Революционная Сибирь

4.1. Поезда Меллер-Закомельского и Ренненкампфа

1 января 1906 года из Москвы на восток вышел особый поезд. В нём ехал генерал-лейтенант барон А. Н. Меллер-Закомельский с отрядом гвардейцев и пулемётами. Его задача была простой: пройти всю Сибирскую магистраль и вернуть её под власть империи. Навстречу ему из Маньчжурии, с запада на восток, по той же дороге двинулся другой отряд — генерал-лейтенанта П. К. Ренненкампфа. Они должны были встретиться посередине, в Забайкалье, и раздавить между собой всё, что за осень и зиму успело вырасти на станциях: стачкомы, Советы, дружины, выборные комитеты (История Сибири, т. 3, с. 285; Кадиков 2016, с. 48). Дорога, которую строили для того, чтобы связать Сибирь с центром, теперь везла на восток не переселенцев и не войска на фронт, а войну против своих.

Метод Меллер-Закомельского был прост. Поезд останавливался на станции, гвардейцы оцепляли депо и мастерские, хватали тех, на кого указывали жандармы и начальство, и решали их судьбу на месте. Без следствия и без суда — порка, арест или расстрел. Пороли по станциям, одну за другой (т. 3, с. 285). 12 января 1906 года на станции Иланская каратели устроили бойню в депо; офицеры стреляли даже в детей. 18 января на станции Мысовая на берегу Байкала расстреляли шестерых человек. Среди них был рабочий-большевик Иван Бабушкин, который всего три месяца назад вернулся по амнистии из Верхоянска (т. 3, с. 264, 285). Амнистия, объявленная царским манифестом, отменялась пулей на первой же станции, где её получателя застал поезд генерала.

Ренненкампф, по свидетельству Деникина, не отличался такой жестокостью. Его генералы, подойдя к Чите, вступили с революционерами в переговоры и уговорили их сдаться без боя (Кадиков 2016, с. 48). Меллер-Закомельский счёл это «крупной ошибкой» и пожаловался царю. Мы приводили его слова в главе 3: Читу, по его мнению, надо было разгромить, потому что покорение городов без крови, по его мнению, никого не пугает. В этих словах — вся философия карательных экспедиций. Задача была не восстановить порядок, а запугать. Расстрелянный рабочий был нужен не потому, что он опасен, а потому, что его смерть увидят другие. Каратели и не скрывали этого. Убийство было способом говорить с населением.

Каратели продолжали говорить так ещё четыре месяца. Уже после того, как Чита сдалась без единого выстрела, войска прочёсывали Забайкалье. 12 февраля 1906 года в Верхнеудинске казнили слесарей А. А. Гордеева, И. Г. Шульца и машиниста Н. А. Милютинского, руководивших местной дружиной, а вместе с ними инженера М. Д. Медведникова и служащего А. А. Гольдсобеля. 18 февраля на станции Хилок расстреляли семерых: С. Галова, Ф. Боровицкого, А. Мкартичяна, В. Шардзиевского, А. Марчинского, В. Розенфельда, П. Беляева. 2 марта расстреляли руководителя читинских рабочих А. А. Костюшко-Валюжанича и его товарищей И. А. Вайнштейна, П. Е. Столярова и Э. В. Цупсмана. Иркутского рабочего вожака А. И. Попова-Коновалова приговорили к повешению (т. 3, с. 255, 285–286). Среди казнённых были рабочие, инженеры, служащие. Карательная машина не разбирала ни профессий, ни партий. Она искала тех, кого выбрали другие.

Эту закономерность стоит запомнить. Каратели убивали не случайных людей, а прежде всего тех, кого рабочие выбрали в стачкомы, Советы и дружины, — руководителей самоуправления. Их вина была в том, что им доверяли. Государство уничтожало ровно ту выборную ткань, которую сибирское общество успело соткать за три месяца свободы. Через тринадцать лет, в 1919 году, белые атаманы будут делать то же самое с земскими гласными и партизанскими делегатами, а ещё через год красные — с вожаками «бандитских» сёл. Методы будут меняться, цель останется прежней: сломать тех, кто умеет организовать людей без начальства.

У Меллер-Закомельского была и другая заслуга перед империей. По его настоянию в 1906 году закрыли иркутское «Восточное обозрение» — старейшую областническую газету, основанную Ядринцевым (т. 3, с. 393). Каратель расправлялся не только с рабочими. Ему мешало само сибирское слово, напоминавшее, что у этой земли есть свои интересы. Генерал понимал областничество лучше, чем многие его позднейшие толкователи: для него это была угроза, и он поступил с ней как с угрозой.

