Путь некроманта: Выбор

Кай заставил себя отвернуться.

И именно в этот момент Эйдан Далмор сделал первый шаг навстречу Грейвену Торну.

Брат Дарий видел, как мальчишку уводят с поля.

Не одного. С личной охраной, с ранеными магами, под прикрытием всадников дикарей. Они уходили всё дальше — сквозь дым, мимо телег, мимо раненых, мимо людей, которые ещё пытались удержать разваливающийся центр.

Кто-то другой, возможно, попытался бы прорваться следом прямо сейчас. Врезаться в заслон пограничников, потерять людей, завязнуть среди щитов и копий, а потом с досадой обнаружить, что некромант всё равно успел уйти.

Но брат Дарий был куда умнее.

Он знал местность достаточно хорошо. Отсюда имелось не так много путей отхода. Если мальчишку ведут на западную дорогу, дальше ему всё равно придётся выйти к старому тракту или уйти в леса, где телеги с ранеными магами станут обузой. И уж точно пограничные лошадёнки не могли тягаться с чистокровными имперскими скакунами, которых церковь взяла у префекта без долгих объяснений.

Дарий не любил терять людей без пользы.

Преследовать мага через ещё дерущийся строй было глупо. Объехать войско, выйти к тракту и встретить мальчишку там, где ему уже некуда будет улизнуть, — разумно.

— За мной, — сказал он своим.

Негатор вёз один из клириков — небольшой свинцовый ларец, обмотанный цепочками и исписанный молитвенными формулами. Дарий бросил на артефакт короткий взгляд.

— Беречь, — сказал он. — Когда доберёмся до мальчишки, мне нужно, чтобы его магия сдохла .

Клирик кивнул и крепче прижал ларец к груди.

Дарий осенил себя знаком Единого и повернул коня в сторону низины, обходя главную сечу по дуге.

На поле тем временем произошло странное.

Воины обеих армий, не сговариваясь, начали расходиться в стороны, образуя неровный круг. Не из уважения. Не из благородства. Просто там, куда вышли два барона, стало опасно стоять всем остальным. Люди Торна оттесняли пограничников. Пограничники рычали, держали щиты, пытались прикрыть своего господина. Имперцы кричали, подбадривая союзника. Кто-то ещё бился на краях, кто-то падал, кто-то пытался пролезть вперёд, но центр круга всё равно постепенно очищался.

В этом круге друг против друга стояли Грейвен Торн и Эйдан Далмор.

Стояли они недолго.

Первым атаковал Торн.

Он бросился вперёд низко, резко, почти звериным рывком, и ударил по ноге — размашисто, снизу, с такой силой, что попади клинок в кость, он перерубил бы её вместе с поножем. Эйдан успел убрать левую ногу, будто заранее ждал именно этого движения, и тут же ответил коротким выпадом в горло.

Краешек меча едва не чиркнул Торна под подбородком.

Грейвен отшатнулся на полшага.

Вокруг взревели.

Но оба барона даже не посмотрели на кричащих.

Опытные воины сразу начали искать бреши. Не красивые удары для песен, не широкие замахи для толпы, а маленькие ошибки: слишком открытое плечо, неверный перенос веса, задержанный вдох, лишний поворот кисти. Торн был моложе, тяжелее, яростнее. Он вкладывал в удары чудовищную мощь. Каждый его выпад будто хотел не ранить, а сломать Эйдана вместе с мечом, щитом и землёй под ногами. От таких ударов не защищались честным парированием — их переживали только чудом или не принимали вовсе.

Эйдан чудесам не доверял.

Он двигался экономно. Шаг в сторону. Полшага назад. Лёгкое касание клинком, чтобы изменить траекторию чужого удара. Щит не встречал меч Торна лоб в лоб, а скользил, уводил, сбрасывал силу в пустоту. Эйдан не пытался доказать, что сильнее.

И всё равно с каждой новой атакой становилось видно: Грейвен ускоряется.

Не устаёт.

Не сбивается.

Не тяжелеет дыханием, как обычный человек после десятка ударов в полном доспехе.

Наоборот, чем дольше длился бой, тем больше в нём проступало что-то нечеловеческое. Плечи подавались вперёд. Губы расходились, открывая зубы. Глаза темнели от ярости. Он едва удерживал себя в человеческом облике, но сила уже рвалась наружу.

Эйдан понял это.

Кай, которого Дуглас уже тащил к дороге, обернулся как раз в тот миг, когда барон Далмор снова ушёл от удара, почти невозможного для обычного воина, и ответил резким уколом в бок.

