Советская Сибирь

1.1. Власть без выборов

Осенью 1919 года с московского вокзала ушёл на восток санитарный поезд, оставшийся от мировой войны. В нём ехало около трёхсот человек — продовольственные комиссары, администраторы, конторские служащие: весь будущий аппарат управления Сибирью, которую Красная армия ещё только отбивала у Колчака. Тем же поездом ехали члены Сибревкома Моисей Фрумкин и Василий Косарев; председатель Иван Смирнов был при штабе Пятой армии. Об этом рейсе рассказал в своих воспоминаниях Пётр Петров, старый социал-демократ, которого ЦК послал в Сибирь читать лекции и учить новые кадры. Перед отъездом Каменев объяснил ему, почему с Сибирью нужна осторожность: здешние крестьяне не знали помещиков, чувство независимости у них сильнее, и если «наши» поведут себя здесь так же, как на Украине, выйдет катастрофа. До Челябинска поезд шёл месяц: мосты были взорваны, военные эшелоны шли первыми. На станциях попутчики Петрова выменивали у крестьян кур, сало и масло на мыло и спички, а местные комиссары гоняли тех же крестьян со станций как спекулянтов. Член Сиббюро Александр Спундэ, которого Петров считал негласным сотрудником ВЧК, всю дорогу присматривался к каждому служащему и вместе с Фрумкиным и Косаревым составлял на них досье (Петров, гл. 23).

Власть, которая шесть лет правила Сибирью от Урала до Якутии, приехала сюда в вагонах — с мандатами, выписанными в Москве. В Челябинске рабочие на собраниях спрашивали Петрова, когда будут выборы в Советы. Сибревком и Сиббюро, пишет он, выборов боялись и хотели надолго поставить повсюду назначенные ревкомы; решение отложить выборы прошло небольшим большинством. Петров спорил на губернской партийной конференции, добивался отчётов комиссаров перед партийными собраниями и пытался проверить омскую ЧК, пока Сиббюро и Сибревком не остановили проверку на закрытом заседании. Весной 1920 года он уехал в Москву и рассказал в ЦК о недовольстве, которое росло в Сибири; Фрумкина отозвали. Петров писал свои воспоминания в эмиграции, разойдясь с большевиками, и себя в них не забывает. Но в главном — что Сибирью управлял аппарат, приехавший из Москвы, и что этот аппарат не любил выборов, — с ним согласны и советские историки. Авторы «Истории Сибири» писали о ревкомах с одобрением, но перечислили их черты честно: «строжайший централизм, назначенство, беспрекословная революционная дисциплина» (т. 4 ИС, с. 753).

Устройство этой власти было простым. Положение о Сибревкоме, утверждённое Совнаркомом 7 октября 1920 года за подписью Ленина, поручало ему поддерживать «революционный порядок» и руководить всеми административными и хозяйственными органами края. Ему подчинялись Омская, Томская, Алтайская, Енисейская, Семипалатинская и Иркутская губернии и Якутская область (т. 4 ИС, с. 753). Весной 1920 года в губерниях и уездах начали выбирать Советы, но над ними так и остался Сибревком, а над Сибревкомом — Сибирское бюро ЦК РКП(б). С апреля 1920 года членов Сиббюро прямо назначал ЦК, и отвечали они только перед ним; за четыре года через бюро прошло двадцать семь человек. Цепочка шла сверху вниз: Политбюро — Сиббюро — Сибревком — губернские исполкомы — уезды и волости — сельсовет. Каждое звено отчитывалось перед тем, что выше, и ни одно — перед теми, кем управляло.

Даже столицу Сибирь получила по решению сверху. В начале 1921 года Сибревком решил перебраться из Омска в Новониколаевск — молодой город у моста Транссиба через Обь, удобный для того, кто управляет дорогой и вывозит хлеб. Решение принимали наспех, против воли многих заинтересованных лиц. Летом 1921 года тысячи служащих с семьями переехали в город, где не было для них ни квартир, ни помещений, и жилищный кризис, начавшийся с этого переезда, растянулся на десятилетия (Папков). 23 июня 1921 года в Новониколаевске вышел первый номер «Советской Сибири» — газеты Сибревкома, переехавшей вместе с ним.