Колонию в те же годы усмиряли и на другом краю света. В 1904 году в Германской Юго-Западной Африке, нынешней Намибии, восстал народ гереро, у которого немецкие поселенцы отнимали скот и пастбища. Командующий германскими войсками генерал Лотар фон Трота 2 октября 1904 года издал приказ, по которому каждый гереро, вооружённый или безоружный, должен был быть застрелен на немецкой территории. Гереро загнали в пустыню Омахеке и перекрыли колодцы. Из примерно восьмидесяти тысяч человек выжили немногие. По масштабу это несравнимо с сибирскими экспедициями: там уничтожали народ, здесь — его выборных людей. Но логика одна. Колониальная власть, которая не может управлять подвластными с их согласия, управляет ими через демонстративное убийство. Меллер-Закомельский и фон Трота говорили на одном языке: страх важнее порядка.

Поезда прошли, но порядок, который они оставили, держался не на одних пулемётах. Его закрепили военно-полевые суды и каторга, через которые прошли тысячи сибиряков.

4.2. Военно-полевые суды и каторга

28 ноября 1910 года в Зерентуйской каторжной тюрьме Нерчинского округа по приказу начальника тюрьмы Высоцкого высекли розгами двух политических заключённых — М. Сломянского и Ф. Петрова. Порка политического была для каторжан смертельным оскорблением. В знак протеста четверо приняли яд и вскрыли себе вены. Один из них умер. Это был эсер Егор Сазонов, тот самый, что в 1904 году убил министра внутренних дел Плеве (История Сибири, т. 3, с. 330). Сазонов пошёл на смерть сознательно: он хотел остановить порки, грозившие волной самоубийств среди политических, и заставить страну узнать о том, что творится на каторге. Страна узнала. Его смерть стала одним из самых громких событий тюремной истории империи, а 27 декабря зерентуйцы начали новую голодовку, продолжавшуюся пятнадцать дней (т. 3, с. 330; Кадиков 2016, с. 61).

После 1905 года Сибирь снова стала тюрьмой империи — теперь для политических. Порядок, восстановленный карательными поездами, закреплял суд, который и судом можно было назвать только по названию. Военно-полевые суды, введённые в августе 1906 года, судили без защитников и прокуроров, приговор выносили за двое суток и приводили в исполнение в двадцать четыре часа. Вот как это выглядело в Красноярске. 2 декабря 1906 года в железнодорожных мастерских эсеровские боевики застрелили жандармского унтер-офицера Терещенко, который собирал сведения об участниках декабрьского восстания. Одного из стрелявших, Адольфа Бэйма, схватили. Вместе с ним арестовали рабочего мастерских А. А. Анельского, его сына Стефана и парикмахера Т. Венцковского — за то, что будто бы укрывали второго боевика и гримировали убийц. Военно-полевой суд без промедления приговорил всех четверых к повешению. После казни по Красноярску ходили упорные разговоры о том, что Анельские и Венцковский были невиновны (Кадиков 2016, с. 54). Суд, у которого на всё было двое суток, не тратил время на то, чтобы отличать виноватых от невиноватых.

Тех, кого не вешали, отправляли на каторгу. Нерчинская каторга в Забайкалье — Акатуй, Алгачи, Зерентуй, Кадая — в 1906–1910 годах приняла сотни политических. Тюремное ведомство прислало туда начальником каторги Ю. И. Метуса со специальным заданием «дисциплинировать» политических. Он ввёл режим, при котором за малейшую провинность били, сажали в карцер на неделю, заковывали в кандалы и впервые за много лет снова стали пороть политических розгами. Этот режим подробно описала в воспоминаниях каторжанка-эсерка Мария Школьник (Кадиков 2016, с. 58). Ответом были голодовки: в 1907 году в Алгачах, в марте 1908-го — общая голодовка в Акатуе (т. 3, с. 330). Голодовка была единственным оружием, которое у заключённого нельзя отнять.

