишка перестал прятаться за чужими стенами.

Он проверил метательные звёздочки, короткий меч, кинжал, флягу с освящённым маслом и знак Единого на груди. Потом повернулся к своим людям.

— Негатор взять. И не отставать. Если кто-то снова начнёт рассуждать, что тёмного мага лучше взять живым для допроса, я сначала сломаю ему нос, а потом напомню приказ.

Никто рассуждать не стал.

В имперском штабе тем временем уже поняли, что обычным оружием трупоголема не остановить.

Префект Скавр смотрел на донесения и на само поле боя, где мёртвая тварь продолжала вгрызаться в строй. Его лицо стало серым от злости. Один легат требовал бросить тяжёлую пехоту и окружить монстра. Другой говорил о клириках. Третий предлагал отвести передние ряды и расстрелять тварь дротиками.

— Дротики бесполезны, — отрезал Скавр. — Вы сами это видите.

— Клирики не подойдут, — сказал один из офицеров. — Пары. Люди падают раньше, чем добираются до него.

— Тогда паладины, — выдохнул кто-то.

— Паладинов здесь нет, — сказал префект так тихо, что спорить стало опасно.

Грейвен Торн смотрел на трупоголема с выражением почти искренней ненависти.

Не потому, что тварь убивала имперцев. Имперцев ему было не жалко. Не потому, что она могла сорвать план. План ещё можно было удержать. Бесило другое: эту мерзость сотворил мальчишка, убивший Эдрика. Мальчишка, который должен был валяться у его ног, молить о смерти и захлёбываться собственной кровью, а вместо этого ломал имперский строй чужими мёртвыми руками.

— Масло, — сказал Грейвен.

Скавр повернулся к нему.

— Что?

— Масло. Сосуды из метательных машин. Залить тварь и поджечь.

Префект посмотрел на поле.

Трупоголем как раз поднял очередного легионера и швырнул его в строй. Там снова началась давка.

Скавр сжал кулак.

— Метательные машины. Сосуды с маслом. Лучникам — горящие стрелы. Отвести ближайшие ряды, насколько возможно.

— Они не успеют отойти, — сказал легат.

— Значит, не успеют, — ответил префект.

Приказ пошёл.

Сначала трупоголем не заметил перемены.

Он продолжал идти, давить, рубить, выпускать из себя чёрную жижу и тяжёлый яд. Кай удерживал его на краю сознания, чувствуя каждое крупное движение как рывок за собственные нервы. Ему казалось, что если голем сейчас упадёт, он сам упадёт вместе с ним.

Первые сосуды с маслом ударили сверху.

Один разбился о плечо твари, второй — о спину, третий ударил в землю рядом, расплескав густую масляную жидкость по мёртвой плоти и по телам легионеров, которым не повезло стоять слишком близко. Трупоголем качнулся, но пошёл дальше.

— Ещё, — прошептал Кай. — Ещё немного.

Он понял, что делают имперцы, слишком поздно.

Над строем взвились горящие стрелы.

Их было много.

Слишком много.

Они упали на трупоголема огненным дождём.

Масло вспыхнуло сразу.

Тварь загорелась не как дерево и не как человек. Сначала пламя побежало по спине, по плечам, по руке-топору. Потом добралось до разрывов. На миг вокруг голема поднялось не пламя, а грязно-жёлтая стена жара с зелёной кромкой.

Пары стали страшнее.

Легионеры, оказавшиеся неподалёку, начали падать почти сразу. Одни хватались за горло, другие просто валились лицом вниз, третьи пытались бежать и тут же сталкивались с теми, кто давил сзади. Вокруг горящего трупоголема образовалась зона смерти, куда никто не хотел входить и откуда почти никто не успевал выйти.

Но Империя заплатила эту цену.

И продолжала платить, пока тварь горела.

Кай почувствовал, как связь с големом изменилась.

Не физически — хуже. Будто кто-то тащил из него не ману, а саму способность приказывать. Он попытался удержать тварь, заставить её сделать ещё несколько шагов, уйти глубже в имперский строй, умереть там, где её смерть унесёт больше врагов.