Людей на высшие посты в Сибири тоже присылали и отзывали, как офицеров. Иван Смирнов, москвич и большевик с двадцатилетним стажем, возглавлял Сибревком и Сиббюро и был членом Реввоенсовета Пятой армии; в 1921 году ЦК перевёл его в Петроград. После недолгого межвластия, когда обязанности председателя исполнял Станислав Чуцкаев, в 1922 году Сибревком возглавил Михаил Лашевич, уроженец Одессы, одновременно командовавший войсками Сибирского военного округа: гражданская и военная власть над краем оказалась в одних руках. В 1925 году его забрали в Москву заместителем наркома по военным и морским делам. Сибиряки не выбирали ни того, ни другого и не могли отозвать ни того, ни другого. Харбинские эмигранты, рядом с которыми Лашевич умер в 1928 году, будучи заместителем председателя правления КВЖД, называли его сибирским сатрапом (Кротова).

Чем занимался этот аппарат? Прежде всего — хлебом и налогами. Через Сибирский продовольственный комитет шла разверстка 1920–1921 годов в 110 миллионов пудов, о которой мы писали в прошлом томе (т. 4 серии, 24.3); первый продналог 1921–1922 годов, по оценке Кокоулина, собирали методами не мягче разверстки (т. 4 серии, 25.5). Когда нэп потребовал денег, в 1922 году штаты общесибирских учреждений сократили с 1427 до 835 человек. Низовой сельсовет, признают авторы «Истории Сибири», занимался почти одними налоговыми делами, и всю работу вели в нём председатель и секретарь (т. 4 ИС, с. 209–210). Сибревком открывал школы, восстанавливал маслозаводы и давал крестьянам кредит, и мы не станем этого отрицать. Но школы открывали и губернаторы. Вопрос не в том, был ли орган полезен, а в том, кто его поставил и перед кем он отвечал.

Сегодня можно услышать, что Сибревком и выросший из него Сибирский край были той самой сибирской автономией, о которой мечтали областники, и что дала её Сибири наконец советская власть. Проверим это четырьмя вопросами, которые мы условились задавать любому органу, называющему себя народным (0.3). Кто дал Сибревкому полномочия? Совнарком в Москве. На какой срок? Ни на какой: чрезвычайный орган, созданный «до нормальных условий», просуществовал шесть лет. Кто его контролировал? ЦК через назначенное им же Сиббюро. Кто мог его отозвать? Только Москва — и она отзывала, когда хотела, как отозвала Фрумкина, не спросив сибиряков. Потанин и Ядринцев требовали выборной сибирской думы, которая сама решала бы судьбу сибирской земли, недр, школ и переселения. Сибирская областная дума 1917–1918 годов выросла из организаций, которые сибиряки создали сами, — из земств, кооперативов, городских дум и Советов (т. 4 серии, 10.4, 11.1). Сибревком не вырос ни из чего сибирского, кроме самой территории. Он был не автономией, а филиалом центра размером в половину континента.

Ближе всего к нему в сибирской истории стоят не областники, а Сперанский. Ровно за сто лет до упразднения ДВР, в 1822 году, Петербург разделил Сибирь на два генерал-губернаторства — Западное и Восточное — с главными управлениями, назначенными из столицы и ответственными только перед ней (т. 1 серии). Сибревком повторил эту схему: большая сибирская администрация, сибирская по месту, но не по происхождению власти. Изменились вывеска и цель — вместо империи и ясака социализм и хлебозаготовки, — но не направление, в котором шли приказы. Поэтому, когда коммунисты примеряют к Сибревкому областнический костюм, они путают регион управления с самоуправлением региона.