Тобольский каторжный централ был не лучше. Анархист-коммунист Н. М. Гитер-Гранатштейн рассказал о «голом бунте» 1907 года: пятьсот заключённых сняли с себя всю одежду и стояли нагими, протестуя против избиений и истязаний (Кадиков 2016, с. 59). Смотритель централа А. Г. Богоявленский ответил розгами. Его преемник И. С. Могилев, пришедший осенью 1907 года, превзошёл предшественника. По воспоминаниям эсера С. Н. Каллистова, пороли «по 99 „двойных“, с плеча», иссечённую спину посыпали солью и пороли снова, «загоняя соль». Могилев сам присутствовал при порке и издевался над стонами: «Больно. Затем и порют, чтобы было больно». На «женском отделении» был «горячий» карцер, примыкавший к печи, из которого выходили в полном изнеможении. По делу о бунте в одной из камер военный суд приговорил тринадцать человек к повешению и тринадцать — к бессрочной каторге и ста дням «строгой одиночки». Могилев перемешивал политических с уголовными и наводнял камеры доносчиками, чтобы сломать их солидарность (Кадиков 2016, с. 59–60). Его целью было не наказать, а растоптать.

Ломали не только телом, но и правом. 10 апреля 1908 года заключённые Александровского каторжного централа под Иркутском совершили массовый вооружённый побег-прорыв; в схватке погибли тюремные служащие. Захваченных беглецов приговорили к смерти. Иркутские эсеры ждали, смягчит ли приговор генерал-губернатор Селиванов, — тот самый, что в 1906 году расстреливал Владивосток. Приговор утвердили 28 января 1909 года. Не дожидаясь казни, приговорённые приняли переданный товарищами с воли яд, и четверо умерли. Только после этого казнь остальным отложили, а потом заменили вечной каторгой (Кадиков 2016, с. 53–54). Империя смягчала приговоры тогда, когда за смягчение уже было заплачено жизнями.

Каторга собрала вместе людей всех революционных направлений — эсеров, анархистов, социал-демократов, максималистов, — и все они, несмотря на споры, держались друг за друга. «Голый бунт» в Тобольске и голодовки в Акатуе не были делом одной партии. Это была общая солидарность людей, у которых отняли всё, кроме способности действовать вместе. Тюремщики знали это лучше всех: поэтому Могилев и мешал политических с уголовными. Солидарность и взаимопомощь, на которых держались колонии ссыльных в 1890-е годы, на каторге 1900-х стали вопросом жизни и смерти.

В те же годы военный суд в другой монархии вынес приговор, о котором заговорил весь мир. Летом 1909 года в Барселоне вспыхнула «Трагическая неделя» — восстание против отправки резервистов на колониальную войну в Марокко. Власти обвинили в его организации Франсиско Феррера — педагога-анархиста, основателя «Современной школы», светской и свободной от церковной опеки. Доказательств его участия не было. Военный суд в крепости Монжуик приговорил его к смерти, и 13 октября 1909 года Феррера расстреляли. По всей Европе прошли демонстрации протеста, и испанскому правительству пришлось уйти в отставку. Барселонский суд и сибирские военно-полевые суды сделаны из одного материала: военные судят гражданских, приговор предрешён, вина не обязательна. Но Феррера знала вся Европа. Анельских, Венцковского и сотни безымянных сибирских каторжан не знал никто, кроме их товарищей.

Товарищи, однако, помнили. На порки, соль и карцеры подполье ответило так, как отвечало самодержавию с 1880-х годов, — пулей. Почти каждый из тюремщиков, названных в этом параграфе, станет мишенью эсеровского террора.

4.3. Боевая работа, экспроприации и «псевдоэсеры»

29 сентября 1905 года около полуночи в Красноярске у собственного дома был застрелен полицмейстер О. Ю. фон Дитмар. Стреляли двое, они скрылись, и найти их так и не удалось. Это был первый террористический акт эсеров в Сибири. Местная организация ПСР объяснила его в прокламации ответом на репрессии против рабочих (Кадиков 2016, с. 45). С этого дня и до августа 1911 года, когда прозвучали последние выстрелы, история сибирских эсеров включала и эту сторону — боевую работу. Мы излагаем её так, как она известна по документам, без оценок, которых от нас ждут и одни, и другие.

Сначала — обстановка, в которой это происходило. Осенью 1905 года по Сибири шли погромы и стачки, зимой по магистрали прошли карательные поезда, расстреливавшие без суда. С августа 1906 года действовали военно-полевые суды. Первую Государственную думу распустили через семьдесят два дня, вторую — через сто два, после чего избирательный закон изменили так, что голос Сибири почти исчез (об этом в 4.4). Партия социалистов-революционеров с самого основания признавала террор одним из средств борьбы, хотя и не главным. Из 566 прокламаций, выпущенных сибирскими эсерами с 1901 года до февраля 1917-го, террору было посвящено 45 (Кадиков 2016, с. 42–43, 65). В ноябре 1905 года, после манифеста, Центральный комитет ПСР постановил прекратить террор, но местные организации в Сибири, как и во многих других местах, решения не приняли. Красноярская группа заявила, что манифест — лишь попытка «приостановить движение» (Кадиков 2016, с. 43).