Трупоголем сделал шаг.

Ещё один.

Потом левая нога подломилась.

Сросшаяся плоть, кости, доспехи и ремни начали расходиться в огне. Рука-шило отвалилась и рухнула на землю, придавив двоих легионеров, которые уже и так были мертвы от дыма. Голова с несколькими лицами раскрыла рты и заревела — не голосом, а треском ломающихся костей и лопающейся плоти.

Кай вцепился в луку седла.

— Держись, — прошептал он, сам не понимая, кому говорит: голему или себе.

Пламя взметнулось выше.

Внутри твари что-то лопнуло.

Чёрно-зелёная жидкость вырвалась наружу, вспыхнула, дала новый клуб ядовитого дыма и тут же начала выгорать. Трупоголем качнулся, сделал последнее движение рукой-топором и рухнул на колени.

Земля дрогнула.

Потом тварь завалилась набок.

Связь оборвалась.

Кай вскрикнул и едва не упал с лошади.

Мир на миг стал белым. Потом серым. Потом вернулся рывком: поле, дым, крики, вкус крови во рту. Он понял, что прокусил губу.

Талион, сидевший неподалёку на телеге, поднял голову.

— Кай!

— Жив, — выдохнул Кай.

Трупоголем горел.

Имперский строй перед ним был изуродован, выжжен, отравлен и разорван. Там, где он прошёл, лежали тысячи тел. Может быть, больше. Он выиграл время. Драгоценное время.

Но он не выиграл битву.

За дымом уже двигались новые красные щиты.

Но теперь они шли не прямо.

Там, где рухнул и догорел трупоголем, поле стало мёртвым даже для живых победителей. Тяжёлые жёлто-зелёные пары стелились по земле, расползались на сотни шагов и не спешили рассеиваться. Легионеры, оказавшиеся слишком близко, падали уже после гибели твари: хватались за горло, кашляли чёрной слюной, слепли, валились на колени и умирали, не понимая, почему смерть всё ещё держит их за лёгкие. Те, кто пытался вытащить раненых, часто падали рядом с ними.

Имперские трубы зазвучали снова.

Свежие когорты начали смещаться к центру, обходя отравленную полосу. Правый фланг, уже обожжённый ударом Орвина, тоже потянулся внутрь, подальше от стеклянной земли, расплавленного металла и ядовитого тумана, оставшегося после трупоголема. Пограничники с другой стороны сделали то же самое: никто не хотел умирать в месте, где воздух сам стал оружием.

Поле будто сузилось.

То, что ещё недавно было широкой линией битвы, теперь сжималось к центру. Люди обходили выжженные и отравленные участки, и всё больше щитов, копий, знамён и криков стекалось туда, где земля ещё позволяла стоять и дышать.

Кай с трудом поднял голову и посмотрел туда.

Империя всё ещё шла.

Просто теперь она шла не всей стеной, а сжимала центр, как железные клещи.

Империя всё ещё шла.

Эйдан Далмор видел это лучше многих.

С деревянной башенки поле казалось не битвой, а огромной живой раной, в которой железо, кровь, дым и крики смешались в одно. Правый фланг имперцев был изуродован ударом Орвина. Участок, где сгорел трупоголем, превратился в отравленную пустошь, и даже свежие когорты обходили его, смещаясь к центру. Центр захлебнулся осквернёнными зомби, дымом, бегущими ранеными и новыми рядами легионеров, которые шли туда, где ещё можно было дышать. Кровавый дождь Талиона на какое-то время сбил легионерам дыхание и волю. Костяные лучники Кая заставили щитовые ряды ощетиниться, сбиться, терять людей от стрел, которым обычная защита помогала плохо.

Но всё это не остановило армию.

Легионы откатывались, перестраивались, закрывали провалы и снова шли вперёд. Там, где погибали одни, вставали другие. Империя была чудовищем не менее страшным, чем трупоголем Кая, только состояла она не из мёртвой плоти, а из приказов, дисциплины, труб, знамен и людей, которых было слишком много.

Ровен поднялся на башенку, держась одной рукой за перила. Лицо его было серым от пыли.

