Моя. (не) по контракту

Глава 21

Тишина. Не та тишина, когда человек не знает, что сказать. Та, когда знает - и решает, говорить или нет.

Влад кладет лист на стол. Смотрит на меня.

- Да.

Одно слово. И меня пронзает догадка. Я медленно поднимаюсь с кресла.

- Ты знал его, - шепчу.

- Да.

- До меня. До всего этого. Ты знал его раньше!

Влад откидывается на спинку кресла.

- Садись, Марго.

- Я постою.

- Сядь, - повторяет он тише. Не приказ. Но и ослушаться невозможно. - Это долго.

Я обхожу стол и сажусь в кресло. Подальше…

«Как можно дальше…».

Он молчит еще секунду.

- Мы учились в одной школе, - спокойно, как какую-то ничего не значащую историю. - Я - на год младше. Ему было четырнадцать, мне - тринадцать.

Я не говорю ничего. Слушаю.

- Я тогда был другим, - щурится. - Тощим. Очкастым. Из семьи без денег и без имени. Он - нет. Соколовы всегда были... успешны.

«Бабушка и дедушка... их уже нет... но рассказы я слышала».

- Он не один меня бил, - без злости, ровно. - Их было трое. Но он был старшим. Он придумывал.

У меня перехватывает горло. Не слёзы - просто горло закрывается само, без разрешения. Я сижу и не понимаю куда смотреть. На него смотреть нельзя. На пол - глупо. Поворачиваюсь к окну.

«Папа».

Мой смешной, безалаберный, вечно влипающий в истории папа. Который читал мне Пушкина вслух по вечерам. Который плакал на моем выпускном. И который... в четырнадцать лет... бил тощего очкарика из бедной семьи.

- Сколько это длилось? - шепчу.

- Два года. Потом мы переехали, - он берет со стола ручку. Крутит в пальцах. - Я забыл про него. Думал, что забыл.

- Но не забыл.

- Нет, - тихо, без самооправдания. - Когда начал зарабатывать первые деньги, нанял человека. Просто узнать - как живет. Где. Кем стал.

- Ты следил за ним.

- Я интересовался, - пожимает плечами. - Это разные вещи.

- Для него - нет.

- Для него - да. Он не знал.

Я перевожу взгляд на стол, заваленный папками. Но не выше. Не на него.

- И что ты узнал?

- Что он стал тем, кем должен был стать. Азартный. Непостоянный. Способный на хорошие порывы и ни на одно хорошее решение... И что у него есть семья.

У меня опять перехватывает дыхание.

- Ты знал обо мне.

- Да.

- До того как он все проиграл.

- Да.

Я медленно выдыхаю.

- Когда он влез в долги - ты узнал об этом сразу.

- В течение суток.

- И ты мог просто погасить их. Анонимно. Без условий.

Он молчит.

- Но вместо этого… ты решил… забрать меня.

Тишина длится долго.

- Да, - в голосе ни оправдания, ни раскаяния. Просто правда, которую он мне отдает, как отдают долг - полностью, без остатка.

Я встаю. Подхожу к окну и смотрю в темноту сада.

«Думай», - говорю я себе. - «Не чувствуй. Думай».

Он использовал отцовский долг. Но не создавал его - отец справился самостоятельно. Он следил за нашей семьей - но не причинял вреда. Он получил меня… Чтобы использовать – посадить, убить? Но… можно ли теперь верить Антону? И если да – то почему он дает мне полномочия в фонде?...

- Зачем ты мне это рассказываешь? - голос не дрожит. Почти.

- Ты сама все увидела. И сама все поняла, - отвечает он. - Мне удобнее, чтобы ты знала правду от меня, а не придумывала свою версию событий.

- Удобнее, - повторяю я.

- Да.

Я разворачиваюсь.

- Но… это же… месть?

Он смотрит на меня прямо.

