Советская Сибирь

2.2. Деревня между налогом и рынком

В 1923/24 году в Сибири, как и по всей стране, вместо множества налогов и сборов ввели единый сельскохозяйственный налог. Часть его ещё можно было внести хлебом, но с 1924/25 года — только деньгами. Пятую часть крестьянских дворов, в основном бедняцких, от налога освободили совсем. По бюджетным обследованиям 1924–1925 годов бедняцкий двор платил в среднем 5,5 рубля налога, середняцкий — 32,5, «кулацкий» — 92,8 рубля. В 1923 году единый налог по Сибири был втрое меньше разверстки 1920 года и в полтора раза меньше продналога 1922-го. 30 ноября 1925 года Совнарком списал сибирским крестьянам полмиллиона пудов семенной ссуды и 300 тысяч рублей недоимок (т. 4 ИС, с. 183–184). Впервые с 1914 года сибирский крестьянин мог посчитать, сколько он отдаст государству, до того как посеет.

Деревня ответила так, как отвечает всегда, когда её оставляют в покое. Сибирское общество сельскохозяйственного кредита, открытое в 1923 году в Новониколаевске, за 1924–1926 годы выдало одних долгосрочных ссуд больше чем на 12,5 миллиона рублей — больше половины беднякам. За 1923–1925 годы крестьяне купили сельскохозяйственных машин на 24 миллиона рублей, а в 1926 году продали больше машин, чем перед мировой войной. В 1925 году в Сибирь завезли 183 трактора — больше, чем за все предыдущие восемь лет (т. 4 ИС, с. 181–182). Землеустройство к 1926 году охватило 25,4 миллиона десятин — около половины крестьянских земель (т. 4 ИС, с. 181). К 1926 году посевные площади Сибирского края превысили уровень 1913 года примерно на 12%, поголовье скота — уровень 1916 года на 14%, а валовая продукция сельского хозяйства превзошла довоенную примерно на пятую часть (т. 4 ИС, с. 189). Валовой сбор зерна в Сибири вырос со 153 миллионов пудов в 1922 году до 398 миллионов в 1926-м и 457 миллионов в 1928-м (Ильиных, с. 334–335).

Скажем прямо то, что неудобно и для советского учебника, и для его нынешних «чёрных» переписчиков: сибирская деревня при нэпе богатела. Не все и не одинаково, но богатела. Именно поэтому её потом и ограбили: в 1928 году было что брать. Мы ещё увидим, как этот достаток превратится в улику (гл. 5–6).

Была и другая сторона. В 1923 году ударили «ножницы цен»: к октябрю сельскохозяйственные продукты стоили в Сибири 58% довоенного, а промышленные товары — 162% (Ильиных, с. 44). За пуд масла в 1923 году давали восемь — десять пудов хлеба, а в 1914-м — двадцать восемь (Николаев, 2016). Крестьянин богател в натуре — хлебом, скотом, новыми постройками, — но за деньги на рынке купить мог немногое: город не давал ему ни ситца, ни железа, ни гвоздей. Эта нехватка товаров, «товарный голод», через несколько лет станет одной из главных причин того, что деревня перестанет продавать хлеб (гл. 5).

Кто жил в этой деревне? Советская статистика делила крестьян на бедняков, середняков и кулаков, и мы будем пользоваться этими словами, помня, что «кулак» был не столько хозяйственной, сколько политической категорией: термином власти, которым она обозначала того, кого собиралась обложить, лишить голоса или выселить. Обычно мы будем писать о зажиточных. Сибирские хозяйства в среднем были крупнее и товарнее, чем в европейской России, и зажиточный двор с наёмным работником встречался чаще. Но сибирскую деревню разделяло не столько богатство, сколько время прихода. Старожилы, жившие здесь поколениями, владели лучшими землями. Новосёлы столыпинских лет, а потом беженцы и переселенцы 1920-х, жили на худших участках, арендовали землю у старожилов, работали на них. К 1927 году в Сибири насчитывалось около 275 тысяч «неприписанных» — людей, которые жили в сёлах, но не были приняты в общество и не имели надела (Ильиных, с. 240–242). Этот раскол прошёл через гражданскую войну: старожилы чаще поднимались против Москвы, новосёлы чаще шли в партизаны (т. 4 серии, 13.3, 20.1, 25.1). В конце 1920-х он облегчит власти раскол деревни: Ильиных считает, что именно разобщённость переселенческих групп, а не агрессивность бедноты помогла провести коллективизацию (Ильиных, с. 12–13).

