Советская Сибирь

1.4. Суд над эсерами

20 июня 1922 года в Колонном зале Дома союзов, где второй неделю шёл процесс над партией социалистов-революционеров, устроили митинг. В зал суда привели рабочих делегаций, ораторы требовали расстрела для всех подсудимых. Иностранные социалисты, приехавшие защищать подсудимых, — бельгиец Эмиль Вандервельде, немцы Теодор Либкнехт и Курт Розенфельд, — поняли, что своим присутствием только придают этому зрелищу вид правосудия, и объявили, что уходят из процесса. Уехать им не разрешили; они объявили голодовку и покинули страну лишь через сутки. Русским защитникам, тоже оставившим зал, сам уход поставили в вину (Морозов). Так начинался первый большой показательный процесс советской власти — суд не над отдельными людьми, а над партией, которая пять лет назад получила на выборах в Учредительное собрание больше голосов, чем любая другая.

В Сибири эта партия была не одной из многих, а главной. На выборах в Учредительное собрание эсеры получили в Сибири около трёх четвертей голосов, большевики — около десятой части (Гузаров, разд. 10). Эсерами были большинство депутатов Сибирской областной думы, министры Временного Сибирского правительства, вожди Политцентра, свергшего Колчака в Иркутске, многие кооператоры и земцы. Мы писали в прошлом томе, что областники были социалистами-регионалистами, близкими к эсерам (т. 4 серии, 9.4); в 1917–1918 годах сибирская автономия и демократический социализм были в Сибири почти одной программой. Именно эту программу в 1922 году судили в Москве.

На скамье подсудимых сидели тридцать четыре человека, разделённые на две группы. В первой — двадцать два члена ЦК и активиста, не признавших за собой вины: Абрам Гоц, Дмитрий Донской, Михаил Лихач, Евгения Ратнер, Владимир Тимофеев и другие. Во второй — двенадцать «раскаявшихся», бывших боевиков Григория Семёнова и Лидии Коноплёвой, которые обвиняли бывших товарищей в терроре и вооружённой борьбе против советской власти; их защищал Бухарин. Обвинение строилось на событиях 1918 года — Комуче, восстаниях, покушениях, — и на том, что партия не прекратила борьбы и после. К московскому процессу приобщили и сибирское дело: Флора Федоровича, бывшего председателя Политцентра, члена ЦК Льва Герштейна и других сибирских эсеров, арестованных в 1921 году по обвинению в подготовке восстания. Федоровичу на допросах говорили, что его расстреляют; Герштейн и Федорович заявили суду, что приписанная им программа подложна (Морозов).

7 августа 1922 года суд приговорил двенадцать подсудимых к расстрелу. На следующий день ВЦИК приостановил исполнение приговора с условием: если партия эсеров продолжит вооружённую борьбу, заговоры или террор, осуждённые будут расстреляны. Двенадцать человек стали заложниками за свою партию. Раскаявшихся из второй группы помиловали сразу. В 1924 году расстрел заменили пятью годами заключения, но на свободу осуждённые по-настоящему уже не вышли: тюрьмы и политизоляторы сменялись ссылками, а в 1937–1941 годах большинство из них погибли. Федорович, получивший по этому процессу десять лет, умер в оренбургской тюрьме в ноябре 1928 года (т. 4 серии, 23.5).