- В тринадцать лет - я думал о том, как отомщу, да. Я хотел стать сильным, смелым, богатым... и чтобы он... он когда-нибудь пришел ко мне за помощью и валялся у меня в ногах.

- И?

- Мне пятьдесят, - он откладывает ручку. - Тот мальчик, которого он бил, вырос. Добился всего, о чем мечтал. И ему... уже не нужна месть. Она уже случилась. Самим фактом того, кем я стал.

- Тогда зачем я?

Молчит. Долго.

- Я наблюдал за всеми вами, - наконец говорит. Тихо, размеренно. - Но больше всего – за тобой. Такой умницей. В таких хреновых обстоятельствах.

У меня начинает пульсировать в висках.

- И я хотел посмотреть, - продолжает он, - что будет, если дать тебе другие условия.

- Ты хотел посмотреть, - повторяю я медленно, - как лабораторная крыса поведет себя в другом лабиринте.

- Я хотел посмотреть, что будет, если сделать тебя не крысой, а волчицей.

Я смотрю на него.

Он смотрит на меня.

Часы тикают на стене.

- Это должно меня успокоить? - спрашиваю я наконец.

- Нет, - пожимает плечами. - Просто это правда.

Отец бил его два года. А потом вырос в человека, который читал мне Пушкина… А потом стал человеком, который превратил жизнь нашей семьи в ад. Но он не продавал меня.

А Влад... Влад не просто купил бесприданницу. Влад взял самое дорогое что у отца было – дочь…

«И как мне теперь со всем этим жить?».

«Осталось понять только кое-что еще...».

- Влад.

- Да.

- Ты знал, что возьмешь меня... еще до того как отец проиграл?

Самый важный вопрос. Тот, от ответа на который зависит - кто этот человек на самом деле.

Он не отводит взгляд.

- Нет. Я знал, что если он когда-нибудь придет ко мне - я ему помогу. Просто помогу. Но..., - прочищает горло. - Пришел не он. Пришла ты. И я решил иначе.

- Сразу?

- В тот же миг.

- Но... это... странно.

- Вероятно.

Я смотрю в окно. Потом обратно на него.

- Ты хоть понимаешь, - говорю я тихо, - что я сейчас должна была бы встать и уйти? Или закричать. Или что-нибудь швырнуть в тебя. Потому что то, что ты мне сейчас рассказал - это... какой то... кошмар.

Он смотрит на меня долго. И молчит. Просто молчит.

- Отцу нельзя говорить, - бормочу, - это его убьет.

- Как скажешь.

- Он не должен знать, кто ты!

- Как скажешь.

Я киваю. Медленно. Прокручиваю в голове все что услышала.

Месть, которая не состоялась. Слежка, которая стала привычкой. Девочка в документах, которую он не знал - и захотел узнать.

«Или захотел сохранить».

«Или захотел забрать себе, потому что не умеет иначе».

- Можно я пойду? - спрашиваю я.

- Да.

Я медленно иду к выходу. У двери останавливаюсь - не оборачиваясь.

- Влад.

- Да.

- Ты сказал, что хотел посмотреть, что будет если сделать меня волчицей.

- Да.

- Ну и? Что ты видишь?

Тишина. Долгая.

- Вижу, - произносит наконец, - что она вполне успешно осваивает территорию.

Я выдыхаю. И выхожу.

Иду по коридору. Тихо, ковер глушит шаги. Останавливаюсь у окна - там внизу сад, фонари, мокрая трава.

«Папа», - думаю я. - «Ты такой дурак».

За спиной, в кабинете, тихо. Влад не вышел следом.

И это меня не удивляет, но почему-то расстраивает…

_______________

Дорогие читатели. Представлю вашему вниманию еще одну новинку нашего моба

«Чужая невеста. В плену у любви»

Когда Олеся согласилась на фиктивный брак с боссом, она думала только о спасении отца.

Тогда она ещё не знала, что у её будущего мужа есть взрослый сын.