Клинок вошёл неглубоко.

Но вошёл.

Грейвен взревел.

Не вскрикнул от боли. Именно взревел.

Звук прокатился над кругом так низко и зло, что несколько лошадей шарахнулись в сторону. Люди Торна заорали громче. Пограничники ответили им таким же рёвом. Эйдан отступил на шаг, держа щит выше, и тихо сказал:

— Вот ты какой.

Торн услышал.

Лицо его перекосилось.

Следующая атака была уже не проверкой.

Он ударил сверху. Эйдан отвёл меч, но сила оказалась слишком большой. Щит треснул по краю, рука барона Далмора ушла вниз, и Грейвен тут же ударил второй раз — в бедро.

Клинок рассёк ремни, кожу, плоть и вошёл почти до кости.

Эйдан качнулся, но не упал.

Он ответил сразу, на чистом упрямстве и опыте. Его меч скользнул снизу вверх и разрезал Торну плечо у самого сочленения доспеха. Для обычного человека такая рана могла бы решить бой: рука ослабла бы, меч потяжелел, кровь начала бы заливать бок.

Но Грейвен был не обычным человеком.

Он только оскалился.

Эйдан увидел, как края раны под кровью странно стягиваются.

На одно мгновение всё стало ясно окончательно.

И в это же мгновение Торн ударил.

Не красиво. Не благородно. Не так, как потом рассказывают в балладах.

Он просто продавил защиту.

Щит Эйдана разлетелся окончательно. Меч Торна ударил в грудь, пробил доспех, вошёл глубоко, и барон Далмор сделал короткий вдох — слишком тихий для такого хаоса.

Пограничники закричали.

Имперцы радостно взвыли.

Эйдан ещё стоял.

Несколько мгновений он стоял, будто сама мысль о падении показалась ему неуместной. Потом колено подломилось, меч опустился остриём к земле.

Грейвен шагнул ближе.

Он хотел сорвать с груди Эйдана медальон, знак рода или просто доказательство победы — что именно, никто потом не мог сказать точно. Возможно, ему было мало убить. Возможно, зверь внутри требовал трофей.

Но он не успел.

Из круга пограничников вылетело копьё.

Метнул его не барон и не прославленный герой. Просто один из воинов Далмора, уже раненный, с разбитым лицом и одной работающей рукой. Копьё вошло Грейвену в правое плечо с такой силой, что его отбросило назад.

Люди Торна мгновенно сомкнулись вокруг него.

Имперцы тоже рванули вперёд, закрывая барона щитами. Они не знали, что для оборотня такая рана — пустяк. Не знали, что плоть уже стягивается вокруг древка, что боль только злит его, а не останавливает. Они видели раненого союзного командующего и делали то, чему их учили: защищали важного человека в бою.

Грейвен попытался вырваться обратно к Эйдану, но щиты уже сомкнулись.

— Далмор! — прорычал он, захлёбываясь яростью.

Эйдан его уже почти не слышал.

Он лежал на боку среди растоптанной травы, грязи и крови. Над ним ещё держалось знамя Далмора, хотя древко дрожало в руках знаменосца. Где-то далеко, за дымом, уходила западная дорога.

Губы барона едва заметно шевельнулись.

Никто не разобрал слов.

Может быть, он назвал имя.

Может быть, отдал последний приказ.

А может быть, просто выдохнул.

Знамя Далмора качнулось.

На одно страшное мгновение показалось, что вместе с ним качнулся весь центр Пограничья.

Люди увидели, как пал барон. Кто-то закричал. Кто-то шагнул назад. Кто-то, наоборот, рванулся вперёд, желая прорваться к телу господина, и тем самым едва не открыл строй для нового удара.

Но Пограничье готовилось к этой беде.

Ещё на совете у Гримфорда бароны спорили не только о том, как встретить Империю, но и о том, что делать, если первый план рухнет. Тогда Эйдан Далмор, без всякой красивой бравады, настоял на порядке наследования командования. Если он погибнет или связь с ним будет потеряна, общее командование принимает барон Крейн. Если падёт Крейн — следующий по списку. Никаких споров на поле. Никаких родовых обид. Никаких криков о старшинстве, пока легионы давят строй.

И теперь этот сухой, неприятный, почти канцелярский порядок спасал жизни.

Над левым краем центра взвился другой штандарт.

Старый, потемневший, с серым журавлем на чёрном поле.

Знамя барона Крейна.