— Центр проседает, — сказал он.

— Вижу.

Ровен замолчал.

Снизу донёсся новый рёв. Не радостный. Тяжёлый, рваный. Где-то в центре легионеры снова нажали, и пограничники попятились. Не побежали. Пока нет. Но линия сдвинулась назад на несколько шагов, потом ещё на несколько. Эйдан видел это движение по знаменам. Знамёна не лгали. Люди могли кричать о победе, но если знамя отходило, значит, земля под ногами уже была потеряна.

— Сколько у нас резерва? — спросил он.

Ровен даже не посмотрел в записи.

— Почти ничего, что можно бросить без риска оголить тылы. Третья линия уже в центре. Конницу мы держим для отхода или последнего удара. Если сейчас отправим её вперёд, а имперцы не сломаются…

— Они не сломаются, — сказал Эйдан.

Ровен посмотрел на него.

— Тогда?

Эйдан долго молчал.

На поле внизу умирали его люди. Люди Вейра. Люди старого барона Крейна. Люди мелких владетелей, которые вчера ещё спорили о дорогах, обозах и праве командовать, а сегодня ложились в грязь рядом, уже не различая, чьи у кого цвета на щите. Они ещё держались. Из последних сил, на упрямстве, на злости, на страхе потерять дома. И именно поэтому было так трудно произнести то, что он уже понял.

— Тогда это сражение мы не выиграем, — сказал Эйдан.

Ровен не возразил.

Это было хуже возражения.

Эйдан сжал перила так, что побелели пальцы.

— Пошли человека за Каем. За Талионом. За Орвином, если его ещё можно посадить в седло. Быстро.

— Вы хотите вывести магов?

— Я хочу, чтобы после сегодняшнего дня у Пограничья осталась хоть какая-то война, а не только красивая могила.

Ровен кивнул.

— Дуглас Макриман?

— Да. Пусть возьмёт своих и ещё кого сможет собрать из конных. Его задача — вывести магов. Не спорить, не геройствовать, не возвращаться за моим благословением.

— Он будет спорить.

— Поэтому скажешь ему, что это приказ.

Ровен задержал взгляд на Эйдане чуть дольше обычного.

— А вы?

Эйдан посмотрел на центр, где легионы снова продавливали линию.

— А я пока ещё командую.

Посыльный нашёл Кая у телег трупосборщиков.

Кай сидел на земле, прислонившись спиной к колесу. Лошадь стояла рядом, повод был намотан на руку одного из помощников. После разрыва связи с трупоголемом мир всё ещё качался. Звуки то становились слишком громкими, то уходили куда-то далеко, будто поле боя накрывали толстым слоем воды.

— Господин маг! — крикнул посыльный. — Барон требует вас к себе. Немедленно.

Кай поднял голову.

Кай попытался подняться, но ноги не сразу послушались. Талион, сидевший на краю телеги, протянул ему руку. Сам маг крови выглядел не лучше: губы белые, пальцы дрожат, глаза запали. Кровавый дождь и осквернение зомби и голема выжали из него почти всё.

— Сможешь ехать? — спросил Кай.

— Если лошадь умнее меня, то да.

— Сейчас любая лошадь умнее нас.

Талион слабо усмехнулся.

Орвина привезли на другой телеге.

Пиромант был в сознании, но лицо его блестело от пота. Левая нога была туго перевязана от ступни до колена, повязки уже пропитались кровью. Двое лекарей спорили, можно ли его вообще трогать, пока сам Орвин хрипло требовал, чтобы его перестали обсуждать как мешок с испорченной крупой.

— Ехать можешь? — спросил Кай.

— Могу материться, — ответил Орвин. — Это почти то же самое.

— Его нельзя в седло, — сказал лекарь.

— Тогда на телегу, — сказал посыльный. — Барон приказал всем магам.

Орвин прищурился.

Кай не ответил.

Через несколько минут они добрались до места, где Эйдан спустился с башенки и теперь отдавал приказы уже с земли. Вокруг него было слишком много людей и слишком мало спокойствия. Гонцы подъезжали один за другим. Один докладывал о центре, второй о правом фланге, третий о коннице, четвёртый о том, что часть обозных уже разворачивают телеги на случай отхода.