Осенью 1923 года центр показал, как он относится к непослушному региону, и в Германии. В Саксонии левый социал-демократ Эрих Цейгнер в октябре взял в правительство коммунистов, и они готовили рабочие сотни. 29 октября по чрезвычайному декрету президента Эберта рейхсвер вошёл в Дрезден, министров вывели из кабинетов, а управление землёй на несколько дней передали назначенному из Берлина имперскому комиссару; в ноябре так же поступили с Тюрингией. Правой Баварии, открыто не подчинявшейся Берлину, никто не тронул, пока 8–9 ноября в Мюнхене не грянул гитлеровский путч. Рейхсэкзекуция была ударом центра по местной демократии, и немецкие рабочие её запомнили. Но и после неё в Саксонии остался выборный ландтаг, который уже 31 октября избрал новое правительство. В Сибири 1923 года такого ландтага не было. Сибревкому не нужно было свергать выборную сибирскую власть: её разогнали ещё в 1918 году, а партизанские съезды 1919 года сменили назначенцами к весне 1920-го.

Оставались, однако, люди, которые помнили эти съезды и сами привели советскую власть в Сибирь, — партизаны. С ними назначенной власти пришлось разбираться в первую очередь.

1.2. Партизаны после победы

25 февраля 1922 года у деревни Власихи под Барнаулом был убит Ефим Мамонтов. За два с половиной года до этого, в октябре 1919-го, съезд избрал его командующим партизанской армией Западной Сибири — той самой, что вместе с Красной армией добила колчаковский фронт на Алтае. После победы Мамонтова назначили помощником инспектора пехоты Пятой армии, а в 1920 году отправили с добровольческой бригадой бывших партизан на Южный фронт, против Врангеля, — за тысячи вёрст от Алтая. Вернувшись, он жил под Барнаулом без всякой власти. Советская энциклопедия записала коротко: убит кулаками. Рублёв числит Мамонтова среди командиров, которых репрессировала советская власть (Рублёв, с. 254–255). Документов, которые решили бы спор, мы не знаем и приводим обе версии.

Судьба Мамонтова — не исключение, а правило. Приказ Реввоенсовета Пятой армии от 26 декабря 1919 года зачислил партизанские полки в регулярные войска и подчинил их ближайшим красным частям (т. 4 ИС, с. 775). Армии, которые сами выбирали командиров и созывали свои съезды, растворились в чужих дивизиях; партизанские Советы и штабы распустили, а на их место, как мы рассказывали в прошлом томе, пришли назначенцы (т. 4 серии, гл. 24). Командиров разводили в разные стороны. Александра Кравченко, командовавшего партизанской армией Енисейской губернии, взяли в Наркомзем, а с 1922 года поставили заведовать губернским земельным отделом в Пятигорске; 21 ноября 1923 года он умер в Ростове-на-Дону — по одним данным, от туберкулёза, по другим, погиб от рук восставших крестьян. Его соратник Пётр Щетинкин уехал в Монголию инструктором. Василия Яковенко, руководителя Тасеевской партизанской республики, в декабре 1921 года избрали заместителем председателя Енисейского губисполкома, а через месяц назначили наркомом земледелия РСФСР и увезли в Москву (Метёлкина, с. 118). Рублёв называет среди репрессированных партизанских командиров, не только близких к анархистам, Кравченко, Лубкова, Мамонтова, Новосёлова, Рогова и Третьяка; многие сами отказались от постов (Рублёв, с. 254–255). Власть поступала с партизанскими вожаками одинаково: поднимала их вверх и вдаль или убирала совсем. Через десять лет районные чекисты будут писать о бывших тасеевских командирах, что их авторитет среди односельчан бесспорен и именно поэтому их надо выдвинуть на работу подальше от родного района (Метёлкина, с. 124).

Рядовые партизаны остались дома. Они вернулись в свои деревни крестьянами, но крестьянами особыми. Это была самая деятельная часть деревни: из них набирали сочувствующих и членов партии, на треть из них состояла сибирская милиция, из них выходили председатели сельсоветов и волисполкомов. Даже разойдясь по хозяйствам, они продолжали чувствовать себя единым целым, спаянным общей войной и общим командиром, вышедшим из той же крестьянской среды (Метёлкина, с. 118–119). В 1920–1921 годах этим людям досталась власть на местах — и оружие, которое никто у них по-настоящему не отобрал.

