- -
- 100%
- +
Пройдя в вагон, где ехали чеченцы, Алексей уже повторно изложил свою просьбу их старшему офицеру, уловил и его удивление, но виду не подал.
Начальник «чеченской» команды располагался вместе с проводником, дверь купе была постоянно открыта, даже ночью, чтобы иметь возможность контролировать своих беспокойных пассажиров. Алексея он уже знал и дал разрешение. Чижов примерно помнил окно, откуда говорил тот неприятный чеченец, и быстро прошел туда, не обращая внимания на несколько удивленные взгляды пассажиров. Сюда посторонние не заходили. В этом вагоне было заметно грязнее и шумнее. На полу валялись обертки от печенья и конфет, окурки и прочий мусор, который нужно относить в тамбур, а ведь для этого надо вставать и тащиться через весь вагон. Если у Чижова порядок поддерживал дневальный, используя для этого в основном уговоры вроде «Не сорите, братва, мне же убирать за вами», и тщательно следил за тем, как выполняются его просьбы, то у чеченцев дневальных попросту не было. Никто ни за кем убирать не собирался, начальник команды, ингуш по национальности, прекрасно понимал ситуацию, никого не напрягал, и проводник раз в день неспешно собирал мусор, а то и нет, справедливо рассудив, что порядок можно навести и после прибытия эшелона.
Алексей узнал эти глаза сразу. Человек шесть или семь заняли нижние полки в купе и увлеченно играли в карты, шумели и смеялись, и чеченец с неприятными глазами сидел прямо напротив остановившегося в проходе Чижова. Вот он поднял голову. Сначала просто посмотреть, кто это, принял его за своего земляка и глянул безразлично. Потом удивился, наконец вспомнил и понял.
– Давай сюда, – и он помахал раскрытой ладонью к себе. Видимо, он решил, что этот наглый русский одумался и выполнил его распоряжение. А раз так, то и наказывать его не будет...
Тут пришла его очередь ходить, он бросил карту на столик, оторвался от карт и, увидев, что русский стоит неподвижно и в руках у него ничего нет, раздраженно спросил:
– Ты не купил, что ли?
Остальные игроки повернули головы и несколько удивленно, пока еще без агрессии, посмотрели на застывшего в проходе русского. Все сразу замолчали.
– Это ты собрался меня насиловать, а? – спросил Чижов звенящим голосом, боясь только одного – чтобы у него не сорвалось дыхание от злости, глядя на бритоголового в упор и уже ничего не видя, кроме его глаз.
Чеченец вскочил. Тон Алексея был явным вызовом, и парень с неприятными глазами не мог, если б даже захотел, оставить это без последствий. Его земляки ему этого не простят. Тоже ничего вокруг не видя от мгновенно вспыхнувшей ярости, он попытался броситься на Алексея, но невероятная теснота плацкартного купе, забитого игроками, помешала ему это сделать. До остальных наконец дошло, что русский пришел на разборки к ним, в их вагон, разговаривает дерзко и готов драться. Два человека, сидевшие с краю столика, бросились с двух сторон на Алексея. Чижов уже успел убедиться в невероятной сплоченности чеченцев, их агрессивности и ожидал чего-то похожего. Зрение его, реакция и восприятие происходящего значительно обострились.
Отступив на шаг, Алексей, пять лет прозанимавшийся боксом, четко направил свой левый кулак в челюсть напавшего слева, одновременно с ударом резко выдохнул носом, удачно попал в подбородок и, не глядя на рухнувшего противника, развернулся вправо, готовясь встретить другого врага. Он и встретил его правым прямым в солнечное сплетение, совместив удар с шагом навстречу. И почувствовал, как прогнулась под кулаком грудная клетка. Эти двое сразу вырубленных нападавших дали Алексею несколько секунд форы в тесноте вагона и на мгновение шокировали всех остальных. Но только на мгновение.