Главным органом деревни по-прежнему оставался сход. Земельный кодекс 1922 года сохранил общину как форму землепользования; сход распределял покосы и пашню, нанимал пастуха, решал, кому помочь и кого принять в общество. Рядом со сходом действовали крестьянские комитеты общественной взаимопомощи — кресткомы. Их избирали на общих собраниях, они создавали фонды из самообложения и общественной запашки, давали ссуды беднякам, семьям красноармейцев и вдовам, засевали поля тех, у кого не было работников, держали прокатные пункты, мельницы и мастерские. В 1925 году в Сибири было больше пяти тысяч кресткомов (т. 4 ИС, с. 182). Это была настоящая самоорганизация — та самая взаимопомощь, о которой писал Кропоткин, — и власть охотно её поощряла, пока она снимала с государства заботу о бедноте. Но выборы кресткомов проходили под надзором сельсовета и ячейки, их фонды скоро стали учитывать вместе с бюджетом, а в 1928–1929 годах собрания тех же кресткомов и бедноты станут инструментом заготовок и бойкота (гл. 6).

В феврале 1925 года, когда сибирские сельсоветы проходили перевыборы (1.5), на другом краю Азии отменили налог, который крестьяне платили больше тысячи лет. 17 февраля Великое национальное собрание Турции упразднило ашар — натуральную десятину с урожая, которую собирали ещё при султанах и сдавали на откуп сборщикам. Реформа должна была привязать крестьян к новой республике. Но в те же дни на востоке страны вспыхнуло курдское восстание шейха Саида, и 4 марта парламент принял закон о поддержании порядка, по которому правительство Мустафы Кемаля на четыре года получило право закрывать газеты и партии. Облегчение для деревни и диктатура для всех пришли в Турции одновременно — так же, как в Сибири снижение налога и «оживление» Советов шли рука об руку с однопартийной властью.

Самым ценным, что производила сибирская деревня, был, однако, не хлеб. Это было масло.

2.3. Масло для Лондона

Летом 1926 года профессор Сатерленд Томпсон, приглашённый Маслоцентром, писал в отчёте о сибирском масле, которое пришло в Лондон с плесенью. Причину он видел в антисанитарии на сибирских маслозаводах (Николаев, 2013). Для тех, кто помнил довоенную Сибирь, это был удар. Накануне мировой войны сибирское масло было главным товаром края и одним из главных экспортных товаров империи; его везли на специальных поездах-ледниках к балтийским портам и продавали в Лондоне и Копенгагене. Делали его кооперативные артели, объединённые в Союз сибирских маслодельных артелей, — тот самый пример «социализма снизу без государства», о котором мы писали в прошлом томе (т. 4 серии, 6.5).

Война и разверстка разрушили отрасль. Заготовки масла в Сибири упали с 1781 тысячи пудов в 1918 году до 422 тысяч в 1920-м, вывоз в 1922 году был в восемь с лишним раз меньше, чем в 1915-м. Около четырёх тысяч кооперативных и частных маслозаводов 1913 года к 1924 году сократились до 2772 (Николаев, 2016). Ещё в 1920 году молочную кооперацию слили с системой Центросоюза, разрушив её собственное управление; в 1922–1923 годах маслозаводы отобрали у потребительских обществ и передали сельскохозяйственной кооперации (Николаев, 2016). Каждая из этих перестановок решалась сверху, без тех, кто сдавал молоко.

С 1923 года масло снова пошло в Лондон (т. 4 ИС, с. 785). В 1924 году для руководства молочной кооперацией создали Маслоцентр, а в октябре того же года начал работу Сибирский маслодельный союз — Сибмаслосоюз, юридически оформленный в январе 1925-го. Его доля в заготовках масла выросла с 50,4% в 1924/25 году до 75,3% в 1928/29-м (Николаев, 2016). К концу 1928 года молочная кооперация охватывала 72% крестьянских хозяйств Западной Сибири, а сибирские кооперативы составляли около половины всего Маслоцентра (т. 4 ИС, с. 231). В 1927 году сибирская маслодельная кооперация давала половину всего масла, производимого в СССР (т. 4 ИС, с. 785). Строили новые заводы, открывали курсы маслоделов, в Омске готовили инструкторов, устраивали конкурсы качества.