Так возникло явление, которое в документах тех лет называли «красным бандитизмом». Сибирский историк ЧК Алексей Тепляков различает в нём три полосы. В 1920 году сводили счёты с бывшими колчаковцами — с карателями, милиционерами, доносчиками, а заодно и с теми, на кого падало подозрение. В 1921 году самочинные расправы шли вслед за подавлением Западно-Сибирского восстания: повстанцев расстреливали без суда, а нэп многие встретили как сдачу позиций и сами исправляли «мягкость» центра. В 1922 году на первое место вышли национальные окраины (Тепляков, 2000, по: Ефремов, Максимова, с. 107). Пик пришёлся на лето и осень 1921 года. В Енисейской губернии не осталось ни одного уезда без самочинных арестов и убийств — старых специалистов, особенно осуждённых, а потом амнистированных, зажиточных крестьян, а иногда и советских работников, которых считали недостаточно твёрдыми (Лущаева, по: Ефремов, Максимова, с. 106). Полпредство ВЧК по Сибири 14 августа 1921 года докладывало, что расправы на местах творят в основном партийные работники и милиция: арестованных расстреливают «при попытке к бегству», а тех, кого ЧК отпустила, по возвращении в деревню, как правило, убивают. Секретарь Сиббюро Варвара Яковлева назвала искоренение красного бандитизма первоочередной задачей. Но и те немногие, кто попадал под суд, обычно отделывались условными сроками и возвращались в свои сёла (Ефремов, Максимова, с. 106). Летом 1922 года на Алтае и в Семипалатинской губернии группа бывших партизан прямо объявила нэп сделкой с буржуазией и продолжала действовать на свой страх (т. 4 серии, 25.5).

У этого явления было два последствия, и оба оказались для деревни важнее любых оценок. Первое — затяжка войны. Человек, вышедший из тайги по амнистии, не знал, встретит ли его трибунал, сосед-активист или никто; поэтому из тайги выходили неохотно. В сводках Енисейской губчека за декабрь 1921 — январь 1922 года отмечено, что отряд Соловьёва, собиравшийся сдаться, не сдаёт оружия из страха перед самосудом (Ефремов, Максимова, с. 107). Когда самочинные расправы прекратились, повстанцы, по наблюдению тех же историков, стали массово возвращаться к мирной жизни. Второе последствие — государственное. Сибревком и ЧК боролись с красным бандитизмом не потому, что отказывались от насилия: они сами расстреливали и брали заложников. Они боролись с насилием, которое совершалось без их приказа. Право на принуждение переходило от вооружённой деревни к государству, и бывший партизан, привыкший сам решать, кого казнить и кого миловать, становился для новой власти не опорой, а помехой.

Ту же логику видно на другом краю — там, где против советской власти воевали «белобандиты», как писали советские историки. В Горном Алтае до весны 1922 года держался отряд есаула Александра Кайгородова, пришедший из Монголии; его разбил сводный отряд Ивана Долгих, совершивший зимний поход через горы, и в начале 1923 года Горный Алтай перешёл к мирной жизни (т. 4 ИС, с. 281–282). В Хакасии против частей особого назначения воевал Иван Соловьёв. С февраля по ноябрь 1922 года его преследовал батальон ЧОН под командой восемнадцатилетнего Аркадия Голикова — будущего детского писателя Гайдара. Соловьёва Голиков не поймал, зато брал в улусах заложников и расстреливал по подозрению в связях с отрядом. Летом 1922 года на него завели дело в ГПУ, губернский командующий ЧОН велел не арестовывать его, а заменить и отозвать, и вскоре Голикова исключили из партии. Ещё в 1924 году сводки отмечали, что тяжёлое положение в Хакасском уезде вызвано в том числе действиями частей, ловивших Соловьёва (Ефремов, Максимова, с. 107). Сам Соловьёв был убит в 1924 году во время переговоров о сдаче. В Бурятии «теократическое» движение и «антиаймачники», отказывавшиеся платить налоги, были ликвидированы к январю 1924 года (т. 4 ИС, с. 282). Советские историки объясняли эти восстания интригами «нойонов, лам и кулаков». Донесения чекистов 1921 года объясняли их иначе: в Минусинском уезде отряды ВОХР и продотряды грабили и избивали хакасов, а потом объявляли убитых «бандитами», и это гнало людей в повстанцы (Ефремов, Максимова, с. 106). О том, что стало с народами Сибири после этих лет, мы расскажем в главе 3.