Амир — дерзкий, насмешливый и невыносимо притягательный. Он с первого взгляда понял, что в этом браке что-то не так. И решил доказать Олесе, что она никогда не станет женой его отца.

Потому что она уже принадлежит ему.

ЧИТАТЬ

https://litnet.com/shrt/mQKD

Глава 22

В комнате темно.

Я не включаю свет. Просто захожу, закрываю дверь и стою у порога, пока глаза привыкают. За окном - фонари, сад, влажная темнота. Та же, что была из коридорного окна. Только здесь тише.

Сажусь на кровать. Прямо так - в спортивной куртке, в кроссовках. Смотрю в потолок.

«Папа», - думаю опять.

Беру телефон. Поздно. Ну и пусть!

Тыкаю контакт. И пальцы дрожат как обычно.

Сколько раз я ему вот так звонила? На грани истерики? Перед выпускным, когда он опаздывал. После маминой операции, когда он не брал трубку три часа. В ту ночь, когда пришли первые коллекторы и я в одиночку разбиралась с ними в подъезде.

Он берет после второго гудка.

- Доча! - голос бодрый, почти радостный. - Ты как там? Все хорошо?

- Нормально, - говорю я. - Пап, я хотела спросить. Долг. Ты разобрался?

- А, это! - он смеется. Легко, как смеются люди, у которых все позади. - Само рассосалось, представляешь? Позвонили, сказали - закрыто. Я не стал особо разбираться. Бог дал, бог взял, главное - тихо стало.

Само рассосалось. Я закрываю глаза.

«Миллионы рублей. Угрозы. Брачный контракт. Кабинет, где стоял мужчина с холодными глазами и говорил про почки спокойным голосом бухгалтера. Само рассосалось, папа».

- Хорошо, - говорю я вслух. - Рада за тебя.

- Слушай, ты не обижайся, я сейчас немного занят…

И вот тут я слышу.

Сначала - голоса. Несколько. Мужские, приглушенные, но характерные - тот специфический полушепот, который бывает только в одном месте. Потом - звук, который я с детства научилась узнавать сквозь стены, сквозь сон, сквозь собственное притворство, что все нормально.

Карты. Стук фишек. Атмосфера, которую я ни с чем не спутаю.

- Пап. - Я стараюсь, чтобы голос звучал ровно. - Где ты сейчас?

- Да так, у друга. Все нормально. Ты не переживай!

- У какого друга?

- Марго, да все в порядке, - в голосе появляется легкое раздражение, та нотка, которая всегда означала: не лезь, все под контролем. - Ты прости, мне сейчас некогда, я перезвоню. Целую, дочь!

Гудки.

Я смотрю на темный экран.

Потом кладу телефон на тумбочку, рядом с фотографией - мама и мы с братом, три года назад, еще до маминой больницы, когда мы ездили на дачу к тете Вере и я поймала щуку и орала от неожиданности, а все смеялись.

Щука была маленькая. Отец потом долго рассказывал про нее всем знакомым, раздувая размер раза в три.

Я откидываюсь на подушки.

Из глаз начинают течь слезы. Сами. Без разрешения и без повода. Или со всеми поводами сразу, которые накопились за эти дни. И за всю мою жизнь.

Контракт, Влад, Антон, болеющий мальчик, мой брат, который верит, что мир справедлив, моя мама, надорвавшее сердце из-за таких вот выходок.

И мой отец.

Смешной, безалаберный, любимый, невозможный папа - который сидит где-то у «друга» и снова играет, пока его долг чудесным образом «рассосался».

И он ведь понятия не имеет, что заплатил за него тот мальчик, которого он бил в четырнадцать лет. Только мальчик вырос. И забрал детские долги мною: моим телом, моей душой…

Слезы текут и текут. Я не вытираю - зачем, некому смотреть.

Просто лежу на кровати поверх покрывала, смотрю в потолок, и плачу. Тихо-тихо всхлипывая. Просто плачу.

И тут вдруг стук в дверь - такой тихий, что можно не услышать если не хочешь.