Но цифры, которыми гордились советские отчёты, скрывали главное. Даже в лучший год, 1926/27, производство масла достигло лишь 84,7% довоенного. Доля масла в стоимости сельскохозяйственного вывоза Сибири упала с 64,4% в 1913 году до 41,6% в 1928-м (Николаев, 2016). Весенняя проверка 1927 года осмотрела 2180 маслозаводов и признала, что половину из них надо сносить: каменные здания были у полупроцента заводов, паровые или водяные двигатели — меньше чем у десятой части, исправных сепараторов в среднем по полтора на завод; потери от плесени выросли с 4,8% продукции в 1926 году до 11,2% в июле 1927-го (Николаев, 2013).

Причина была не в том, что сибиряки разучились делать масло. Причина была в ценах. К 1928 году по сравнению с 1913-м пшеница подорожала в 1,6 раза, мясо — в 2,1 раза, а молоко — меньше чем в 1,4 раза. Сдавать государству мясо стало выгоднее, чем сдавать молоко (Николаев, 2016). Государство, которое держало монополию на внешнюю торговлю, получало за сибирское масло валюту в Лондоне и платило за неё крестьянину по своим ценам. Разница шла на закупку оборудования для заводов, которые строились не в Сибири. Это и была сибирская рента нашего второго вопроса (0.2), только собирали её теперь не купцы и не датские фирмы, а Наркомторг.

В 1925–1928 годах на государственные кредиты построили 1304 маслозавода, из них 714 механических. Кредиты перерасходовали вдвое: к 1 июля 1928 года перерасход достиг 213% плана. Многие новые заводы встали там, где не хватало молока, многие остались недостроенными, а долги легли на пайщиков — им снизили плату за сданное молоко (Николаев, 2013, 2016). В октябре 1927 года Совнарком дал государственным инспекторам право штрафовать маслозаводы и закрывать их, на заводах ввели государственную браковку (Николаев, 2013). Кооперация всё меньше принадлежала артельщикам и всё больше — ведомствам, которые ею распоряжались. В декабре 1929 года Сибмаслосоюз распустили и слили с новым «молочно-животноводческим» союзом, в начале 1930 года ликвидировали маслодельные артели и передали переработку колхозам и совхозам. По стране заготовки масла за 1930 год упали с 4,7 до 2,5 миллиона пудов: в коллективизацию крестьяне резали молочный скот (Николаев, 2016). Кооперативное маслоделие Сибири, полвека кормившее край, закончилось за один год. Об этом — в главах 6–8.

На другом конце Британской империи в те же годы фермерские кооперативы и государство спорили, кто будет продавать масло в Лондоне, — но спорили иначе. В 1923 году парламент Новой Зеландии принял закон о контроле над экспортом молочных продуктов и создал Совет по контролю, в котором большинство мест принадлежало выборным представителям фермеров-производителей. В 1926 году Совет попытался взять в свои руки всю продажу новозеландского масла в Лондоне и назначать цены. Лондонские оптовики ответили кампанией против Совета, часть фермеров его поддержала, часть выступила против, и через год от полного контроля пришлось отказаться. Новозеландские фермеры могли проиграть спор, но они в нём участвовали: Совет избирали они, и они же могли его переизбрать. Сибирские артельщики не выбирали ни Маслоцентра, ни Наркомторга.

Масло было лишь одной отраслью. Вся сибирская кооперация в 1920-е годы прошла тот же путь — от союза, который создают снизу, к конторе, которой распоряжаются сверху.

2.4. Кооперация: от союза к конторе

В июле 1922 года в Новониколаевске собрался общесибирский организационный съезд сельскохозяйственной кооперации. Советские историки описали его откровенно: съезду «предшествовала острая борьба» со старыми кооператорами, меньшевиками и эсерами, которые хотели «захватить» руководство кооперацией; в совет нового Сибсельскосоюза избрали восемь коммунистов и семь беспартийных, и съезд, по словам «Истории Сибири», «покончил с эсеро-меньшевистским влиянием» (т. 4 ИС, с. 785). «Захватить» кооперацию хотели те, кто её создавал. Сибирская кооперация до революции была делом эсеров, народных социалистов и беспартийных кооператоров; её союзы торговали с Лондоном и Нью-Йорком, держали собственные банки и школы. Весной 1922 года при учреждениях появились «бюро содействия ГПУ», которые брали на учёт эсеров и меньшевиков в правлениях кооперативов, и их выводили оттуда одного за другим (1.4). Съезд июля 1922 года подвёл под этот процесс организационную черту.