Цифры, собранные историками, таковы. В 1905 году эсеры совершили в Сибири 4 террористических акта, в 1906–1907 годах — 29, в 1908-м — 4, в 1909-м — 2, в 1910 году — ни одного. Всего с 1905 по 1911 год — не менее сорока. Две трети из них пришлись на Восточную Сибирь, где в организациях было сильнее течение максималистов (Кадиков 2016, с. 65). Объектами были прежде всего чины полиции и жандармерии, военные и гражданские администраторы, тюремное начальство. 26 декабря 1905 года в Иркутске был убит исполнявший дела полицмейстера А. П. Драгомиров. 30 октября 1906 года там же была брошена бомба в генерал-лейтенанта П. К. Ренненкампфа; взрыв никого не ранил. Бросивший её дворянин Николай Коршун, бежавший из нарымской ссылки, назвал себя членом Летучего боевого отряда Сибирского союза ПСР; на следующий день военно-полевой суд приговорил его к повешению, и приговор был исполнен. Перед смертью он написал матери: «Умираю вполне спокойно» (Кадиков 2016, с. 48–50). 15 декабря 1906 года в Омске был убит акмолинский губернатор Н. М. Литвинов; прокламация эсеров связывала это с подавлением им крестьянских волнений в Ставропольской губернии (Кадиков 2016, с. 51). После жестокостей на каторге, о которых шла речь в 4.2, были убиты начальник Нерчинской каторги Ю. И. Метус (28 мая 1907 года), смотритель Тобольских каторжных тюрем А. Г. Богоявленский (26 июля 1907 года) и его преемник И. С. Могилев (20 апреля 1909 года). Стрелявший в Могилева ссыльный Н. Д. Шишмарёв был приговорён к смерти и до казни принял яд. 18 августа 1911 года ссыльный эсер Б. И. Лагунов ранил начальника Зерентуйской каторги И. И. Высоцкого, которого товарищи считали виновным в смерти Сазонова; Лагунов не пытался скрыться и в январе 1912 года был казнён (Кадиков 2016, с. 57–62). Это был последний эсеровский террористический акт в Сибири.

Внутри самой партии единства по этому вопросу не было. На III съезде Сибирского союза ПСР в апреле 1907 года обозначились три мнения: передать боевую работу Центральному комитету, Областному комитету или местным организациям. Делегат из Ачинска возражал против местного террора, потому что для него «придётся из рядов местных организаций выхватывать лучших работников». Съезд принял решение удерживать местные организации «от увлечения мелким террором в ущерб их прямой деятельности», а так называемый экономический террор — против фабрикантов и управляющих — почти единогласно признал недопустимым, «поскольку он отталкивает массы от партии» (Кадиков 2016, с. 62–63). После 1908 года боевая работа быстро сошла на нет. Разоблачение главы Боевой организации Е. Ф. Азефа как агента охранки, аресты, провокаторы и общая усталость общества от насилия сделали своё дело. Попытка ссыльных под Черемховом в 1911 году возобновить боевую работу сразу кончилась провалом (Кадиков 2016, с. 65–66).

Отдельный вопрос — экспроприации. II съезд ПСР в феврале 1907 года признал экспроприации частного имущества «абсолютно недопустимыми»: их участники исключались из партии. Изъятие казённых средств допускалось только под контролем ЦК и без человеческих жертв. III съезд Сибирского союза тринадцатью голосами против шести передал их в ведение ЦК (Кадиков 2017, с. 65–66). На практике решения нарушались. В феврале 1907 года иркутские эсеры ограбили Глазковское почтовое отделение. Весной того же года по заданию ЦК в Чите вели подкоп под губернское казначейство, где хранилось больше полутора миллионов рублей. Подкоп обнаружили 14 апреля; участники получили от ссылки на поселение до восьми лет каторги. Только после разоблачения Азефа они поняли, кто их выдал: руководитель подкопа получал явки от самого Азефа (Кадиков 2017, с. 68, 70–71).