Я сажусь, вытираю слезы, прочищаю горло.

- Войдите, - голос почти ровный.

Дверь открывается. Тонкая полоса света из коридора. В ней - силуэт Марии Петровны. Поднос в руках. На подносе - чашка, от которой поднимается пар, и маленький аптечный пузырек.

Она входит. Ставит поднос на столик, включает маленький торшер у кресла - не верхний свет, не резкий, тихий теплый круг.

Я моргаю.

- Травяной чай, - говорит Мария Петровна. - С медом. И валериана, - кивает на пузырек. - Двадцать капель на треть стакана воды.

Я смотрю на нее.

Она смотрит на меня - без жалости, без той фальшивой мягкости, от которой становится только хуже. Просто смотрит. Спокойно, как смотрят люди, которые видели многое и не делают из чужой боли событие.

- Спасибо, - говорю я.

- Пейте пока горячий.

Я встаю с кровати, подхожу, сажусь в кресло, беру чашку. Чай пахнет по-летнему, по-деревенски. Делаю глоток. Горячо. Горло перехватывает, но по-другому - не от слез, а от тепла.

Мария Петровна не уходит. Стоит чуть в стороне, сложив руки. Не нависает, не смотрит в упор - просто есть рядом.

- Почему? - спрашиваю я наконец.

Пауза. Маленькая. Почти незаметная.

- Владислав Андреевич сообщил, что у вас был трудный вечер, - произносит она. - И что горячий чай не помешает.

«Трудный вечер».

- Понятно, - я делаю еще глоток. Смотрю в чашку.

Он услышал, как я рыдала? Или просто… решил, что мне нужен чай?

Но если слышал - сам не пришел, конечно. Это было бы слишком.

- Доброго вечера, Маргарита Николаевна, - произносит Мария Петровна и делает шаг к двери.

- Подождите!

Она останавливается.

- Он… он всегда такой?

Она молча смотрит на меня. И в этом взгляде что-то есть. Не ответ, не объяснение. Что-то похожее на «вы уже сами знаете, но еще не решили, что с этим делать».

- Он прекрасный человек, - и голос почти дрожит. - Но не все это видят.

А потом разворачивается и быстро выходит из комнаты.

Я сижу в тишине. В руках - теплая чашка. За окном - сад, фонари, темнота.

«Смешно».

Мужчина, который рассуждал что можно вырезать почки моим родственникам, который отстраняет сотрудников одним словом, который смотрит на людей как на баланс активов, который в упор не видит своего сына – прекрасный человек?.

Я фыркаю. А потом вдруг понимаю. Да – это все он. Но он услышал, что я плачу. И прислал травяной чай.

«Может, - думаю я, - В каждом волке есть что-то от человека?».

А потом допиваю чашку до дна. Ставлю на поднос. Ложусь поверх покрывала - не раздеваясь, как была.

«Разве может волк стать человеком, после того как сожрал кучу людей? Вряд ли. Очень-очень вряд ли. Даже в сказках такого не бывает. И почему иногда так хочется верить в чудо?...».

Глава 23

Я просыпаюсь от запаха кофе.

Не сразу понимаю где. Потолок незнакомый - высокий, лепнина по периметру. Потом вспоминаю. Конечно. Я здесь. В доме, где травяной чай присылают вместо извинений.

На тумбочке - поднос. Кофейник, крошечная чашечка, масленка, булочка, маленькая вазочка с вареньем. И записка, написанная твердым почерком:

«Владислав Андреевич уехал на весь день. По его распоряжению все документы по Фонду в вашем кабинете. Обед будет подан туда же. Любую помощь окажет Игорь. Меня не будет до 16.00. Ужин в восемь. Будет Антон».

Я читаю дважды.

Записка явно от Марии Петровны. Это как же я дрыхла крепко, что даже не услышала, как она входила?

"Делаааа".