Поднялась невероятная шумиха. Все что-то громко кричали по-чеченски. Весь вагон сбегался к месту событий, чеченцы теснились и толкались в узком проходе. Мелькали чьи-то руки, искаженные яростью и злобой глаза, все мешали друг другу, стараясь дотянуться до наглого русского. Теперь он уже только защищался, выбрасывая руки в прямых ударах и целясь в подбородок. Сначала для Чижова дело облегчалось тем, что остальные пассажиры, не видевшие начало драки, решили, что сцепились их земляки, и принялись оттаскивать от него нападавших. Алексею разбили губу, хорошо заехали под глаз, но серьезного удара пока он не пропустил. Но вот произошло то, чего опасается любой боксер. Его правую руку мощно потянули на себя, затем последовал захват за шею... Броска, правда, не провели – пространства не хватило, – Чижова повернули вокруг своей оси и притиснули к окну, закрывая спиной от нападавших. Пару раз его ударили ногой сзади, целя в пах, и он прижался к стенке вагона, защищая уязвимое место. Алексей дернулся раз, другой, но его держали крепко, он начал уже задыхаться, левой рукой пытаясь ослабить давление на горло, но самое паршивое было то, что он ничего уже не видел – весь обзор закрывало чье-то тело, прижавшее его к окну.
Тот, кто его держал, что-то начал выкрикивать на чеченском, несколько раз отпихнул кого-то, и вдруг, перекрывая весь этот шум и гам, крики и вопли, в замкнутом пространстве вагона невероятно резко и оглушительно ударил выстрел. В моментально наступившей тишине слышался только перестук колес. Алексея наконец отпустили, он выпрямился и первым делом посмотрел туда, откуда раздался выстрел. В дверях вагона стоял Рутников с пистолетом в полусогнутой руке. Ствол он не опустил.
– Всем оставаться на своих местах, – жестким, тихим страшным голосом проговорил он. – Кто дернется, стреляю.
Он явно никого не пугал, и по нему было видно, что он готов привести свою угрозу в действие. По эшелону уже ходили слухи о каком-то поезде с призывниками с Северного Кавказа, которые просто выбросили из вагонов всех офицеров и разошлись по домам, забравшись на далекие и недоступные горные кошары. Слухи это были или нет, но Рутников явно не хотел, чтобы такое же произошло с ним и с подчиненной ему командой. То, что он готов выстрелить, ощущалось всеми, чувствовалась решимость офицера навести порядок любым способом, вплоть до убийства. Все молчали. Сейчас все решал этот невысокий плотный мужик с леденящим холодом в глазах.
– А ты иди сюда, – и он пальцем поманил Чижова к себе.
Стоявший за спиной Рутникова офицер-ингуш добавил несколько слов на чеченском, видимо дублируя слова начальника команды. Руку он держал на кобуре. Алексей двинулся по проходу. Все молча со злобой смотрели на него, но никто не делал попыток его задержать. Пройдя пару шагов по коридору, Чижов обернулся. У окна стоял Рамазан. Это он прижал Алексея к окну и не давал избивать его. «Ну, конечно», – усмехнулся про себя Чижов.
– Салам, – Алексей развернулся, подошел, протянул руку, затем потрогал начавший распухать глаз. – Я тебя не видел сегодня, решил зайти узнать, как ты здесь. Да заодно с твоими земляками познакомился. – Он облизнул разбитую губу и оглянулся.
– Ваалейкум ассалам, – отозвался Рамазан, отвечая на рукопожатие. – У меня все хорошо, приболел немного, хотел поспать, да ты разбудил. – Стоящие рядом чеченцы невольно усмехнулись и переглянулись. – Ты иди, иди, а то у него в пистолете патроны закончатся, – и он кивнул головой на старшего лейтенанта.
Атмосфера сразу же разрядилась. Раздался чей-то выкрик на чеченском, потом еще один, и начался общий хохот. Рамазан тоже улыбнулся и подтолкнул Чижова к дверям. Тот быстро зашагал по проходу и в общем шуме голосов услышал:
– Эй, русский, увидимся.
Алексей замедлил шаг и, не поворачивая головы, ответил:
– Конечно. – Он знал, кто сказал это.
* * *– Ну ты наделал делов – И Рутников покачал головой, когда Алексей изложил ему причины произошедшего. – Хорошо еще, что я слышал, как ты разговаривал с этим... и решил на всякий случай посмотреть, как ты там будешь больного проведывать... И стрелял в окно, хорошо, что открыто было... Ладно. Следовало бы наказать тебя за это... Ну да хрен с ним. И чтоб подобного больше не повторилось! – Он строго посмотрел на Чижова. – Не хватает мне еще ЧП в пути следования! От обязанностей старшего я тебя освобождаю. Будешь в вагоне сидеть. Все, иди!
Алексей молча встал и вышел, чувствуя, как набухает под глазом огромный синяк.
Он лежал на своей полке, заложив руки за голову и глядя в потолок. Его тронул за локоть Виталик и испуганно проговорил:
– Там тебя к окну зовет этот... ну, с которым ты дрался, что ли...