Эйдан увидел Кая и жестом велел остальным замолчать.

— Ты сделал больше, чем я думал, — сказал он без вступления.

Кай устало моргнул.

— Это звучит как начало плохого приказа.

— Верно слышишь. Ты уходишь.

— Нет.

Эйдан даже не повысил голос.

— Да.

— Я ещё могу поднять скелетов. Немного. Лучников, может быть. Если дать мне зелье…

— Ты едва стоишь.

— Это пройдёт.

— Когда? Завтра? Через два дня? После того как тебя зарубят, потому что ты не смог вовремя поднять руку?

Кай сжал зубы.

— Я могу быть полезен.

— Ты уже был полезен. Настолько, что теперь я не имею права потратить тебя здесь.

— Потратить?

— Да, — сказал Эйдан. — Именно так. На поле боя людей тратят. Иногда разумно, иногда глупо, иногда другого выбора нет. Сейчас у меня есть выбор. Я могу оставить тебя здесь, чтобы ты красиво умер вместе с нами, или вывести тебя, чтобы Империя завтра, послезавтра и через год всё ещё боялась некроманта Кая.

— Я не собираюсь бежать.

— Это не бегство. Это приказ.

Кай посмотрел ему в глаза.

— А если я откажусь?

Броди, стоявший неподалёку, тихо хмыкнул.

Эйдан не улыбнулся.

— Тогда Броди ударит тебя по голове, привяжет к седлу и потом будет всю жизнь рассказывать, как спас великого мага самым тупым способом на свете.

— С удовольствием, — сказал Броди.

Кай повернулся к нему.

—И не думай!

Орвин с телеги хрипло сказал:

— Я бы на твоём месте согласился. У сержанта лицо человека, который давно мечтал ударить мага по голове и наконец получил письменное разрешение судьбы.

Талион молчал. И это молчание было хуже уговоров.

Кай снова посмотрел на Эйдана.

— Вы сами не уйдёте.

— Нет.

— Почему?

— Потому что если я уйду сейчас, центр рухнет сразу. Потому что люди ещё держатся, пока видят моё знамя. Потому что кто-то должен превратить отход в отступление, а не в бегство.

Кай хотел ответить, но слова застряли.

Эйдан чуть смягчил голос.

— Послушай меня, Кай. Ты думаешь, что долг — это остаться там, где страшнее всего. Иногда да. А иногда долг — выжить, когда тебе стыдно выживать. Ты нужен не для смерти сегодня. Ты нужен для войны завтра.

Кай отвернулся.

На поле снова протрубили рога. Где-то левее раздался протяжный крик, потом глухой гул, будто целый участок строя сдвинулся разом.

К Эйдану подбежал всадник на взмыленной лошади.

— Милорд! Торн! Он ведёт ударный отряд к центру. Прорвались по старой низине. Они идут прямо сюда.

Броди резко повернул голову.

Ровен выругался вполголоса.

Эйдан на мгновение закрыл глаза.

Потом открыл.

— Конечно, идёт.

Он повернулся к одному из капитанов.

— Сигнал центру: сомкнуться и держать. Правому крылу не двигаться с места. Коннице ждать моего знака.

— Милорд…

— Ждать.

Капитан кивнул и побежал.

Эйдан посмотрел на Броди.

— Где Дуглас?

— Уже зовут.

— Хорошо.

Дуглас Макриман появился быстро, будто всё это время был где-то рядом и только ждал, когда судьба найдёт для него особенно неприятную работу. Шлем его был помят, на щеке кровь, своя или чужая — непонятно. За ним держались несколько всадников из его людей.

— Милорд?

— Возьмёшь магов и выведешь их с поля.

Дуглас моргнул.

— Простите?

— Кая, Талиона, Орвина. Через западную дорогу, потом к старому тракту. Если тракт перекрыт — к озеру и дальше лесом.

— Но центр…

— Центр я вижу.

— Мои люди нужны здесь.

— Твои люди нужны там, где я сказал.

Дуглас стиснул зубы.

