Революционная Сибирь

3.2. Томский погром 20 октября

20 октября 1905 года, через три дня после царского манифеста о свободах, по улицам Томска пошло шествие с портретом царя. Перед выходом его благословил архиерей Макарий. Шли не к собору, а к зданию Управления Сибирской железной дороги и к соседнему театру, где собрались на митинг железнодорожные служащие, студенты, интеллигенция. В управлении в тот день выдавали жалованье, и людей там было много. Здания окружили, подожгли, и казаки, стоявшие в оцеплении, не давали тушить пожар и стреляли в тех, кто выбегал из огня. Дружинники во главе с А. С. Ведерниковым и студентом А. И. Петуховым прорвались к горящим зданиям и вывели часть осаждённых. Среди тех, кто спасся, был большевик Борис Гольдберг, через тринадцать лет — заведующий финансами Томского губисполкома (История Сибири, т. 3, с. 265–266; Помозов 2017, досье). По неполным данным железнодорожной администрации, убитых, изувеченных и сгоревших было около трёхсот (т. 3, с. 266).

Кто устроил погром, видно по тому, как он начинался. Ещё 18 октября казаки полицмейстера Никольского разогнали на Соляной площади учащихся (т. 3, с. 265). 20 октября шествие благословил архиерей, оцепление держали казаки, а полиция, которая обязана была остановить поджигателей, их не остановила. Советские историки называли организаторами губернатора Азанчевского-Азанчеева и архиерея Макария (т. 3, с. 266). Неважно, отдавал ли кто-то из них прямой приказ. Важно, что без полиции и казаков погром не продержался бы и часа, а с ними продолжался весь день. Так было по всей империи в те же октябрьские дни: в Одессе, Киеве, Ростове, в десятках городов погромы шли по одному сценарию, и всюду за спиной толпы стояли полицейский пристав и казачий урядник. Попытки повторить томское были в Иркутске, Омске, Нижнеудинске, Барнауле, Кургане, Новониколаевске. В Красноярске 21 октября черносотенцы напали на митинг в Народном доме, убили одиннадцать и ранили около сорока человек, но дом выстоял благодаря дружине (т. 3, с. 265). Нигде, кроме Томска, погром не удался в полную силу: там, где полиция не шла с погромщиками до конца, они разбегались.

Посмотрим теперь, кто стоял по разные стороны. В горящем управлении и в театре были железнодорожные служащие, телеграфисты, студенты университета и технологического института, учителя, врачи — те самые люди, из которых томский «трёхрублёвый парламент» Макушина собирал свои школы и библиотеки. На той же стороне в те же месяцы стояли Потанин, профессора университета, адвокаты, редакторы — весь цвет сибирской интеллигенции, которая летом 1905 года составляла проект Сибирской областной думы. А что было по другую сторону? Казаки в оцеплении, переодетые полицейские и толпа, собранная, как рассказывали современники, по кабакам, ночлежкам и пристаням. Это были не «народ» и не «простые сибиряки», а городское дно, которому раздали водку и сказали, кого бить. У этой толпы не было ни программы, ни вождей, кроме полицейских, ни будущего. Её единственным оружием были поджог и безнаказанность.

Поэтому у черносотенцев в Сибири не было и не могло быть своей социальной опоры. В Европейской России за «Союзом русского народа» стояли помещики, часть духовенства и чиновничества, которым было что терять. В Сибири помещиков не было, а крестьянин-старожил, хозяин своей земли, не нуждался в защитниках самодержавия: царь для него был далёким начальником, который присылал чиновников и забирал рекрутов. Опорой демократических социалистов — эсеров и областников — была как раз эта деревня. Опорой правых — только полицейский участок. Когда в марте 1917 года полиция исчезла, исчезли и они. В Томске деятелей «Союза русского народа» арестовали вместе с жандармами в первые дни революции (Помозов 2014, с. 31–60), и больше в сибирской политике черносотенцы не появлялись. Городское дно, которое в 1905 году громило по указке пристава, в 1917-м растворилось в новых толпах и пошло за той силой, которая оказалась сильнее. Своего голоса у него не было никогда.