Дальше всё шло через кооперацию — и всё меньше по воле кооператоров. В 1925 году в Сибирском крае действовало около 4800 сельскохозяйственных кооперативов, объединявших примерно четверть крестьянских дворов (т. 4 ИС, с. 785); к концу 1928 года всеми видами сельскохозяйственной кооперации было охвачено 40,5% хозяйств края, а потребительская кооперация к 1929 году охватывала около 83% (т. 4 ИС, с. 231). Число пайщиков росло, но росла и роль кооперации как заготовителя. Её доля в хлебозаготовках Сибири составляла 42% в 1924/25 году, 53% в 1925/26-м, 60% в 1926/27-м, 75% в 1927/28-м и почти 95% в 1929/30 году (Ильиных, с. 17, 81, 92). В 1928 году на кооперацию приходилось 78% заготовок хлеба, 75% масла, 66% мяса и больше 80% сбыта сельскохозяйственных машин (т. 4 ИС, с. 231). Ильиных называет такую кооперацию «фактически огосударствленной» (Ильиных, с. 17).

Как это делалось, видно по документам. При губернских и уездных партийных комитетах работали кооперативные комиссии, которые направляли «развитие кооперации» (т. 4 ИС, с. 785). Апрельский пленум ЦК 1926 года потребовал, чтобы государство «фактически господствовало» на заготовительном и потребительском рынках; по новой схеме на каждый район оставляли одного-двух заготовителей, кооперации запрещали покупать у частников, а центры кооперации, пишет Ильиных, лишились самостоятельности (Ильиных, с. 82–83). Кооперация, которая не могла ни выбирать покупателя, ни назначать цену, ни отказаться от планового задания, перестала быть кооперацией в том смысле, в каком её понимали сибирские кооператоры начала века. Она стала заготовительной конторой с выборным фасадом.

Проверим её нашими четырьмя вопросами (0.3). Кто давал полномочия правлению? Формально — собрание пайщиков; на деле список кандидатов согласовывала кооперативная комиссия партийного комитета, а неугодных выводили через ГПУ. На какой срок и для какой задачи? Задачу определял не пайщик, а план заготовок. Кто контролировал работу правления? Вышестоящий союз, Наркомторг и Рабкрин, а не собрание. Кто мог его отозвать? Тот же партийный комитет. Сельский кооператив 1927 года был ближе к государственной лавке, чем к артели 1913 года.

При этом в низах кооперация продолжала жить своей жизнью. В Сибири быстро росли простейшие производственные товарищества — машинные, семеноводческие, мелиоративные, животноводческие. К концу 1928 года их было 6627, они объединяли 7,3% хозяйств и за два года выросли в 2,7 раза (т. 4 ИС, с. 231). Крестьяне складывались, чтобы купить молотилку или трактор, вместе очищали семена и пасли скот. Для Сибири было характерно и необычно широкое распространение сельскохозяйственных коммун — больше, чем в среднем по стране (т. 4 ИС, с. 231); часть из них выросла ещё из партизанских коммун 1919–1920 годов. Эти товарищества и коммуны создавались добровольно и решали свои дела на общих собраниях. Через два-три года именно они станут первым материалом для сплошной коллективизации: из 434 колхозов, созданных в Омском, Новосибирском и Барабинском округах с октября 1927 по май 1928 года, больше 40% были преобразованы из простейших кооперативов (т. 4 ИС, с. 231). Добровольная взаимопомощь станет ступенькой к принудительному колхозу — так же, как сход станет орудием разверстки (гл. 6).