В самой Сибири к лету 1922 года судить уже почти некого было. Сибирский краевой комитет партии эсеров ещё в сентябре 1921 года рассылал по губерниям решения партийного совета, но после осеннего разгрома перебрался на территорию ДВР. К концу 1921 — началу 1922 года большинство губернских и городских эсеровских комитетов Сибири было разгромлено, а их руководители сидели в тюрьмах. Новосибирский историк Анатолий Добровольский, исследовавший эту историю по архивам Сиббюро, называет московский процесс решающим ударом по остаткам партии. Весной 1922 года при учреждениях появились «бюро содействия ГПУ», которые брали на учёт эсеров и меньшевиков в кооперации, профсоюзах и советских конторах; осведомительные письма Сиббюро того года рассказывают, как бывших и действующих эсеров выводили из правлений кооперативов и госпредприятий. Во второй половине 1923 года по всей стране прошли съезды бывших рядовых эсеров, массовые отречения и самороспуск организаций; к 1924 году эсеров в Сибири как партии не осталось (Добровольский). Евгений Колосов, историк сибирских эсеров и делегат Политцентра на переговорах с большевиками, в эти годы жил в Петрограде, водил экскурсии по Шлиссельбургу и Петропавловской крепости и в 1923 году выпустил книгу «Сибирь при Колчаке». 4 мая 1925 года его арестовали по обвинению в подпольной эсеровской работе и отправили на три года в Верхнеуральский политизолятор; дальше были Ташкент, Суздаль и Тобольск (Загороднюк). О том, чем это кончилось, мы расскажем в главе 14.

Меньшевиков убрали ещё раньше и тише: массовые аресты весной 1921 года, высылка части лидеров за границу в начале 1922-го, ссылки в Нарым и Туруханск. Сибирских меньшевиков было немного, но и они разделили общую судьбу. К середине 1920-х годов в стране не осталось ни одной легальной социалистической партии, кроме правящей.

Здесь важно сказать то, что легко потерять за подробностями. В прошлом томе мы объясняли поражения Сибири в 1918, 1919 и 1921 годах причинами экономическими и социальными: колония без заводов, тонкий слой местной интеллигенции, зависимость от чужих штыков (т. 4 серии, гл. 30). Эти причины действовали внутри Сибири. Но то, что после 1922 года в Сибири невозможно было даже легально выступить за демократический социализм — за выборную областную думу, за кооперацию без государственных правлений, за Советы с несколькими партиями, — решили не сибирская экономика и не сибирская деревня. Это решили в Москве, в Колонном зале и на заседаниях Политбюро. Путь областников был закрыт не потому, что сибиряки его отвергли: на последних свободных выборах они проголосовали именно за него. Он был закрыт извне, решением центра, который не оставил ни одной легальной двери для тех, кто думал иначе.

Партии судили как партии не только в Москве. 10 ноября 1924 года в Таллине начался «процесс 149-ти»: эстонская республика судила сразу почти полторы сотни коммунистов и профсоюзных активистов по обвинению в подготовке переворота. Одного из них, рабочего вожака Яана Томпа, который бросил в лицо суду, что не признаёт его, отдельно приговорили военно-полевым судом и расстреляли 14 ноября, на следующий день. Остальных приговорили к долгим срокам каторги, многих пожизненно. Через две недели, 1 декабря, коммунисты в самом деле попытались захватить Таллин, и после неудачи восстания в стране было введено военное положение. Буржуазная республика расправлялась с коммунистами так же, как коммунистическая власть с эсерами, — только эстонские подсудимые и в самом деле готовили восстание, а эсеровский ЦК в 1922 году давно уже не воевал. Одна мерка для всех: суд над партией за то, что она партия, остаётся расправой, кто бы его ни устраивал.

Когда последних эсеров и меньшевиков вывели из правлений и комитетов, власть объявила, что теперь можно «оживить» Советы. С этого оживления, с создания Сибирского края и с колонии американских рабочих в Кузбассе начинается следующий параграф.