Власть, однако, наказала не погромщиков, а их жертв. Временный генерал-губернатор барон фон Нолькен, прибывший в Томск в январе 1906 года, начал не с поджигателей, а с городского самоуправления. Действия городской управы в октябрьские дни признали незаконными, городского голову А. И. Макушина и членов управы отдали под суд за «превышение власти». 30 января 1906 года Нолькен закрыл Томское общество попечения о начальном образовании «ввиду явно преступной деятельности», а здание Бесплатной народной библиотеки передал местному отделу «Союза русского народа» (Кадиков 2016, с. 52). Библиотеку, созданную сибирской интеллигенцией для народа, отдали тем, кто жёг людей. А Вологодский, который взялся быть обвинителем на процессе о погроме, за это был выслан из Томска (Помозов 2014, с. 31–60). Нельзя сказать яснее, на чьей стороне было государство.

Через год, в сентябре 1906 года, похожий погром случился за океаном, в американской Атланте. Шла предвыборная кампания за пост губернатора Джорджии, и газеты целыми неделями печатали сенсационные рассказы о нападениях чернокожих на белых женщин. Вечером 22 сентября толпа белых, собравшаяся вокруг салунов улицы Декейтер, двинулась громить чёрные кварталы. Полиция не мешала, а местами помогала. Били не только бедняков, но с особым ожесточением — чернокожих лавочников, парикмахеров, тех, кто сумел выбиться в средний класс. Официально погибли двадцать пять чернокожих и двое белых, на деле больше. И там, и в Томске сценарий один: газетная или церковная проповедь ненависти, толпа из кабаков, полиция, которая смотрит в сторону, и жертвы, выбранные за то, что они были образованнее и свободнее громил. Погром — это не стихия «тёмного народа». Это оружие власти, которая боится тех, кто учится и думает.

Томск проиграл свой октябрь. Но в тот же день, 21 октября, красноярская дружина отстояла Народный дом. В Красноярске рабочие и солдаты не только отбились, но через два месяца взяли власть в городе в свои руки.

3.3. Красноярская республика

6 декабря 1905 года в паровозосборочном цехе Красноярских железнодорожных мастерских собрались рабочие и солдаты. Солдат было много: два железнодорожных батальона, стоявших в городе, давно ходили на рабочие митинги. В этот день они решили больше не разделяться. Выборная комиссия рабочих, которая с октября вела дела мастерских, депо, монопольного склада, лесопильного, шпалопропиточного и стекольного заводов, объявила себя Советом рабочих депутатов. Солдаты избрали Совет депутатов от гарнизона. Вместе они составили объединённый Совет солдат и рабочих Красноярска. 8 декабря солдаты объявили забастовку, 9-го по городу прошла демонстрация до пятнадцати тысяч человек (История Сибири, т. 3, с. 278–279). На три недели Красноярск стал городом, которым управлял выборный Совет. Современники и потом историки назвали это «Красноярской республикой».

Советская историография рассказывала эту историю как дело большевиков, и делала это не на пустом месте. Красноярская организация РСДРП была одной из немногих сибирских, где большевики преобладали (т. 3, с. 258). Выборную комиссию создали по предложению её комитета, газету Совета «Красноярский рабочий», вышедшую 10 декабря тиражом до пяти тысяч, делали социал-демократы, агитацию в батальонах вели тоже они (т. 3, с. 278–279). Отрицать это незачем. Но Красноярск 1905 года был городом многих партий. Здесь работали эсеры: их газеты «Голос революции» и «Светоч» выходили в 1905–1906 годах, их боевики в сентябре застрелили полицмейстера фон Дитмара, а после манифеста 17 октября красноярская группа ПСР объявила, что «не сложит оружия, пока не уничтожит самодержавия» (т. 3, с. 397; Кадиков 2016, с. 43, 45). Здесь же действовало одно из самых крупных отделений Сибирского областного союза — около ста сорока человек во главе с врачом В. М. Крутовским (Помозов 2014, с. 31–60). И главное — здесь были тысячи людей, которые не состояли ни в какой партии: рабочие, солдаты, их жёны, гимназисты, ученицы фельдшерской школы. Без них Совет остался бы кружком.