На другом конце света в те же годы фермеры прошли путь в обратную сторону. В Канаде в 1919 году государство создало Пшеничный совет, который скупал у фермеров весь урожай по единой цене и сам продавал его. В 1920 году Совет распустили, и цены рухнули. Фермеры не стали ждать, пока государство вернёт монополию: в 1923 году в Альберте, в 1924-м в Саскачеване, в 1926-м в Манитобе они создали собственные пулы — кооперативы, члены которых подписывали контракт на сдачу зерна на несколько лет вперёд. Пулы выбирали делегатов, строили элеваторы и через общее агентство сами продавали пшеницу на мировом рынке. До кризиса 1929 года канадские пулы были одними из крупнейших торговцев зерном в мире. Канадские фермеры заменили государственную монополию своей кооперацией; сибирские крестьяне видели, как их кооперацию превращают в государственную монополию.

Но если кооперация к 1927 году стала конторой, то рынок, на котором она работала, к тому же году перестал быть рынком. Последний параграф главы — о том, как сибирские власти задушили нэп ещё до того, как Москва решилась его отменить.

2.5. Рынок без рынка

23 января 1925 года председатель Совнаркома Алексей Рыков потребовал от председателя Сибревкома Лашевича объяснений. В начале месяца Сибревком, не сумев сдержать частных хлеботорговцев экономически, поручил ОГПУ «под любыми предлогами» арестовать крупнейших из них; взяли четырнадцать человек. Сибревкому пришлось признать, что аресты проведены «под другими предлогами», а по сути — за «срыв» заготовок (Ильиных, с. 60). Москва в эти месяцы как раз поворачивала к либерализации: январские закупки по стране оказались вдвое меньше декабрьских, цены росли, и центр предлагал снять ограничения с частника и поднять закупочные цены. Сибирь указаний не выполнила: вместо повышения лимитов на четверть подняла их на десятую часть, Томский губисполком счёл повышение цен «политически» вредным, а Алтайский предлагал запретить частникам вагоны даже внутри Сибири (Ильиных, с. 60–62). Ильиных делает из этого вывод, который полезно держать в голове всем, кто представляет сталинскую Сибирь жертвой одного Сталина: сибирские власти шли к монополии последовательнее центра, срывая попытки Москвы либерализовать рынок (Ильиных, с. 94).

Крестьяне ответили по-своему — не продавали хлеб по государственной цене. Бедняки, которым нужны были деньги, сбывали три четверти хлеба осенью, когда он дёшев; зажиточные придерживали его до весны, когда цена поднималась. В 1924 году сибиряки везли хлеб в Семипалатинск, где за пуд давали рубль тридцать против восьмидесяти копеек дома (Ильиных, с. 54–55). Зимой 1924/25 года, когда заготовители держали низкие цены, закупки в феврале упали почти на пятую часть. Ильиных называет это второй «хлебной стачкой» нэпа, в которой участвовали уже не бедняки, давно продавшие всё, а более состоятельные слои деревни (Ильиных, с. 61). Задержка хлеба была, по его словам, формой давления крестьян на государство, и главными её участниками были середняки (Ильиных, с. 56). Ни саботажа, ни заговора в ней не было: крестьянин, как и любой продавец, ждал лучшей цены. Сталин потом скажет на XIV съезде, что мужик умеет маневрировать (Ильиных, с. 7).

Апрельский пленум ЦК 1925 года осудил «пережитки военного коммунизма», в том числе борьбу административными мерами против частной торговли, и разрешил заготовителям платить «несколько выше частных скупщиков» (Ильиных, с. 66–67). Сибирский урожай 1925 года был на 31% выше прошлогоднего, план — 85 миллионов пудов. Но в сентябре, когда цены поднялись выше директивных, а в Омский округ съехались двадцать четыре иногородние организации и двести четыре частных заготовителя, край снова повернул к администрированию. 15 октября 1925 года Сибревком запретил кредитовать частников и торговать с ними оптом, велел расторгнуть договоры и создавать частнику «затруднения по всем линиям — налоговой, складской». В октябре — ноябре НКПС и СТО запретили вывоз частного и иногороднего зерна из края и ввели «экономическое регулирование»: частные грузы отнесли к пятой категории, то есть фактически перестали грузить (Ильиных, с. 68–72). Один из руководителей крайторга рассказывал в январе 1926 года, что часть частников арестована, у них отбирают мельницы и «таскают» их в торговые органы (Ильиных, с. 72). Надзирали за этим экономические отделы ОГПУ.