Партизанская война, победившая сильного противника и закончившаяся тем, что вчерашние товарищи стреляли друг в друга, шла в те же годы и на другом краю Европы. В 1919–1921 годах Ирландская республиканская армия вела партизанскую войну против Британии. В декабре 1921 года договор с Лондоном дал Ирландии статус доминиона, и армия раскололась. 28 июня 1922 года войска Свободного государства начали обстрел дублинского здания Четырёх Судов, занятого противниками договора, — так началась гражданская война. В августе в засаде у Беал-на-Блах погиб Майкл Коллинз, один из главных командиров войны за независимость. Осенью парламент дал армии чрезвычайные полномочия, и правительство стало расстреливать пленных: 24 ноября казнили Эрскина Чайлдерса за хранение пистолета, а 8 декабря, в ответ на убийство депутата, без суда расстреляли четверых вожаков противников договора, среди них социалиста Лиама Мелоуза. Всего к маю 1923 года правительство казнило около восьмидесяти человек. Ирландская война кончилась тем же, чем сибирская: государство, рождённое партизанами, отобрало у них право на оружие и первым делом обратило это право против самых непримиримых из них.

В Сибири самыми непримиримыми были анархисты. Когда большинство партизан разошлось по домам, они ещё два года держали в тайге чёрные знамёна.

1.3. Последние чёрные знамёна

6 марта 1922 года на таёжной дороге к осаждённому Якутску попал в засаду и погиб Нестор Каландаришвили. Четыре года назад его дивизион ходил под чёрным знаменем с надписью «Анархия — мать порядка» (Рублёв, с. 179); в январе 1921 года он вступил в РКП(б), и в Якутию его послала Пятая армия — выручать гарнизон, окружённый повстанцами. Той же зимой в горной тайге на границе Кузнецкого и Бийского уездов скрывался Иван Новосёлов, самый последовательный из сибирских анархистских командиров. В январе 1922 года при нём оставалось девять человек (Рублёв, с. 256). Два анархиста, начинавшие одну войну, к её концу оказались по разные стороны: один погиб на службе государства, другой прятался от него. Эти два пути — в аппарат или в тайгу — и были выбором, который советская власть оставила сибирским анархистам. Почему союз с большевиками вёл в тупик, мы разбирали в прошлом томе (т. 4 серии, 29.5); здесь нас интересует, чем он кончился.

Кончился он медленно. По подсчётам омского историка Анатолия Штырбула, на которые опирается Рублёв, в 1922 году на территории страны ещё действовали двадцать четыре партизанских отряда и подпольные группы анархистов, из них пять — в Южной Сибири. Самым маленьким был отряд братьев Мурзиных в Причерновском крае, где годом раньше Новосёлов и Леонов поднимали шестнадцать волостей: в нём было четыре человека. В 1923 году в Южной Сибири оставалось два отряда. В Славгородском уезде Алтайской губернии чекисты раскрыли «подпольную организацию» Коваленко — до восьмидесяти человек (Рублёв, с. 293–294). Отряд анархиста Табачникова, в начале 1921 года насчитывавший сто пятьдесят бойцов на границе Томской и Алтайской губерний, части особого назначения разгромили ещё в октябре 1921-го (Рублёв, с. 257). Судьба самого Новосёлова неизвестна. По одной версии, в октябре 1923 года его видели в отряде Барышникова (Рублёв, с. 256); по другой, он ушёл в Монголию, а оттуда в Китай (Дамье, Лиманов).