То, что делал Совет, меньше всего похоже на захват власти партией. Это было скорее городское самоуправление, поставленное снизу. Группы Совета следили за движением поездов, держали связь с солдатами, ведали внутренним распорядком на предприятиях. Работали комиссии по охране порядка и — что особенно показательно — по выборам в городскую думу на основе всеобщего избирательного права. Совет отменил цензуру, объявил свободу слова, печати и собраний и взял под контроль правительственные учреждения. Солдатский Совет отменил денщиков: солдат больше не обязан был служить офицеру лакеем (т. 3, с. 279–280). Восьмичасовой рабочий день ещё в октябре ввели «явочным порядком» — не дожидаясь закона и не спрашивая разрешения. Советские авторы потом упрекали Совет в «ошибках»: он не устранил полицию и администрацию, оставил полиции розыск воров, а прапорщик Кузьмин и «либеральствующие» члены солдатского комитета не дали взять оружие из арсенала и стояли за «мирную» забастовку и выборы в думу (т. 3, с. 280). Для большевистского историка это слабость. Для нас это лучшее доказательство того, что Красноярская республика не была заговором одной партии. Её делали люди, которые хотели не диктатуры, а свободного города с выборной думой.

Бакунин называл главной силой революции не партию и не вождей, а стихийный бунт самого народа — его прямое действие, которое не ждёт приказа и само создаёт свои учреждения. Красноярск 1905 года показал, что он был прав. Солдатская забастовка, отмена денщиков, восьмичасовой день «явочным порядком», пятнадцатитысячная демонстрация — всё это не было спущено из партийного комитета. Партии дали этому движению слова, газету и форму Совета. Но силу ему дали солдаты, которым надоело быть денщиками, и рабочие, которым надоело работать по двенадцать часов. Это и есть революция снизу, которую потом, в 1917 году, Советы проделают ещё раз — прежде чем большевики превратят их в вывеску своей власти.

Конец республики был таким же, как у всех революций снизу, оставшихся без оружия. В ночь на 24 декабря в город по льду Енисея вошёл Омский полк, за ним Красноярский. Солдатам внушили, что их «не пропускают забастовщики». С 28 декабря восставшие — до восьмисот человек, вместе с санитарным отрядом из учениц фельдшерской школы — заперлись в железнодорожных мастерских. Осада шла неделю. По телефону вдоль линии рабочие обращались к солдатам других городов; Иркутский комитет выпустил листовку в их поддержку тиражом шестнадцать тысяч. 31 декабря мастерским перекрыли водопровод. Стоял мороз около тридцати градусов. 3 января 1906 года осаждённые сдались (т. 3, с. 280–282). Арсенал, который не решились взять «либеральствующие» солдаты, так и остался в руках власти. Это первый, но не последний раз, когда сибирская революция упрётся в простой вопрос: кто вооружён.

Судили руководителей Совета в 1906 году. Защищал их томский адвокат и областник Пётр Вологодский (Помозов 2014, с. 31–60). Это не случайная деталь. Будущий глава Сибирского правительства, человек умеренный и законопослушный, защищал рабочих и солдат, которые три недели правили Красноярском. В 1905 году областники и социалисты стояли по одну сторону — против полицейского государства, которое жгло людей в Томске и посылало полки на Красноярск.

Ровно тогда же, в декабре 1905 года, похожие республики возникли на западной окраине империи. В Лифляндии и Курляндии в ноябре в Риге собрался съезд волостных уполномоченных, около тысячи человек, и постановил заменить старое волостное начальство выборными исполнительными комитетами. Сотни латышских волостей так и сделали: крестьяне и батраки сами выбирали власть, открывали школы на родном языке, отказывались платить подати баронам. В нескольких уездных городах, как в Тукумсе и Талсах, на время утвердилась власть восставших. Конец был тот же, что в Красноярске, только страшнее. Карательные экспедиции жгли усадьбы и расстреливали сотни людей без суда. Латыши и сибиряки, никогда друг друга не видевшие, в одни и те же недели показали одно и то же: стоит власти на минуту ослабить хватку, как люди сами строят себе выборное самоуправление, — и одно и то же: без своего оружия такое самоуправление беззащитно.

В Чите вопрос об оружии решили иначе. Там гарнизон перешёл на сторону рабочих без единого выстрела, а рабочие выдали расписку за восемь тысяч винтовок.