Ну что же, все распоряжения понятны. Впереди меня ждет веселый день. И, судя по всему, еще более веселый вечер…

Весь день я торчу в кабинете, разгребая бумаги. Ищу связи: Ланская, Мишина, подрядчики, Антон… Нахожу крохи – но кто сказал, что все будет просто? Хотя хотелось бы, конечно, ррраз и все встало на свои места.

В семь, когда у меня уже лезут глаза на лоб, а строчки и цифры превращаются в мешанину из китайских иероглифов, Мария Петровна вежливо напоминает мне об ужине. Я киваю и иду собираться.

В восемь я готова. Легкий мейк. Темно-зеленое платье. Закрытое, до колена, с рукавом три четверти. Учительница на родительском собрании, которое обещает быть трудным.

В столовой уже горят свечи. Длинный стол накрыт на троих. Справа Влад. Когда я вхожу, слева как раз опускается в кресло Антон. Значит я в середине. Окей.

Я замедляю шаг ровно на полсекунды. Никто не замечает. Или делают вид.

- Маргарита Николаевна, - Антон встает. Светская улыбка - полированная, без единой царапины. - Выглядите прекрасно.

- Добрый вечер, - говорю я.

Влад молча смотрит, пока я обхожу стол и сажусь. Лицо - чистый лист.

Официант разливает вино.

- Ну, - Антон поднимает бокал, - за семью?

Влад берет свой. Я беру. Мы не чокаемся – просто пьем. Трое людей, у каждого своя версия того, зачем он сидит за этим столом.

Первые двадцать минут - безупречный светский театр.

Антон рассказывает про каких-то знакомых, вскользь упоминает о новой постановке во МХАТе и про новую выставку в Доме художника, куда он якобы ездил на этой неделе. Влад отвечает односложно. Я слушаю, ем утиную грудку и думаю, что Мария Петровна готовит лучше любого ресторана.

За столом тепло, тихая музыка из невидимых колонок, запах воска от свечей. Если не знать, что здесь происходит, можно принять это за чудесный свесткий ужин.

Я знаю. Поэтому не принимаю.

- Маргарита, - Антон поворачивается ко мне с видом человека, который только что вспомнил интересный факт, - вы ведь из литераторов? Как вам Набоков? Он умел писать про сложные семьи.

«Набоков».

«Ну конечно. Мужик в возрасте и юная дива. Изящная шпилька».

- Набоков умел писать про одержимость, - отвечаю спокойно. - Что само по себе не делает одержимость нормой.

Влад чуть приподнимает бокал. Не тост - движение. Может, одобрение. Может, случайность.

Антон улыбается шире.

- Точно. Норма - скучная вещь.

- Зависит от того, с чем сравнивать.

- С этим домом, например?

Я смотрю на него прямо.

- С этим домом норма - это когда ужин заканчивается без сюрпризов.

Антон смеется. Негромко, почти искренне.

- Обещать не буду.

Влад ставит бокал.

- Антон, - произносит он.

"Разборки начинаются?".

- Давай лучше про спектакль, - продолжает. - Или выставку.

"Нет. Не намеренны обсуждать то что было вчера? Ну и ладно. Я-то уж точноне собираюсь".

Антон кивает и начинает рассказывать. Детально, с именами актеров и художников, с разбором лучших моментов постановки и лучших картин вернисажа - не придерешься. Либо действительно ездил, либо готовился к этому ужину тщательнее, чем кажется.

Я ем. Слушаю краем уха. Смотрю на свечу.

И тут чувствую.

Нога. Его нога - левая, в дорогом ботинке - касается моей под столом.

Легко. Почти незаметно.

Случайно? Стол длинный, но мы сидим близко. Могло быть случайно.

Я не двигаюсь.

Нога не убирается.

«Не случайно».

Антон переключается на будущие культурные события, куда нам всем просто необходимо съездить. Голос ровный, лицо обращено к отцу. Никакого намека. Абсолютно ноль. Только эта нога, которая все сильнее и сильнее прижимается к моей - медленно, как будто проверяет реакцию.