1.5. Сибирский край и американские товарищи

3 декабря 1925 года в Новониколаевске, во Дворце Советов имени Ленина, открылся Первый Сибирский краевой съезд Советов. Сибревком отчитался и сложил полномочия. В резолюции по его докладу съезд записал, что Сибревком построил снизу доверху «нормальную цепь органов Советской власти» и вручил её «высшему хозяину края — съезду Советов». Председателем нового Сибирского краевого исполкома избрали Роберта Эйхе, латышского рабочего-слесаря и большевика с 1905 года; он останется на этом посту, пока существует край, до 1930 года. Тот же съезд переименовал Новониколаевск в Новосибирск (т. 4 ИС, с. 215). Вместо пяти губерний и тридцати восьми уездов край поделили на шестнадцать округов и одну автономную область (т. 4 ИС, с. 214). Чрезвычайный орган, о котором мы рассказывали в 1.1, уступил место обычному — с выборами, съездом и исполкомом. Посмотрим, насколько обычным оно было.

Перемены начались с партии. 3 октября 1923 года Политбюро решило заменить назначаемое Сиббюро выборным краевым комитетом, и 11 мая 1924 года Сибирская партийная конференция впервые его избрала; секретарём стал Станислав Косиор. Но выборы эти были особого рода. Пленум крайкома переизбирали на конференциях по заранее составленным спискам; в него входили партийные работники, рекомендованные ЦК, руководители общесибирских ведомств и секретари губкомов. Бюро формально избирал пленум, но его членов заранее рекомендовал ЦК, а сам пленум, как пишут современные исследователи, в основном узаконивал решения узкой группы членов бюро (статья «Сибирский краевой комитет ВКП(б)», БРЭ). Косиор в январе 1926 года уехал на Украину; в феврале 1926-го первым секретарём стал Сергей Сырцов, до того заведовавший отделом в аппарате ЦК в Москве. В мае 1929 года его забрали в Москву председателем Совнаркома РСФСР, а на его место пришёл Эйхе. Выборный крайком отличался от назначенного Сиббюро процедурой, но не тем, откуда приходили и куда уходили его руководители.

Потом настала очередь Советов. Осенью 1924 года в Сибири на выборы в сельсоветы пришло меньше трети избирателей, а женщин — меньше десятой части. В те же месяцы, в августе 1924 года, в Грузии вспыхнуло крестьянское восстание, и партия заговорила о том, что нужно «повернуться лицом к деревне». ВЦИК назначил перевыборы везде, где голосовало меньше 35% избирателей. В феврале — марте 1925 года выборы в Сибирском крае прошли заново, и теперь к ним готовились иначе: на собраниях сельсоветы отчитывались, избиратели критиковали их работу, давали наказы новым депутатам и отводили кандидатов, которым не доверяли. Явка выросла до 50,2%, женщин — с 9,2 до 25,1%. Сибкрайком телеграфировал в ЦК, что в новых сельсоветах середняков 73%, бедняков 20%, кулаков лишь 3%, и беспартийных стало заметно больше (т. 4 ИС, с. 213–214).

Сельская Сибирь действительно оживилась: впервые с 1919 года люди на сходе могли сказать председателю, что о нём думают, и иногда даже заменить его. Но проверим и эти Советы четырьмя вопросами (0.3). Кто давал им полномочия? Избиратели — но из избирателей заранее вычеркнули тех, кого партия считала чужими, а единственной разрешённой партией была правящая. На какой срок и для какой задачи? На год, для сбора налогов, учёта и исполнения распоряжений сверху. Кто контролировал их работу? Райком и окружком, а не собрание: даже собственного бюджета у сельсоветов почти не было — по всему краю в 1926/27 году он был у 245 сельсоветов, к 1928/29 году у 1464 (т. 4 ИС, с. 241). Кто мог их отозвать? Формально — избиратели; на деле — тот, кто назначал выборы, проверял списки и утверждал председателей. Сибирские Советы 1925 года были живее Советов 1922-го, но оставались Советами без власти: решения принимались в партийных комитетах, а Совет их исполнял.