3.4. Читинская республика

12 января 1906 года рабочая дружина в Чите вскрыла склады и вывезла 8407 винтовок, 3750 пудов патронов и 900 пудов пироксилиновых шашек. Казённому ведомству оставили расписку — на имя комитета РСДРП (История Сибири, т. 3, с. 284). Восемью днями раньше, 4 января, рабочие разгрузили тринадцать вагонов с оружием. Ни один солдат им не помешал. Читинский гарнизон к тому времени уже месяц как перешёл на сторону рабочих. Если в Красноярске революция упёрлась в запертый арсенал, то в Чите она владела оружием целой армии. Это была самая вооружённая из сибирских республик — и именно поэтому её конец так много говорит о том, что такое власть.

Читинская республика выросла из самой мощной в Сибири рабочей среды: мастерских и депо Забайкальской дороги, где бастовали ещё в 1903 году. Здесь социал-демократическое влияние было сильнее, чем где-либо, и не признать этого нельзя. Читинский комитет возглавляли большевики В. К. Курнатовский, вернувшийся по амнистии из якутской ссылки, и бежавший с каторги А. А. Костюшко-Валюжанич; в комитете работали Н. Н. Баранский и М. К. Ветошкин. За ноябрь и декабрь комитет напечатал около двухсот тысяч экземпляров листовок, сначала «захватным путём» в трёх частных типографиях, а потом в захваченной казённой губернской. С 7 декабря выходила газета «Забайкальский рабочий» тиражом пять–шесть тысяч (т. 3, с. 282). Но и здесь партия была не одна. В Чите работали эсеры: у них была мастерская для изготовления бомб и склад снарядов, а на Оловянной эсеры держались и в рабочем союзе (Кадиков 2016, с. 45; т. 3, с. 267). А главное — в Чите на сторону революции перешли солдаты и казаки, которых никакой партийный комитет не мог бы заставить.

24 ноября 1905 года по Чите прошла демонстрация около пяти тысяч человек в честь введения восьмичасового рабочего дня. Толпа освободила арестованного большевика Кривоносенко, двух казаков и матросов с транспорта «Прут». 27 ноября солдаты и казаки предъявили свои требования командующему и наказному атаману, а 28-го создали Совет солдатских и казачьих депутатов. Вооружённого столкновения в Чите не было: гарнизон просто перешёл на сторону рабочих (т. 3, с. 284). Для власти это было страшнее любого восстания. Казак, на котором держался порядок в Забайкалье, сел рядом с рабочим в одном Совете.

Чем был город в эти недели? Восьмичасовой рабочий день, освобождённые политзаключённые, гражданская милиция вместо полиции. Стачечный комитет, по сути Совет рабочих депутатов, управлял Читинским участком дороги, почтой и телеграфом. На станциях выбирали экспертов по зарплате и товарищеские суды (т. 3, с. 285). Рабочие сами решали, сколько стоит их труд и как разбирать их споры. Это не диктатура партии, а самоуправление производителей — то, о чём писали Прудон и Бакунин и что потом назовут рабочим контролем. 9 января 1906 года, в годовщину петербургского Кровавого воскресенья, по Чите прошла вооружённая демонстрация до полутора тысяч дружинников под знаменем «Да здравствует вооружённое восстание!» (т. 3, с. 285).

Ещё ярче стихийная сила революции проявилась в забайкальской деревне. Самым богатым землевладельцем Забайкалья был не помещик, а Кабинет — царская семья. Крестьяне Александровской волости Читинского уезда по приговору своего схода заняли Тыргытуевское имение Кабинета, выгнали его администрацию и поделили землю между четырьмя сёлами; 4 декабря к ним перешёл и заготовленный Кабинетом лес. Читинский Совет солдатских и казачьих депутатов призвал казаков забрать земли «самого богатого в России барина… — Кабинета». Порубки и захваты пошли по Ундинской, Титовской, Куенгской, Торгинской станицам. В Селенгинском уезде крестьяне отобрали рыболовные угодья у Троицко-Селенгинского монастыря и Иркутского архиерейского дома. За два–три месяца кабинетские и монастырские земли Забайкалья фактически перешли к тем, кто на них работал, а парализованная администрация почти не сопротивлялась (т. 3, с. 270–271). Никакая партия этого не планировала. Сход сам решил, сход сам поделил. Это и есть то, что Бакунин называл народным бунтом, — и то, что областники называли «естественное богатство Сибири есть достояние области». Мужик понял эту формулу буквально.