Крестьяне и тут нашли ходы. Они везли хлеб гужом в Туву, Забайкалье, Казахстан, мололи его на частных мельницах, а зажиточные односельчане скупали у них до девяти десятых подвоза: на Барнаульском рынке 28 декабря 1925 года из трёхсот возов государство купило двенадцать (Ильиных, с. 75–76). В сводке ОГПУ записаны слова крестьянина из Камня, который подвёл итог нэпа точнее любого экономиста: «крестьянин проспал свободу, и все выиграли рабочие» (Ильиных, с. 75). Сибирский крайисполком ставил задачу «сломить сопротивление крестьянства» и бороться с частником, «обставляя эти меры соответствующими формальностями» (Ильиных, с. 76). Цены в Сибири удержали, но победа, по слову Ильиных, оказалась пирровой: сбор вырос на треть, а закупки — лишь на 7%, первоначальный план выполнили на 61%, и доля Сибири в союзных заготовках упала с 15,5 до 8,9% (Ильиных, с. 80–81).

В 1926/27 году монополия стала полной. Весной 1926 года крайисполком закрепил за каждым районом одного-двух заготовителей — «Сибхлебопродукт», Сибкрайсоюз, Сибсельскосоюз, Сибторг и мельничные тресты — и прекратил частнику кредит. Тарифы на перевозку частного зерна подняли в полтора раза, муки — вдвое, подоходный налог с частника дошёл до 66% против 25–30% в 1923/24 году; арендованные частниками мельницы отбирали, а сельсоветам запретили сдавать их в аренду, и простаивающие мельницы консервировали. Уже в начале осени 1926 года, пишет Ильиных, частник был вытеснен из межрайонного хлебооборота (Ильиных, с. 85–89). Сибирь сдала 80 миллионов пудов — на 54% больше, чем годом раньше, но государственные заготовители, не столь «разворотливые», как частники, гноили зерно под открытым небом, а в Рубцовском округе сдатчики стояли в очередях по суткам и больше (Ильиных, с. 87, 90–92). Заведующий крайторготделом Злобин в апреле 1927 года подвёл итог одной фразой: «мы забираем почти все продукты, которые крестьянин вывозит на рынок» (Ильиных, с. 92). К 1927 году рыночный механизм ценообразования в Сибири был окончательно заменён директивным (Ильиных, с. 94).

Так закончился сибирский нэп — без постановлений об отмене, без чрезвычайных мер, задолго до поездки Сталина. Частника задушили не запретом, а тарифами, налогами, кредитом и арестами «под другими предлогами»; кооперацию превратили в контору; цену назначали в Новосибирске и Москве. От нэпа у деревни осталось одно право — не продавать свой хлеб по чужой цене. Его она и использует в последний раз зимой 1927/28 года (гл. 5).

В те же годы по другую сторону Японского моря другая метрополия выкачивала хлеб из своей колонии рыночными, но не менее жёсткими средствами. После рисовых бунтов 1918 года японское генерал-губернаторство в Корее приняло в 1920 году план увеличения производства риса: орошение, новые сорта, кредиты землевладельцам. Производство выросло, но ещё быстрее вырос вывоз. Если в 1914–1918 годах из Кореи в Японию вывозили в среднем около полутора миллионов коку риса в год, то в 1924–1928 годах — около пяти с половиной миллионов. Корейские историки называют это «голодным экспортом»: потребление риса на душу в самой Корее за те же годы заметно упало, корейцы перешли на просо и ячмень, ввезённые из Маньчжурии, а сотни тысяч разорённых крестьян ушли на заработки в Японию и в ту же Маньчжурию. Колониальная рента не требует ни заградотрядов, ни трибуналов — достаточно того, чтобы цену и направление вывоза определял не тот, кто растит хлеб. Сибирь 1920-х годов отличалась от Кореи тем, что её хозяева называли себя рабоче-крестьянской властью.

Хлеб, масло и кооперация — таким был нэп для русской сибирской деревни. Для народов, которые жили в Сибири задолго до русских, двадцатые годы значили другое: для них это было время новых автономий, письменности и первых национальных школ — и время, когда решалось, кто будет распоряжаться их землями и промыслами. Об этом — следующая глава.

Глава 3. Народы Сибири в 1920-е