Поезд стоял на очередной станции. Алексей не спеша поднялся и подошел к полуопущенному окну. На перроне стоял Рамазан.
– Эй, салам! – крикнул он и помахал рукой. – Как ты?
– Нормально, – улыбнулся Алексей.
– Я вижу! – засмеялся чеченец, показывая пальцем на синяк под глазом Чижова. Потом улыбка исчезла, он стал серьезным, понизил голос и заговорил: – Больше так не делай. Ты унизил Арби тем, что пришел к нему на разборки и ударил двух моих земляков. Все это видели. Скажи своему офицеру, чтоб держал тебя подальше от наших... Хотя лично у меня к тебе претензий нет, ты мне нравишься. – Он оглянулся на свой вагон, помолчал, усмехнулся и добавил: – Ты показал себя мужчиной. Жаль, что ты не чеченец...
Затем он улыбнулся, помахал рукой и побежал к вокзалу, торопясь успеть в станционный буфет. Алексей проводил его глазами, снова лег и задумался. Предупреждение Рамазана не было простой угрозой. Чижов вырос на Кавказе и прекрасно разбирался во взаимоотношениях кавказских мужчин. Там национальность значения не имела, либо ты ведешь себя как человек, либо нет. Разборка с чеченцем еще не закончена, о чем его и предупредил Рамазан. И зачем только черт понес его в этот вагон... Можно было сделать вид, что ничего не произошло, но Алексей знал, что потом он не спал бы несколько суток от обиды и унижения.
Хоть Чижов и был прав на все сто процентов перед любым мальчишеским судом, чеченцы подобного поведения ему не простят. Просто потому, что они чеченцы. Именно эта национальность на Кавказе противопоставляет себя всем остальным. Только они – люди. Остальные никто. А ведь в следующий раз может и не повезти в драке с численно превосходящим противником. А быть избитым и зарабатывать себе травмы и переломы Алексею не хотелось. Сегодня все прошло удачно, и он отделался ерундой.
* * *Через четверо суток новобранцы прибыли в Соликамск, их пересадили в «Уралы», и огромные машины, крытые брезентом, двинулись на север по льду замерзших рек, так хорошо заменявших дороги зимой в непроходимой тайте. Молодые ребята с юга России с удивлением увидели занесенный двухметровым слоем снега лес в ноябре месяце. Для них ноябрь дома – это холодные дожди днем и заморозки по ночам. А на Северном Урале была уже глубокая зима. Обледеневший брезент кузова продувался холодным режущим ветром, и призывники невольно жались друг к другу, стараясь подольше сохранить тепло своих тел. Чижову не повезло. Он, как один из самых рослых, стоял первым при посадке в кузов, и его место оказалось у самой кабины.
Было около двадцати градусов мороза. Из неплотно зашнурованного брезентового окна ощутимо веяло холодом. Старенькая телогрейка и облезлая шапка практически не спасали от режущего морозного ветра. Вся левая часть тела Алексея медленно превращалась в огромную ледышку. Он уже понял, что доехать и не заболеть не получится. Так отчаянно он еще не мерз. В пустой голове мыслей не было, только б выдержать эту невыносимую тряску и собачий холод.
– Э! – вдруг услышал он совсем рядом с ним голос. – Ну-ка дай мне мою сумку. Да ноги убери!
Чижов поднял голову. Рослый чеченец, сидевший напротив него, повернул голову к своему соседу русскому и проговорил эти слова прямо ему в ухо. Тот зашевелился, нагнулся и вытащил из под деревянной скамьи большую черную сумку. Алексей безучастно смотрел. Сам чеченец был одет довольно тепло. Просторная черная кожаная куртка с мехом, широкие теплые штаны и полусапожки с выглядывавшими из них серыми вязаными шерстяными носками позволяли ему легче переносить холод, хотя и ему было, безусловно, не жарко. Вытащив правую руку из теплой перчатки, чеченец рывком расстегнул «молнию» на сумке, вытащил оттуда безрукавку из овчины и пару шерстяных носков и бросил их на колени Алексею.
– Надевай. А то совсем замерз, я вижу. Я-то знал, куда еду, у меня двоюродная тетя в военкомате работает, успела предупредить, вот матушка и дала... Давай! – И он мотнул головой снизу вверх. – Да не сомневайся! – добавил он, заметив колебания Чижова – Это все чистое, я еще не надевал. Давай, – повторил он и надел перчатку обратно.