Конец Читы решило не оружие, а его неприменение. С запада по магистрали шёл карательный поезд генерала Меллер-Закомельского, с востока, из Маньчжурии, — войска генерала Ренненкампфа. 22 января 1906 года обе экспедиции подошли к Чите. Комитет минировал мастерские, готовился к партизанской войне и выслал два подрывных отряда, но сопротивление не состоялось (т. 3, с. 285). Генералы Ренненкампфа вступили с читинцами в переговоры и уговорили их сдаться. Меллер-Закомельский потом пожаловался царю на эту «дипломатию»: «Для дела необходимо было разгромить Читу, а не вступать со всякими союзами и комитетами в дипломатические переговоры… Бескровное же покорение взбунтовавшихся городов не производит никакого впечатления» (Кадиков 2016, с. 48). Каратели наверстали своё потом. Четыре месяца они действовали в Забайкалье. 12 февраля в Верхнеудинске казнили слесарей Гордеева, Шульца, Милютинского, инженера Медведникова, служащего Гольдсобеля. 18 февраля на станции Хилок расстреляли семерых. 2 марта расстреляли Костюшко-Валюжанича, Вайнштейна, Столярова и Цупсмана (т. 3, с. 285–286). Восемь тысяч винтовок не помогли, потому что рабочие не захотели стрелять первыми в солдат, а солдаты, которых везли из Маньчжурии, не знали, в кого их послали стрелять.

Через год похожая история случилась на юге Китая. В декабре 1906 года на границе провинций Цзянси и Хунань поднялись шахтёры Аньюаньских копей и крестьяне уездов Пинсян, Лююн и Лилин. Восстание подготовили тайные общества и члены революционного союза Тунмэнхой, но десятки тысяч людей пошли за ним сами — против налогов, голода и маньчжурской династии. Повстанцы называли себя армией за восстановление Китая и требовали раздела земли. Через месяц цинские войска разгромили восстание и казнили тысячи людей. Китайская революция победила только через пять лет. Чита, как и Пинсян, оказалась слишком рано и слишком далеко от центра: вооружённая окраина, которую можно было окружить и раздавить поодиночке.

Красноярск и Чита были сухопутными республиками. На берегу Тихого океана, во Владивостоке, революцию начали не рабочие, а солдаты и матросы, — и начали её с пожара.

3.5. Владивосток и солдатские бунты

30 октября 1905 года на базарной площади Владивостока собрались больше двух тысяч матросов Сибирского флотского экипажа, около десяти тысяч солдат Хабаровского резервного полка и портовые рабочие. Война кончилась два месяца назад, а их всё не отпускали домой. Комендант крепости отказался принять их делегацию. Тогда толпа пошла громить и жечь. Горели офицерские дома, Общественное и Морское собрания, здание военно-окружного суда; несколько офицеров были убиты. Восстали минные роты в бухтах Диомид и Посьет, отряд миноносцев, команда транспорта «Тобол». Комендант генерал Казбек стянул полк и батальон с Русского острова и казаков. Убитых и раненых с обеих сторон было 182. На следующий день, 31 октября, восставшие заставили Казбека публично прочитать царский манифест, освободили с гауптвахты около ста арестованных и сожгли тюрьмы и полицейские участки (История Сибири, т. 3, с. 274–275).

Ни одна партия этот бунт не готовила. Его подняла сама армия — сотни тысяч людей, которых империя протащила через всю страну на войну, проиграла эту войну и теперь не знала, как вернуть их обратно. Солдат держали месяцами в казармах и эшелонах, без денег, без отпуска, под палкой офицеров. Их ярость была слепой, она жгла и суды, и клубы, и дома, но направлена она была против тех, кто их унижал. 12 ноября во Владивостоке капитан Новицкий зарубил шашкой канонира Калинина. В ответ больше шестисот портартурцев, вернувшихся из японского плена, и крепостных артиллеристов сожгли Офицерское собрание, убили Новицкого и ранили четырёх офицеров; арестовали 480 человек (т. 3, с. 275). Это и есть та стихия, о которой писал Бакунин: она не спрашивает разрешения, не пишет программ и не знает меры. Партии могли попытаться её направить. Создать её они не могли.