Сам Крейн сидел в седле, согнувшись, будто старые кости уже давно спорили с ним за каждое движение. Но голос у него оказался таким, что перекрыл и трубы, и крики, и звон стали.

— Центру не мстить! — проревел он. — Центру отходить! Щиты к щитам! Левый край — назад ! Правый — держать! Конницу к обозу! Раненых не бросать! Кто побежит — сам зарублю!

Рога подхватили приказ.

Не сразу.

Сначала один. Потом второй. Потом сразу несколько, передавая сигнал по всей линии.

Пограничье дрогнуло, но не развалилось.

Люди отступали, огрызаясь. Щиты пятясь принимали удары. Копейщики закрывали промежутки. Ветераны ругались так, будто грубость сама могла удержать строй. Там, где кто-то начинал бежать, его хватали за ворот, били щитом по спине, возвращали в ряд. Там, где имперцы пытались навалиться всей массой, навстречу им выскакивали конные и заставляли притормозить хотя бы на несколько ударов сердца.

Отравленная полоса, оставшаяся после трупоголема, тоже сыграла свою роль.

Тяжёлые жёлто-зелёные пары всё ещё стелились над землёй, расползались на сотни шагов и убивали тех, кто решался подойти слишком близко. Легионеры пытались окружить с лева.

Крейн понял это быстрее многих.

— Не давать им обойти слева! — рявкнул он. — Телеги к западной дороге! Тяжёлых первыми! Лёгкие сами дойдут! Конница — рывками, не геройствовать!

Его приказы были грубыми, злыми и на удивление точными.

Там, где линия могла рассыпаться, он ставил ветеранов. Там, где имперцы давили свежими когортами, бросал короткие конные вылазки — не для победы, а чтобы сбить темп. Там, где пограничники хотели броситься к телу Эйдана, он орал так, что люди вспоминали: мёртвому барону уже не помочь, а живое войско ещё можно спасти.

Грейвен Торн, вырванный своими людьми из круга, увидел это слишком поздно.

Он выломал копьё из плеча и отшвырнул древко в сторону. Рана уже стягивалась под кровью, зудела, горела, требовала перекинуться, добить, рвать горла, догнать некроманта, сорвать с него кожу и наконец услышать, как мальчишка кричит. Но вокруг были имперцы. Клирики. Легаты. Слишком много глаз.

— За ними! — прорычал он своим. — Не дать им уйти!

Люди Торна рванули вперёд, но теперь перед ними была уже не сломанная толпа, а отступающая армия. Уставшая, окровавленная, злая, но всё ещё армия. Щиты закрывались. Копья встречали преследователей. Конница врезалась сбоку и тут же отходила, не позволяя превратить отход в резню.

Имперские легионы давили.

Но они тоже заплатили за этот день слишком дорого.

К вечеру остатки армии втянулись к Вейргарду — старому городу-крепости на западной дороге.

Ворота открывали и закрывали так часто, что створки стонали на петлях. По мостовой гремели колёса телег. Лошади хрипели, покрытые пеной. Раненых снимали с седел, стаскивали с повозок, укладывали прямо на землю у стен, потому что лекарей не хватало, места не хватало, рук не хватало, а стоны и крики всё равно продолжали прибывать вместе с новыми отрядами.

Из сорока двух тысяч под знамёнами Пограничья уцелело около тридцати.

Почти половина из них была ранена легко: порезы, ожоги, вывихи, рассечённые лица, кровь под доспехами, выбитые пальцы, разбитые губы, ушибы от щитов и такая усталость, от которой люди падали прямо у стен, не успев снять шлемы. Ещё около двух тысяч лежали на телегах, на плащах и прямо на земле, тяжело раненные, стонущие, молящиеся, зовущие воду, матерей, жён или богов.

Крейн принял командование окончательно уже у ворот Вейргарда.

Он не произнёс речи.

Не сказал, что всё будет хорошо.

Не стал обещать победу.

Он просто сел за грубый стол в караульной башне, приказал подать карты, списки, воду и людей, которые ещё могли думать, и начал считать: сколько осталось мечей, сколько копий, сколько стрел, сколько лошадей, сколько еды, сколько лекарей, сколько времени до того, как Империя подойдёт к стенам.

Это было не красиво.

Зато это было нужно.

Гримфорд они потеряли.

Но надежду — нет.

Пограничье отступило к Вейргарду не толпой беглецов, не стадом, которое Империя гнала на убой, а армией — изломанной, окровавленной, потерявшей барона Далмора, но всё ещё способной поднять щиты.

И война не закончилась.