Алексей долго не раздумывал. Стиснув зубы, он непослушными руками быстро расстегнул телогрейку, надел теплую овчину на рубашку и так же быстро натянул носки. Застегнулся, опять сжался, согреваясь, и только потом сообразил.
– Благодарю, – произнес он непослушными губами и кивнул головой.
«Странный какой-то чеченец – пронеслось у него в голове. – Свои вещи мне дал... Хотя я бы тоже так сделал, но ведь я – это я, а это кто... Все-таки есть среди них и нормальные».
Чеченец кивнул в ответ:
– Кюри меня зовут... – Он помолчал. – Арби все хотел тебя увидеть, но Рамазан пока запретил. Потом разберетесь, говорит, – он усмехнулся непослушными губами. – А ты не очкун, молодец... Хотя тогда в вагоне я до тебя не дотянулся, не получилось... – И он ухмыльнулся. – Ну, потом побазарим, а щас доехать надо на этом б...дском морозе...
Алексей в ответ промолчал. Действительно, в этот момент было не до разборок.
* * *По прибытии в бригаду будущих солдат поселили в отдельное помещение, распределили по учебным взводам, назначили сержантов, и начался курс молодого бойца. Во внутренние войска традиционно призывали очень много нерусских, чтобы свести к минимуму возможность контакта с осужденным элементом. Киргиз из горного кишлака, начавший осваивать русский язык только в армии, намного легче выстрелит в русского заключенного, чем это сделает русский солдат, и будет гораздо строже осуществлять надзорные функции. Разность менталитета, языка и веры позволяли долгое время изолировать солдат от осужденных и сводили к минимуму возможность любого контакта. Все эти особенности учитывались командованием, и в бригаде внутренних войск МВД по Северному Уралу звучала азербайджанская, казахская, украинская, молдавская речь, а также присутствовали практически все языки Северного Кавказа. Русских было очень мало, и в основном они занимали сержантские должности. Присутствовала и дедовщина, но в учебном батальоне таких отношений не существовало, так как все призвались одновременно, а вот в строевых частях ее хватало в избытке. Но был еще один вид неуставных взаимоотношений – это землячество.
Мощная поддержка земляков позволяла выжить и сохранить достоинство и здоровье, что было очень важно для молодых солдат в непривычных условиях. Особенно этим отличались призывы с Северного Кавказа и особенно чеченцы. Они были невероятно сплочены, дружны и готовы были драться со всем светом за своего земляка, а также отличались жестокостью в разборках. Все это ставило их в особое положение, и по окончании КМБ северокавказцев старались разбросать по батальонам бригады для дальнейшего прохождения службы, никогда не сводя вместе более трех человек.
Как-то раз на занятиях по строевой подготовке на плацу бригады занимались несколько учебных взводов. Если два взвода сходились на встречном направлении, кто-нибудь из сержантов подавал команду: «Взвод, правое (или левое) плечо вперед!», и подразделения благополучно расходились, не мешая друг другу.
И в этот раз взвод, составленный из чеченцев, должен был выполнить такую команду. Но тридцать восемь человек, не сговариваясь, продолжили свое движение прямо, не обращая внимания на тревожные выкрики своего сержанта. Они шли прямо на взвод Алексея, не сбавляя шаг, и было ясно, что сворачивать они не намерены. Еще бы чеченцы кому-нибудь уступили!
– В сторону, суки! – негромко сказал кто-то в первой шеренге.