Тех, кому голосовать не полагалось, называли лишенцами. Конституция 1918 года перечисляла семь категорий людей, лишённых избирательных прав: нанимавших работников ради прибыли, живших на нетрудовой доход, торговцев и посредников, служителей культа, бывших полицейских и жандармов, а также душевнобольных и осуждённых. Лишение голоса скоро потянуло за собой остальное: лишенцы платили повышенные налоги, их дети с трудом попадали в школы второй ступени и вузы, их последними обеспечивали жильём и работой. Список составляла местная избирательная комиссия, и от её воли зависело многое; восстановить права можно было по ходатайству, но удавалось это немногим — в деревне хуже, чем в городе (Москаленская). В 1925 году лишенцев в Сибири было ещё сравнительно немного. К перевыборам 1929 года их стало около 166 тысяч, или 4,3% всех избирателей края (т. 4 ИС, с. 241). Эти списки и станут готовой картотекой для раскулачивания (гл. 6–8).

В те же годы, когда сибирские Советы учились отчитываться перед избирателями, в Кузбассе шёл опыт куда более смелый. На окраине Щегловска, будущего Кемерова, работала Автономная индустриальная колония «Кузбасс» — сотни иностранных рабочих, приехавших строить социализм своими руками. Задумали её голландский инженер-гидротехник Себальд Рутгерс, левый социал-демократ, ставший коммунистом, и американцы: основатель «Индустриальных рабочих мира» Билл Хейвуд, бежавший в Советскую Россию от тюремного срока, и Герберт Калверт, участник социалистической колонии Льяно-дель-Рио в Калифорнии. 22 июня 1921 года Совет труда и обороны признал желательным, чтобы американские рабочие группы сами управляли переданными им предприятиями. Ленин поддерживал проект, хотя и сомневался в нём: в письмах он называл расходы большими, а руководителей — людьми рискованными. В конце 1921 года СТО подписал с американской группой договор (Штырбул).

Условия были суровыми. Колония получила Кемеровский рудник, недостроенный коксохимический завод и десять тысяч гектаров земли под ферму; она обязалась восстановить предприятия, купить оборудование за границей и обходиться без денег из советского бюджета — хотя на первые нужды государство всё же выделило шестьсот тысяч рублей золотом. Каждый колонист вносил триста долларов на дорогу и закупки, обязывался проработать не меньше двух лет и, приехав, подписывал бумагу, что знает о предстоящих лишениях. Ехали с запасом продуктов на несколько месяцев, некоторые семьи везли с собой цветы в горшках и домашних животных. С января 1922 по декабрь 1923 года в колонию прибыли 566 иностранцев, а всего за годы её существования — около 750 рабочих и специалистов примерно тридцати национальностей: американцы, финны, немцы, югославы, голландцы. Рядом с ними работали около пяти тысяч русских шахтёров (Штырбул; Баринова).

Первые месяцы жили коммуной: еду, лекарства и вещи делили поровну, за работу не платили. Финны построили большой деревянный дом-коммуну на двести пятьдесят жильцов. Но очень скоро в колонии столкнулись два понимания рабочего социализма. Члены IWW, которых среди колонистов было около двухсот пятидесяти, стояли за «промышленную демократию»: решения принимает собрание рабочих, единоначалия нет, заработок уравнительный, а сдельщина — враг. В 1921–1922 годах колонией по поручению СТО руководил Владимир Шатов, анархо-синдикалист, знакомый читателю по прошлому тому (т. 4 серии, гл. 21). Рутгерс и ячейка американских большевиков, в которой было семьдесят три человека, считали иначе. В письме Ленину в октябре 1922 года Рутгерс предупреждал, что вера в способность массовых собраний и комиссий управлять производством опасна, и требовал прежде всего учить и удерживать квалифицированных рабочих. СТО и Рабкрин ввели сдельщину; уобблиз сопротивлялись. Спорили и о профсоюзах: колонисты хотели своих, большевики — вступления в советские; сошлись на том, что члены IWW какое-то время участвуют в профсоюзной работе, не вступая в союзы. В Профинтерне всерьёз опасались, что Кузбасс станет оплотом анархо-синдикализма. Омский историк Анатолий Штырбул, лучше всех изучивший колонию, называет этот спор нормальной борьбой идей, которая не мешала совместной работе, — но борьбой неравной, потому что за коммунистами стоял государственный аппарат (Штырбул). К середине 1920-х годов колонией управлял Рутгерс, а первоначальные коммунные порядки сменились заработной платой с семнадцатью разрядами.