Но рядом с революционерами, а часто и вместо них, действовали люди совсем другого сорта. Их надо назвать прямо — уголовниками, укравшими имя революции. Летом 1907 года жителю посёлка Башмачного в Степном крае пришло письмо от «Омского комитета Боевой организации бомбистов» с вынесенным ему «смертным приговором», который можно было отменить, заплатив тысячу рублей; в письме слово «комитет» было написано тремя разными способами (Кадиков 2017, с. 66–67). Прокурор Читинского окружного суда докладывал о «шайках грабителей» из бывших сахалинских каторжников, пришлых безработных и «местного порочного элемента», которые «прикрываются именем революционных обществ и именуют себя анархистами-коммунистами, максималистами и т. п.» (Кадиков 2017, с. 67). В Омске в 1907 году прошла серия «эксов» — подрядчика, страхового общества, гостиницы, аптеки, почт. Даже начальник омских жандармов считал, что они «вряд ли имеют что-либо общее с революционными организациями» и совершены «для личной наживы». Омские революционеры сами выпустили объявление с просьбой не считать их участниками этих грабежей. 30 октября 1907 года грабители застрелили на пороге собственного дома омского мещанина Я. Л. Спивака, рассчитывая найти у него четыре тысячи рублей, и унесли три десятка рублей и часы. Один из них, называвший себя «Мишкой», раньше состоял в эсеровской боевой организации, но ушёл из партии, когда та запретила ему грабить частную квартиру. Деньги с прежних «эксов» эта компания делила между собой (Кадиков 2017, с. 68–69). Один из основателей ПСР Г. А. Гершуни говорил, что девять десятых всех экспроприаций были обычным бандитизмом. Эсер В. М. Зензинов, встречавший таких людей в ссылке, писал: «Они называли себя политическими, но вернее их следовало бы назвать уголовными» (Кадиков 2017, с. 64–65). С этой оценкой мы согласны полностью. К революции они не имели никакого отношения, а вред ей принесли огромный: каждый такой грабёж служил власти доказательством, что все революционеры — разбойники.

Самый известный случай такого рода в Сибири — так называемый Туруханский бунт 1908 года. В июле в селе Верхне-Инбатском съезд двенадцати колоний политических ссыльных создал союз взаимопомощи; анархист П. Турчанинов проповедовал там «ассоциативный анархизм». 28 августа группа анархистов со станка Селиваниха ограбила факторию английской фирмы «Рошетт» и пошла вниз по Енисею к устью, совершая по пути грабежи и убийства. Против них послали войска и казаков. Расправилась администрация не только с ними, но и с активом «Союза политических ссыльных» — то есть с той самой организацией взаимопомощи, которая к грабежам отношения не имела. Сами ссыльные анархистов осудили (История Сибири, т. 3, с. 335). Итог показателен: несколько человек, взявших в руки оружие ради добычи, погубили настоящее самоуправление ссыльных и дали власти предлог, которого она давно искала.

В те же годы в британской Индии, в Бенгалии, действовали тайные революционные общества «Анушилан самити» и «Югантар». 30 апреля 1908 года в Музаффарпуре двое молодых бенгальцев бросили бомбу в экипаж, в котором, как они думали, ехал британский судья, известный суровыми приговорами индийским патриотам. В экипаже оказались две англичанки, они погибли. Восемнадцатилетнего Худирама Боса повесили в августе 1908 года. Последовал большой Алипурский процесс, по которому судили десятки членов подпольных обществ. В британских документах они значились террористами и преступниками. В сегодняшней Индии Худираму Босу стоят памятники, а его имя носят улицы и колледжи. Две империи, не дававшие подданным законного способа влиять на свою судьбу, в Бенгалии и в Сибири столкнулись с одним и тем же — с тайными обществами и бомбами — и ответили одинаково: виселицами и громкими процессами.

Империя, впрочем, давала своим подданным и другой язык — выборы в Государственную думу. Как этим языком позволили говорить Сибири, видно по тому, что от её голоса осталось после 3 июня 1907 года.

4.4. Думы и закон 3 июня: Сибирь лишают голоса

16 мая 1907 года в селе Медведском Барнаульского уезда провожали в Петербург своего земляка, крестьянина Якова Ревякина, избранного во II Государственную думу. Волостной писарь зачитал адрес от жителей волости. Земляки наказывали депутату добиваться землеустройства, снижения налогов, больниц (Шиловский 2013, с. 33). Неделей раньше губернское собрание выборщиков в Томске избрало шестерых депутатов: профессора университета Н. Н. Розина, присяжного поверенного П. В. Вологодского, крестьян А. Г. Мягкого, Я. А. Ревякина, Е. И. Шишкина и алтайца Д. М. Тобокова. Выборщиками от самого Томска были Вологодский, Потанин, А. М. Головачёв и В. Л. Некрасов; Вологодский тогда числился эсером (Шиловский 2013, с. 32). Ревякин не успел ничего добиться. Через три недели после проводов, 3 июня 1907 года, царь распустил Думу и изменил избирательный закон. Сибирь, которая только начала учиться говорить в парламенте, почти лишили голоса.