Алексей шел во второй шеренге своего взвода. Кровь бросилась ему в лицо. То, что он услышал, было обращение к русским и остальным, кто не был чеченцем. Стиснув зубы, он пошел прямо. Кулаки его сжались, дыхание участилось, глаза застлало пеленой. В глубине души он понимал, что делает глупость, проще было уступить – было понятно, что драки не миновать и что в этот раз его изобьют весьма качественно, – и спиной ощущал, как мгновенно распался его взвод, солдаты шарахнулись влево и вправо, не желая ввязываться в драку из-за ерунды и уступая дорогу. Вот ему осталось три шага, два, один... Он уже видел полные злобы глаза – чеченцы заводились моментально – и, автоматически вскинув кулаки к подбородку, шагнул на расстояние удара. За секунду до этого раздался выкрик на чеченском, но Чижов уже ничего не слышал, уши заложило, тело дрожало от напряжения, и он выбросил вперед правый кулак, целя в подбородок ближайшего к нему противника, но не попал. Чтобы хорошо ударить прямой правой с ходу, надо вложить в удар вес своего тела и еще подшагнуть ногой, совмещая в одном движении скорость выброшенной руки и движение бедра. Но на плацу, хоть и ежедневно очищаемом от снега, было скользко, и нога Алексея просто пробуксовала, так хорошо и не оттолкнувшись. Он нелепо взмахнул руками, потерял равновесие и упал на бок. «Ну вот и все, – мелькнула мысль. – Сейчас забьют ногами. Идиот...» Невероятно быстро подогнув ноги под себя, он оттолкнулся руками от промороженного бетона, выпрямился и снова упал, на этот раз сбитый умелой подсечкой. Лиц вокруг себя он уже не различал, единственной его мыслью было удержаться на ногах и хотя бы пару раз кого то ударить... Перекатившись вперед через голову, он попытался подняться, использую инерцию движения, вскочил, но кто-то бросился на него сзади, навалился всем телом, сбил на землю и взял руку на болевой прием. Замерший от боли, прижатый лицом к бетону, Алексей обреченно дернулся пару раз, но руку подвернули еще сильнее, и он в отчаянии и ярости закрыл глаза, ожидая безжалостных ударов ногами. Но никто его не бил, и к нему после всплеска адреналина вернулся слух. Вокруг громко смеялись, что-то кричали на чеченском. Кто-то громко сказал по-русски:
– Ну все, хватит, отпусти его, офицеры увидят.
Алексея грубо взяли за подвернутую руку и сильно потянули вверх. Он невольно выпрямился, стиснув зубы от боли, и огляделся. Его окружили чеченцы, что-то говорили, кто-то смеялся, их резкие голоса громко звучали в морозном воздухе. Рядом суетились сержанты, пытаясь навести порядок, а на расстоянии десятка метров столпились солдаты его взвода и испуганно смотрели на него.
Опять раздался резкий гортанный голос, произносивший слова на чужом языке, и Чижова освободили от захвата, резко толкнув вперед.
Он хмуро огляделся, морщась и разминая поврежденную руку. К нему сквозь кольцо чеченцев, которые окружили его, протолкался Рамазан. Сначала Алексей не узнал его. Одинаковая форма делала всех похожими друг на друга, и они давно не виделись.
– Алексей! – проговорил, улыбаясь, чеченец. – Ну сколько я могу защищать тебя? Почему ты все время лезешь с нами драться? Не мог в сторону отойти, как вот эти? – и Рамазан презрительно мотнул в сторону разбежавшегося по сторонам взвода Алексея.
– Не мог, – угрюмо произнес Чижов. – Я не сука.
Рамазан усмехнулся.
– Ты? – громко спросил другой крупный плотный чеченец, стоявший рядом с Рамазаном.
Алексей присмотрелся. Он узнал того парня, который отдал ему теплые вещи, когда он так отчаянно мерз в кузове «Урала».
– Ты не сука, это точно! – громко подтвердил тот и улыбнулся. – Я первый раз такого дерзкого русского вижу, а, Рамазан?
– Я тоже, – ответил Рамазан и похлопал Алексея по плечу. – Ладно, как-нибудь увидимся еще. Ты бы зашел ко мне, что ли...
Его темные глаза смотрели на Алексея и улыбались. Чижов невольно улыбнулся в ответ.
– Строиться, строиться! – громко прозвучало в морозном воздухе. Это сержанты торопились развести учебные команды в стороны, пока на плацу не появились офицеры.
– Иди, ты пока свободен, русский, – сказали ему в ухо.
Алексей обернулся. Его враг, Арби, парень с неприятными глазами, в упор смотрел на него.
– Я всегда свободен, – морщась и растирая поврежденную руку, ответил Алексей, развернулся и пошел к своим ребятам.