Эти отряды жили так, как живёт любой лесной отряд без тыла: тем, что давала деревня, и тем, что брали сами. В сводках ЧОН и ГПУ все они значились «бандами», и по этим сводкам часто нельзя понять, где кончался анархистский отряд и начиналась обычная вооружённая шайка, — тем более что голодный 1922 год умножил по Сибири грабежи и убийства. Важнее другое. Двух лет хватило, чтобы деревня, которая в 1919–1920 годах шла за Роговым и Новосёловым тысячами, перестала их кормить. Нэп отменил разверстку, и у крестьянина появилось что терять; ЧОН и милиция стояли в каждой волости; за помощь «бандитам» отвечала вся деревня. Анархистский отряд, лишённый сельской опоры, из армии повстанцев превращался в горстку людей, которым некуда выйти. Так закончилось то, что Рублёв назвал самым радикальным народным движением под анархистскими лозунгами в годы гражданской войны.

Там, где оружие уже не помогало, оставалось слово. В 1922–1923 годах анархисты вели антиналоговую агитацию в Иркутской, Тюменской и Приморской губерниях, работали среди комсомольцев в Омске и Иркутске (Рублёв, с. 294–296). Омская федерация анархистов ещё в 1920–1921 годах опиралась на профсоюз пищевиков; в апреле 1921 года, в разгар Западно-Сибирского восстания, десять её активистов арестовали за агитацию среди красноармейцев и курсантов (Рублёв, с. 247, 271). Антиналоговая агитация попадала в самую больную точку: продналог, который собирали методами разверстки, был главным, что деревня знала о новой власти (1.1). Но листовка без организации, способной защитить тех, кто её прочёл, оставалась листовкой.

На Дальнем Востоке конец пришёл вместе с концом ДВР. Через три месяца после её упразднения, с 26 февраля по апрель 1923 года, по Приморью и Амуру прошли массовые аресты анархистов, максималистов и левых эсеров — бывших партизан и членов подпольных рабочих организаций. Во Владивостоке взяли восемь максималистов и четырёх анархистов, в Благовещенске 10 апреля — ещё тридцать восемь человек. 19 июля 1923 года в Чите арестованных судили по делу о «белогвардейском заговоре»: восемь человек расстреляли, десять получили длительные сроки (Хит). Люди, которые три года воевали в тайге против японцев и белых, а в ДВР сомневались в «буфере», созданном Москвой, были уничтожены в первую же весну советской власти.

Сибирь стала для анархистов тем, чем была при царе, — местом ссылки. Только теперь ссылали не сибиряков на север, а анархистов со всей страны в Сибирь. В 1922 году на Алтай выслали Арона Барона, одного из руководителей украинской конфедерации «Набат», в 1925 году его отправили дальше, на Енисей. Моисея Цукермана после Соловков на три года сослали в Колпашево. Юрия и Александра Рейдманов в 1923 году отправили в Парабель — в тот самый Нарым, куда через семь лет повезут раскулаченных. Анархиста-портного Зильберга сослали в Тобольск, Павла Ускова в 1925 году — в станок Хантайка Туруханского края (Хит). Молли Штеймер и Сеня Флешин, арестованные в Петрограде в ноябре 1922 года, получили ссылку в Сибирь, но после голодовки их выслали за границу. Ссыльные анархисты жили в Тасееве — бывшей столице партизанской республики — и в Барабинской степи (Рублёв, с. 312–313). При царе, с 1905 по 1917 год, через сибирскую ссылку прошли 583 анархиста из 10 539 политических ссыльных (Рублёв, с. 76); в 1928 году ОГПУ держало на учёте в Сибири 131 анархиста (Рублёв, с. 302). Ссылка, которая в прошлом томе была школой самоуправления (т. 4 серии, 2.1), снова стала ею — но учеников у неё теперь не было: ссыльного окружали не крестьяне, ищущие союзников против урядника, а осведомители.