Первый избирательный закон, от 11 декабря 1905 года, и так был далёк от народовластия. Он лишал права голоса женщин, людей моложе двадцати пяти лет, военных, рабочих мелких предприятий, учащихся и «бродячих инородцев» — больше половины взрослого населения. За Уралом один депутат избирался от 350 тысяч жителей, а в Европейской России — от 250 тысяч; депутатом не мог стать тот, кто не владел русским языком. Выборы шли в несколько ступеней, для крестьян — в четыре: от десяти дворов выбирали члена волостного собрания, волостное собрание — уполномоченных, уполномоченные — выборщиков, а выборщики на губернском собрании — депутатов (Шиловский 2013, с. 29). Власть рассчитывала на крестьянина как на опору трона. В Сибири крестьяне избирали больше 75 % выборщиков, в Тобольской губернии — больше 80 % (там же). Расчёт не оправдался.

Сибирский мужик воспользовался выборами по-своему. В Тобольской губернии в 1906 году на уездные съезды явились все уполномоченные, и давление властей не помогло. Тобольск выбрал губернскими выборщиками двух ссыльных — агронома Н. Л. Скалозубова и А. Н. Ушакова. Уездная комиссия отменила выборы, губернская отменила её решение. Когда в 1907 году волостной сход снова избрал выборщиком бывшего депутата Т. В. Алексеева и уездная комиссия опять отменила результат, через две недели сход выбрал его же. Крестьяне-выборщики Ачинского уезда в 1906 году написали в газету открытое письмо ко всем выборщикам губернии: приезжайте за пять дней до собрания, «чтобы сговориться». Сговорились — и избрали депутатами шушенского крестьянина-трудовика С. А. Ермолаева и сельского врача Н. Ф. Николаевского (Шиловский 2013, с. 30–31). Без партий и без начальства крестьяне сами устроили себе предвыборный съезд. Это была та же сходовая демократия, что в волости, только перенесённая на губернию.

Во II Думу от Сибири прошли девятнадцать депутатов: шесть кадетов, три социал-демократа, три народных социалиста, два эсера, два трудовика (Шиловский 2013, с. 32); остальные числились беспартийными. Ни октябристов, ни монархистов среди сибирских депутатов II Думы не было. Там, где голосовали имущие горожане, правые иногда набирали голоса: в Красноярске по городской курии, куда допускали лишь владельцев недвижимости и плательщиков налогов, черносотенцы получили 26 % — и всё равно проиграли социал-демократам, набравшим 42 %. В Кузнецке ставленник монархистов городской староста Попов прошёл в выборщики, усадив писарей управы заполнять бюллетени за неграмотных (Шиловский 2013, с. 32). Даже при цензовом праве и подтасовках правые в Сибири не могли выиграть ни одной губернии. Это и есть та малозначительность правых, о которой мы говорили во введении, — она видна уже по выборам 1906–1907 годов. Власть понимала это лучше нас. Ещё перед выборами во II Думу Сенат «разъяснил» закон так, что права голоса лишились железнодорожники — машинисты, слесари, стрелочники, кондукторы. В Мариинске число избирателей сократилось с 2186 до 1170 (Шиловский 2013, с. 30).

Закон 3 июня 1907 года довершил дело. Число сибирских депутатов сократили с двадцати шести до четырнадцати. Городскую курию разделили на разряды по имуществу, а крестьянское представительство урезали: в Томской губернии вместо семидесяти четырёх выборщиков от волостных уполномоченных теперь избиралось одиннадцать, в Тобольской вместо пятидесяти — десять. Население Степного края, буряты и якуты вовсе лишились права выбирать. Закон объяснял это так: «В тех же окраинах государства, где население не достигло достаточного развития гражданственности, выборы в Государственную думу должны быть временно приостановлены» (Шиловский 2013, с. 33). Буряты, которые в 1905 году провели собственные национальные съезды, и якуты, создавшие «Союз якутов», оказались недостаточно «гражданственными». Через десять лет, в 1917 году, они ответили на это своими думами и своими автономиями (глава 9).