— Милорд, я не для того привёл родичей, чтобы нянчить колдунов, пока остальные умирают в строю.

Кай поднял голову.

Эйдан шагнул к Дугласу ближе.

— Ты привёл родичей, чтобы выполнить приказ своего командующего. Вот он: выведи магов. Если они погибнут здесь, завтра у нас не останется ничего, кроме песен о том, как мы хорошо умерли. Я не воюю ради песен.

Дуглас молчал.

На его лице шла тяжёлая работа: гордость, злость, стыд и понимание дрались между собой так же яростно, как люди внизу.

Наконец он коротко кивнул.

— Будет исполнено.

— Сделай всё, чтобы они уцелели.

— Ценой жизни!

— Если понадобится.

— Понадобится, — сказал Дуглас мрачно.

Это было сказано без торжественности. Почти буднично. И оттого стало тяжелее.

Эйдан повернулся к Каю.

— Едешь с ним.

— Барон…

— Это последний раз, когда я повторяю. Едешь.

Кай хотел сказать, что останется. Что ещё может поднять хоть кого-то. Что не бросит его. Что не хочет снова уходить, пока другие прикрывают путь своими телами.

Но в этот момент с восточной стороны поля поднялся новый шум.

Не обычный шум битвы.

Глубокий, звериный, злой.

Люди расступались перед ударным отрядом Грейвена Торна.

Сам Торн шёл впереди.

Не в волчьей форме. Перед имперцами, клириками и легатами он всё ещё оставался человеком. Но человеком он выглядел всё меньше. Доспех на нём был забрызган кровью, шлем сорван, волосы прилипли ко лбу. Он двигался слишком быстро для тяжело вооружённого барона, слишком легко проходил там, где другие вязли в грязи и телах. Его меч описывал короткие злые дуги, и каждый удар оставлял после себя разрубленный щит, рассечённое лицо или человека, падающего на землю без крика.

Вокруг него шли люди Торна.

Не легионеры. Не ровная стена. Скорее охотничья стая, выпущенная в уже раненый строй. Они били яростно, грязно, умело, туда, где линия Пограничья уже устала держаться.

— Он идёт за мной, — сказал Кай.

Эйдан посмотрел на Грейвена.

— Нет. Сначала за мной.

Броди вытащил меч.

— Я с вами.

— Нет, — сказал Эйдан.

Сержант резко повернулся.

— Милорд.

— Ты пойдёшь с Дугласом.

— Нет.

В голосе Броди не было ни просьбы, ни сомнения.

Эйдан посмотрел на него долгим взглядом.

— Дункан.

— Не просите, — сказал Броди. — Не сейчас.

На мгновение между ними повисло что-то старое. Не приказ и не служба. Годы, войны, дороги, решения, которые принимались без свидетелей. Потом Эйдан кивнул.

— Хорошо. Но если увидишь, что маги не уходят, ударь Кая по голове как следует.

— С удовольствием.

Эйдан впервые за долгое время почти улыбнулся.

Почти.

Потом улыбка исчезла.

— Дуглас, уведи их.

— Да, милорд.

Кай кое как взгромоздился на лошадь.

Эйдан шагнул к нему и посмотрел с низу вверх, прямо в глаза.

— Выживи, — сказал он тихо. — И сделай так, чтобы всё это было не зря.

Кай почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось.

— Я…

— Потом.

Эйдан отпустил его и развернулся к приближающемуся Торну.

Броди встал чуть справа от барона.

Несколько ветеранов сомкнулись рядом. Не много. Слишком мало, чтобы остановить ударный отряд надолго. Достаточно, чтобы встретить его лицом.

Грейвен Торн увидел Эйдана и оскалился.

Даже с расстояния было видно.

Он поднял меч, оттолкнул с дороги собственного человека и пошёл быстрее.

— Далмор! — проревел он так, что голос перекрыл ближайший грохот боя.

Эйдан поднял щит.

— Торн.

Слова не были криком.

Но Кай услышал.

Дуглас схватил повод его лошади.

— Едем, маг.

— Да живее мать твою так! — рявкнул Дуглас. — Приказ!