Там, где солдатский бунт находил форму, он рождал удивительные вещи. В Иркутске 26–28 ноября солдаты гарнизона на своих собраниях выработали требования к генералу Ласточкину: отмена военного положения и смертной казни, амнистия, Учредительное собрание, земля народу. Объявили «мирную, но с оружием в руках» забастовку солдат и казаков. В военный стачечный комитет вошли представители социал-демократов, эсеров и профсоюзов. Солдаты сами выбрали начальником гарнизона поручика Озберга, выбрали коменданта и командиров батальонов. 30 ноября вооружённая демонстрация освободила арестованных солдат-телеграфистов (т. 3, с. 275–276). Выборные командиры, выборный комендант, межпартийный комитет — через двенадцать лет то же самое сделает весь фронт после приказа № 1, а через четырнадцать — сибирские партизаны, выбиравшие своих командиров на сходах. Во Владивостоке в декабре 1905 года нижние чины избрали «Исполнительный комитет нижних чинов Владивостокского гарнизона». Его требования — равноправие с офицерами, свобода слова, собраний и переписки, равноправие наций, сокращение срока службы. Председатель комитета Шпер удерживал солдат от решительных действий, а советские авторы с досадой писали о кадетском влиянии и «нейтралитете армии» (т. 3, с. 277–278). Солдаты хотели не захватить власть, а перестать быть бесправными.

В те же недели выборные органы взяли в свои руки и саму дорогу. С 15 ноября бастовали почтово-телеграфные служащие, и почта и телеграф фактически оказались в руках стачкомов, бойкотировавших казённую корреспонденцию. На станциях действовали «смешанные комитеты по перевозке войск» из выборных рабочих и служащих; даже советские историки признавали, что на короткое время они были «хозяевами Великого Сибирского пути» (т. 3, с. 273–274). 30 ноября в Иркутске возник Совет депутатов служащих и рабочих Забайкальской дороги. Вопрос о том, кому принадлежит дорога, был поставлен прямо. Съезд железнодорожников в Чите 11 декабря высказался за полную передачу управления дорогой выборным. Съезд в Иркутске 19–20 декабря, где преобладали служащие управления, постановил «решительно отвергнуть захват» (т. 3, с. 276). Два съезда, две позиции, и обе — выборные, обе — решённые голосованием, а не приказом. Таким и был сибирский 1905 год: не одна партия и не один штаб, а множество выборных комитетов, которые спорили, ошибались и всё же сами решали за себя.

Расплата пришла в январе. 10 января 1906 года во Владивосток прибыл новый комендант, генерал Селиванов, с 10-й Восточносибирской стрелковой дивизией и Нерчинским казачьим полком. Исполнительный комитет нижних чинов распустили. Многотысячную демонстрацию встретили пулемётами. Восставшие захватили форты, но остались без руководства. Генерал Мищенко рассредоточил ненадёжные части по Раздольному, Спасску, Иману, Никольск-Уссурийску и Посьету. К суду привлекли больше двух тысяч человек, сотни отправили на каторгу, восемьдесят пять приговорили к смерти (т. 3, с. 286–287). Того самого Селиванова потом, уже иркутским генерал-губернатором, годами будут пытаться убить эсеровские боевики — о чём мы расскажем в главе 4.

В те же месяцы та же война вызвала бунт и по другую сторону фронта. 5 сентября 1905 года в Токио, в парке Хибия, собралась многотысячная толпа против Портсмутского мира. Японцы считали, что их победоносная армия заплатила кровью за слишком мало: ни контрибуции, ни всего Сахалина. Три дня толпа жгла полицейские будки, громила дом министра внутренних дел и редакцию правительственной газеты, нападала на христианские церкви. Погибли семнадцать человек, сотни были ранены, в столице ввели военное положение. Зеркало получилось точным. Японская толпа бунтовала, потому что война дала ей слишком мало. Русские солдаты во Владивостоке бунтовали, потому что война отняла у них слишком много и не отпускала. Обе империи узнали в один и тот же год, что армия и народ, которых гонят на войну ради престижа и концессий, однажды обращают свою ярость против тех, кто их туда послал.

Сибирский 1905 год кончился поражением. Красноярск сдался, Чита открыла ворота, Владивосток расстреляли из пулемётов. Но то, что началось потом, было страшнее самой революции. Из Москвы на восток и из Маньчжурии на запад по магистрали пошли поезда, которые везли не войска на фронт, а войну против своих.