При этом колония работала, и работала хорошо. Добыча на Кемеровском руднике выросла с девяти тысяч тонн в феврале до двенадцати тысяч тонн в августе 1923 года; комиссия СТО признала, что производительность труда здесь выше, чем на шахтах государственного треста «Кузбасстрест». 2 марта 1924 года колонисты пустили Кемеровский коксохимический завод — тот самый, вокруг которого потом вырос город Кемерово. В 1924 году колонии передали Кольчугинский, Прокопьевский и Киселёвский рудники. Колонисты завели механизированную ферму, построили первую в городе электростанцию, дававшую свет не только шахте, но и жилым домам, открыли библиотеку, театральный кружок и кинематограф. Голландский архитектор Йоханнес ван Логем построил на Красной Горке кирпичные дома с водопроводом и уборными — первые в Сибири дома в духе западного функционализма; часть их стоит до сих пор. Библиотекарь из Нью-Йорка Рут Кеннел вела дневник колонии, по которому сегодня восстанавливают её быт (Штырбул; Баринова).

Конец пришёл не из-за неудачи, а из-за успеха государственного плана. 22 декабря 1926 года СТО расторг договор с колонией, и её предприятия перешли в общий государственный трест. Особый статус — автономия, иностранные рабочие с собственными собраниями, право решать хоть что-то самим — не вписывался в хозяйство, которое готовилось к пятилетке. Колонисты начали разъезжаться; к 1931 году в Кузбассе их оставалось двадцать пять. Хейвуд умер в Москве в 1928 году, часть его праха похоронили у Кремлёвской стены. Шатова арестовали в 1937 году, он погиб в заключении. Рутгерс уехал домой и до конца жизни говорил, что эксперимент удался. О вкладе колонии в индустриализацию Кузбасса мы ещё вспомним в главе 12.

Для нашей книги история колонии важна не экзотикой. Иностранные рабочие несколько лет могли делать то, чего не могли сибиряки: выбирать, спорить на собраниях, держаться своих организаций, не вступая в государственные. Им это позволяли, потому что они были иностранцами, привозили доллары и технику, и потому что Москве нужен был кокс. Русским шахтёрам, работавшим рядом, никто такой автономии не предлагал. Кемеровская колония показала, что рабочее самоуправление в Сибири возможно и производительно; её ликвидация показала, кто решал, где ему быть позволено.

Регион, получивший самоуправление и потерявший его по воле центра, был в те же годы и на другом конце Европы. С 1914 года четыре каталонские провинции объединялись в Мансомунитат — выборный союз провинциальных депутаций, который строил дороги и телефонные линии, открывал школы, библиотеки и техникумы и вёл дела по-каталонски. 13 сентября 1923 года генерал Мигель Примо де Ривера, капитан-генерал Каталонии, совершил в Барселоне военный переворот. В январе 1924 года выборное руководство Мансомунитата сменили назначенцами, а 20 марта 1925 года Провинциальный статут упразднил его совсем; каталанский язык вытеснили из учреждений и школ. В Испании регион лишили самоуправления, которое у него было. В Сибири в те же месяцы создавали край, у которого самоуправления не было с 1918 года, и называли это наделением полномочиями «высшего хозяина края».

Хозяином края на деле был тот, кто распоряжался сибирским хлебом. Именно ради хлеба власть и «повернулась лицом к деревне», и именно хлеб, масло и кооперация определяли, как жила Сибирь при нэпе. Об этом — следующая глава.

Глава 2. Нэп в сибирской деревне