* * *Через три месяца пятьдесят два человека из Ныробской бригады внутренних войск МВД СССР по Северному Уралу отправились в сержантскую учебную школу, которая располагалась в Астрахани. В который раз Чижов подивился расточительности государства. Зачем везти так далеко солдат с Урала, если можно организовать «учебку» в собственном военном округе? Но у командования были свои расчеты, и теперь Алексей с удовольствием часами глядел на менявшийся пейзаж за окном вагона. Постепенно заканчивались огромные лесные таежные массивы, уступая место березе, лиственнице и другим видам флоры, более привычным глазу человека, выросшему на юге России. За время пребывания на Урале, в резко континентальном климате, у него начались проблемы со здоровьем. Нет, он ничем не болел, только на коже стали появляться долго не заживающие гнойные ранки. Они причиняли мучительную боль, особенно если находились на местах сгибов. «Это климат здесь такой, – равнодушно объяснил ему врач в военной форме, когда Алексей, встревоженный непонятными болячками, пришел к нему на прием. – Вот тебе мазь и пластырь, смазывай два раза в день». – «И пройдет?» – обрадованно спросил Алексей, ничуть не сомневаясь в ответе. «Ну конечно! – заверил его врач. – Но только после «дембеля». Следующий!»
Теперь молодой солдат надеялся, что все-таки в более теплом климате эти неприятности исчезнут.
Вместе с Чижовым в «учебку» ехали Рамазан, Кюри и тот самый неприятный Арби. С остальными солдатами в вагоне Алексей как-то не сошелся, он не поддерживал их разговоры, все время крутившиеся вокруг выпивки и бесконечных воспоминаний о том, как кто-то кого-то когда-то трахал. Чижов, который вообще не пил до армии и редко курил, никак не мог понять эту ностальгию по «хорошим» временам. Во время пути делать было нечего, и солдаты бесконечно трепались о прежней жизни. Алексей в основном общался с Рамазаном и Кюри. Арби он старался не замечать и не разговаривать с ним. Тот платил ему тем же.
Ближе познакомившись с чеченцами, Алексей начал менять свое мнение о них. Эти двое оказались вполне обычными и нормальными ребятами, веселые, с юмором, но одновременно жестокие и равнодушные к чужой боли. Это проглядывало в их поведении и отношении к другим солдатам. Со всеми остальными чеченцы обращались надменно и всегда в приказном тоне («сходи туда, быстро принеси это...»). Все прекрасно помнили об их характере и привычке все решать кулаками и поэтому нехотя повиновались. Имея от природы аналитический склад ума, Алексей пришел к выводу, что такие черты характера свойственны маленькому народу, который отчаянно боролся за свое выживание. «Хотя тогда почему чукчи не такие воинственные, как эти?.. Тоже вроде немногочисленные...» В конце концов он запутался и махнул рукой на эти размышления. Как-то спросил об этом у Рамазана (Арби в это время спал на верхней полке, без его присутствия Алексей чувствовал себя гораздо свободнее):
– Вот скажи, Рамазан, только честно...
– Говори, Алексей, – Рамазан нарезал маленьким ножиком колбасу и хлеб к чаю. Это была невиданная роскошь для солдата, но у чеченцев деньги были всегда.
– Я вот смотрю на вас...
– И мы на тебя тоже смотрим! – засмеялся Кюри, раскладывая хорошие шоколадные конфеты на маленьком столике. Краем глаза Чижов заметил несколько голодных взглядов, брошенных на это угощение, но попросить конфеты никто не решался. Чеченцы, казалось, ничего не замечали; им даже в голову не пришло угостить еще кого-то.
Всем солдатам в дорогу выдали сухой паек. В первый же вечер в дороге Алексей тоскливо разорвал картонную упаковку и приготовился вскрыть консервные банки. К нему подскочил запыхавшийся солдат:
– Ты Алексей, что ли?
– Ну я, – хмуро ответил Чижов, быстро соображая, кому он понадобился и кто его ищет. Если бы он был нужен старшему команды, тот бы назвал его по фамилии.
– Там... это... чеченцы тебя ищут! – выпалил солдат и с жалостью оглядел Алексея. – Сказали, чтобы зашел к ним...
Алексей кивнул головой, забросил банки в вещмешок и поднялся.
– Пойдем, покажешь
Солдат удивленно осмотрел его еще раз, пожал плечами и проговорил:
– Они там бабки у всех отбирают, карманы выворачивают... Свои деньги лучше здесь оставь. – Всем перед отправкой выдали солдатскую зарплату, целых семь рублей.
Алексей подтолкнул жалостливого советчика вперед и пошел вслед за ним.
– О, Алексей, проходи! – искренне приветствовал его Рамазан, когда Чижов заглянул в их плацкартное купе. Алексей знал, что он тоже отправлен в сержантскую школу, видел его на погрузке, заметил также Кюри и Арби. Тогда Рамазан помахал ему рукой, и Алексей сам бы отправился искать приятеля в соседнем вагоне, но присутствие Арби раздражало его, и он решил не навязываться.